Диагноз: агапэ

«Я хочу повеситься Луна, улыбка, лестница Забыть

Два кровавых месяца Столько мин и пострадавших Буду висеть, молчать и любить».

Земфира Рамазанова.

             К половине девятого вечера в кабинете Антона Андреевича собралось немало представителей культурного большинства хосписа: Сережа расставлял на широком журнальном столике возле дивана бутылки различного содержания, из них всего две — с алкоголем, а рядом скрипела вырванными из домашнего серванта стеклянными бокалами Марина Степановна; Катя и пациент из первой палаты, щуплый дядька с раком щитовидной железы, от скуки согласившийся помочь с организацией безобидных посиделок по случаю дня рождения «единственного и неповторимого» психотерапевта, раскладывали на рабочем столе мужчины пакеты с подарками; сегодня даже Стас Владимирович и Натан Федорович, обычно придерживающиеся принципа «пьющим — яд, окружающим — пытка», не остались безучастными: онколог ловко настраивал на нужный лад старушку-гитару, позаимствованную у доброго мужика с третьего участка, а главврач ругался по телефону с курьером, задерживающимся в пути с тортом. Кажется, апрель успел настолько сильно выжать каждого медика, что ни один не отказался бы теперь от стопки хорошего коньяка. — Кто на стреме стоит? — громко хлопнула в ладоши Катя, привлекая всеобщее внимание. Затейники посмотрели друг на друга, ища хищными, жаждущими выпивки глазами виноватого, и уже было начали выяснять кулаками, кто упустил из виду столь важный нюанс. — Провороним ведь! Серега, метнись до четвертой палаты — попроси Арсения посторожить у входа.       Пригрозив напоследок регистратору, уже пару раз позарившейся на целостность упакованного алкоголя, Сережа покинул эпицентр приближающегося воскресного веселья и направился в сторону палаты, в стенах которой Арсений, уже переодетый в ночное, лежал на койке вместе с умаявшимся после вечерней прогулки Батоном. Пес вытянулся вдоль туловища пациента, удобно пристроив ушастую головушку у мужчины под мышкой, и дергал задней лапой от приятного почесывания. — Вы что, спать собираетесь? — удивился Сергей Борисович. — Нам бы не помешала ваша помощь, между прочим. Самое ответственное вам доверяем, как его близкому товарищу, — встретить и привести в кабинет. Давайте, поднимайтесь, Арсений, праздник же!       Арсений не понимал, почему в день рождения друга испарились вся радость и сладость предвкушения ему предшествующие, однако в одном он уверен — портить настроение Антону он ни за что не станет. От внезапного движения очнулся пес и застучал хвостом по уже пустой простыне; мужчина оставил обедневшую после вчерашних сборов комнату и встал возле входной двери, как и наказал ему онколог. Было слышно, как кто-то перебирает музыкальные струны, как смеется кокетка Катя, и шуршат шумные крафтовые обертки.       По коридору бродили пациенты и, замечая щель в кабинет психотерапевта, сквозь которую просачивалась наружу бьющая в нем ключом жизнь, с интересом заглядывали внутрь и просили передать от них поздравления виновнику торжества. За двумя слоями толстого стекла замаячил на горизонте черный кадиллак. «Господа, готовьсь!» — подал голос Арсений, пристальным взглядом выманивая из кабинета хоть кого-нибудь из врачей. На самобытный сигнал отреагировал Станислав Владимирович, высунув лысую голову, и, убедившись, что фасонная фраза глубоко воспитанного сторожа действительно означала «шухер», дал команду бросать дела и готовиться принимать долгожданного гостя. С зажигалкой в зубах Катя втыкала в торт восковые свечи в виде цифр как последний штрих.       «Вошел он, резкий, как нате!» — Явился, наконец, не запылился, — широкой улыбкой встречал Арсений прибывшего врача, облаченного в классическое пальто. — А разве могло быть иначе? — подытожил он, выгнув бровь. — Как ни крути, а день-то рабочий.       Забыв обо всех данных самому себе клятвах отныне не приближаться к Антону небезопасно близко, Арсений подошел вплотную и крепко обнял его обеими руками. За ностальгическим жестом, возвращающим психотерапевта в тающие мартовские вечера, последовала незамедлительная реакция — смеющийся Шастун как мог сильно прижал пациента в ответ, опуская голову на выпирающее под футболкой острое плечо. — С Днем рождения, Антон, — негромко произнес голубоглазый, предавая бренное тело и бессмертную душу разрушительной силы потоку собственных чувств.       Психотерапевт похлопал его по спине, намекая, что объятия затянулись, и, светящийся мягкой улыбкой, понизив голос, поблагодарил друга за теплый прием. В запутанных волосах именинника блестело что-то разноцветное, и Арсений потянулся к яркому пятнышку рукой — Антон же не спускал с него внимательных глаз. — Что там такое? — прошептал игриво врач и старался не шевелиться, пока приятель бережно перебирал его русые кудри.       Наконец пациент заметил на себе гипнотический взгляд — щеки его зардели, слегка покалывало внизу живота; кончиком вздернутого носа он ощущал теплый воздух — дыхание Антона, ноздри расширились от запаха жеваного ментола. Неловко улыбнувшись краем серых губ, он опустил голову и посмотрел на сжатый на уровне груди кулак. Пальцы его расслабились, и тогда они оба увидели лежащий на ладони обрывочек серпантина ярко-розового цвета. — Взрывали хлопушки? — Точно. Было очень громко… — подтвердил его догадку врач, показательно закрывая пострадавшее левое ухо. — Зрелище, на самом деле, жалкое: какому богу надо молиться, чтобы эта штуковина шибанула с первого раза? Я ее и так и сяк, а она ни в какую! В итоге сдался и дал Ромке пальнуть. Потом всю дорогу оправлялся и вытаскивал конфетти из-за шиворота. — Рассказывай, как отметили, где были? — отвлекал обыденной беседой Попов, шагая с ним рука об руку к распаляющемуся очагу событий.       Когда дверь открылась, Антон вздрогнул от взволновавшего эмоциональной сейсмической волной атмосферу шума голосов коллег. В потолок полетела пробка от шампанского, Станислав Владимирович задал настроение торжественным мажорным аккордом, Катя и главврач вдвоем держали небольшой кондитерский презент, чуть перетягивая тарелку каждый на свою сторону, будто бы не договорились заранее, кто должен его преподнести. «Разливай!» — крикнул Сережа, и игристое полилось по девственным бокалам, шипя и брызгаясь. Под руководством регистратора, остановившейся в центре комнаты и размахивающей руками, как дирижер, скромная толпа хором скандировала поздравления. Арсений любовался перекошенным от изумления и приятного испуга лицом друга, рефлекторно схватившегося за голову. «Вы серьезно? Да ну не стоило, что же!» — отмахивался он возбужденно, не скрывая бурного восторга, бушующего внутри: он не мог поверить, что ради него так суетились и готовились.       «Тост!» — свет ламп насквозь пронизывал поднятые стаканы, и Натан Федорович с пьяной гордостью в голосе толкнул бодрую речь, с долей лицемерия выражая благодарность Антону за годы преданности хоспису. Вздрогнули. — Попридержи коней! Куда ты лезешь? Мы еще с первой не управились! — ворчал Сергей на повеселевшую Марину Степановну, выковыривающую пробку из горлышка бутылки с коньяком. — Чего медлить? Антоша, давай сюда бокальчик — плесну тебе ереванского, так сказать, за здоровье! Иди сюда, иди…       Пожав руку главврачу, мужчина поспешил к столу, рядом с которым ожидала его с бутылкой янтарного напитка добродушная Менада. Из горла́ побежал огненный ручей, разбиваясь о дно стакана, и Марина Степановна, приблизившись к лицу психотерапевта, что-то вкрадчиво шепнула — теперь глаза у Антона по пять копеек. Услышанное он крепко запил, кисло сморщился, закусил засахаренным лимоном и почти сорвался с места, но под локоть его утащила к горе подарочных пакетов Катя; на заднем плане по-хозяйски развалившийся на диване Стас наигрывал Сектор Газа.       Натянув углы рта за уши, психотерапевт с излишним, жеманным энтузиазмом радовался каждой кружке, часам и солидным конвертам, аплодировал стихотворениям, выразительно зачитанным уже хмельным Сережей, терпел треплющих его по голове дам и тщетно пытался разыскать в толпе родные, больные глаза, таящие красоту морских глубин.       Стрелки начали новый суточный круг, — алкоголь закончился, — перешли на газировки и соки. Со стаканом апельсинового у стены возле дверей в коридор стоял сам не свой, абсолютно чистый пациент из четвертой палаты, поверженный нездоровой усталостью и чарами Морфея. Словно заколдованный, глядел он на танцующего под не лучшим образом сыгранный саундтрек сериала Друзья великана, как на загадочную Мату Хари. Он перестал дышать: не мог смириться с предстоящей разлукой.       В кабинете витал запах пота и сладкого, обжигающего глотку спирта — мутно; кто-то закурил, наперевес нырнув по пояс в окно, и это стало для карциномника поводом оставить торжество. Убедившись, что присутствующие слишком заняты и не заметят пропажи, он прошмыгнул в холл и поспешил на веранду, чтобы отдышаться.       Вокруг настенных фонарей кружились бесчисленные, похожие на пыль, мушки и их одинокий предводитель — мотылек-призрак с тонкими ситцевыми крылышками; полет букашек не имел цели или тактического аспекта и нагонял скуку. Набрав в легкие кислорода, Арсений, опустив локти на боковые перила террасы, склонился над стрекочущими за ограждением кустами, изворотливо проникающими в небольшие промежутки между деревянными балясинами своими пока еще голыми, черными ветками. Прощаться с надоевшим пейзажем не было бы так трудно и горько, если бы не клокочущее, изнывающее от недосказанности сердце в груди. Арсений — заложник нерешимости, отрекшийся от самого себя, как он думал, другим во благо.       Мгновение — спину обдало теплом чужого тела. Дежавю: некто вплотную прижался к Арсению, застав его тем самым врасплох в неподходящий момент. Душа пациента ушла в пятки, он трусливо встрепенулся и неудачно попытался развернуться, чтобы заглянуть в лицо бестактному наглецу. Сознание в очередной раз играет с Арсением злую шутку, напоминая о коварном, судьбоносном сне при каждом неловком чужом к себе касании. Руки, определенно мужские, вдавили запястья пациента в древесную перекладину, на которую тот опирался, — под кожей забегали неугомонные мурашки. На грани блаженного безумия Арсений, взмывая смиренный взгляд к шепчущим звездам, молил Всевышнего об одном: «Только бы не он». — Опять сбегаешь от меня? — раздался пьяный голос над ухом, и мужчина, испугавшись позора, закрыл глаза, не желая вновь проживать ночной кошмар наяву. — И почему ты не сказал мне, что выписался? Почему я это узнаю от коллег? — Антон, ну прекрати, что ты делаешь? Отойди по-хорошему. — Иначе что? Нос мне откусишь, Попов? — дразнился по-детски глупо розовеющий именинник. — Дерзай, пока у тебя есть шанс, пока ты все еще здесь. — Все-все, мне же неприятно, помилуй.       Врач протрезвел лишь на секунду и отстранился, возвращая Арсению пространство для движения, но ясность ума оказалась ветрена и неуловима, как улыбка Джоконды. В привычном сумраке изумрудные глаза искрами блестели то ли от грусти, то ли от выпитого за вечер алкоголя. «Как же редко надо пить, чтобы так вышибало с нескольких бокалов?» — поражался пациент, потирая оставшиеся от пальцев Антона следы на своих руках; продолжая в смятении смотреть на врача, он припал к одному из деревянных столбов, кашляя и щурясь, пока второй в причудливой истерике улыбался. — Когда ты возвращаешься домой? — спросил психотерапевт и, чувствуя вину за очередную неосторожность, поджал губы. — Завтра утром. — Тогда я отвезу тебя, — уверенно сказал Антон и пнул носком ботинка сгусток безмолвной тени, — заодно расскажешь, как ты к этому пришел. — Брось, что я, за такси не заплачу? Не нищий ведь, — вид у Шастуна спокойный, но закипающая в нем злость и обида отзывается в затылке мигренью и отчаянным воплем внутреннего «Я»: «Боже, да не в деньгах же дело, идиот! Дай мне хоть проводить тебя по-человечески…», — да и далеко это. — Надеюсь, я смогу тебе хотя бы звонить? — Конечно, Антон, — успокаивал его нежно мужчина, пусть прекрасно знал, что шансы сохранить близость общения удручающе ничтожны, — я еду домой, а не в тюрьму. Звони в любое время.       Сложно поверить: Арсений едет домой — к любимой жене, к драгоценной дочери. Арсений навсегда покидает стены хосписа, где зародилась чудаковатая, не всегда нормальная для двух взрослых людей дружба.       Из открытого окна доносилась знакомая мелодия и переливающиеся голоса персонала. Надо признать, руки Стаса воистину творили чудеса — старая добрая песня растворила в своем густом, исцеляющем любой глубины раны нектаре всю неловкость, стерла границы стыда и испепелила страх.

«Мне бы твои пули переплавить в струны»

— Потанцуем? — властно предложил психотерапевт, протягивая пациенту руку.       Антону тридцать девять лет — безобразно пьяный он, на пропахшей кленом и смолой веранде движется в неуклюжем медленном танце со своим пациентом, кое-как сдерживающим непристойно довольную улыбку. — Не хочу я расставаться с тобой, — признался врач, чуть креня тяжелую голову, будто засыпая, — привык к тебе совсем. Ты мне как родной уже. Кажется, ты был в моей жизни всегда, но навеки останешься для меня неразгаданной тайной. — Тайной? — самозабвенно повторил Арсений, все еще не в силах поверить в происходящее. — Я так счастлив, что ты решил помириться с Аленой, — мужчина резко скакал с темы на тему, потому что боялся не успеть высказать все, что накопилось, — тебе будет хорошо с семьей: нам всегда хорошо с теми, кого мы любим. Мне вот было хорошо с тобой эти месяцы.       «Ему было со мной хорошо»       Музыка ни на минуту не стихала. Впервые пациент жалел, что из-за диагноза не имел возможности напиться, чтобы без угрызений совести раскрыть другу в тот вечер все карты. С другой стороны — наутро безжалостное похмелье навсегда стерло бы из головы психотерапевта воспоминание о душещипательном признании обреченного Арсения, так почему же он молчит даже сейчас, когда их отношениям ничего не угрожает? — А я рад, что ты случился со мной — без тебя умирать было бы совсем уныло.       «Он так спокойно говорит о смерти, — думал доктор, сжимая руку грациозного партнера, — а вот я, кажется, сейчас заплачу. От чего же? Разве впервые приходится мне прощаться со своими пациентами? Скольких я уже провожал в последний путь, скольких успокаивал перед самым последним вздохом, но его я потерять не готов». — Я такой пьяный, Арс, такой дурной, — простонал Антон вслух, чуть ли не падая на прервавшего танец мужчину, — а ты такой, сука, красивый.       Абсурд. Разве могут быть прекрасны смертники? Но врачу безразлично все, что так ненавидел в себе Арсений: и страшные пигментные пятна, с каждым днем сильнее расползающиеся по высохшему лицу, и омерзительная худоба, и рассыпающиеся в труху ногти, и в край поблекшие волосы. Он видит перед собой удивительного человека, не заслуживающего жестокости судьбы, выпавшей на его долю. — И правда, дурной, — мямлил себе под нос достигший нирваны больной, — пойдем, а то люди заждались. Слышу — Катька тебя в розыск уже объявила. Сейчас по всей больнице начнут шастать.       Счет шел на секунды — за дверью уже журчали обеспокоенные шаги и обрывки разговоров. Что бы ни думал пациент, Антон в своих чувствах ни чем не отличался от него: он тоже радовался каждой легкой улыбке, так же безумно скучал по бархатному его голосу, возвращаясь домой, и с нетерпением ждал грядущей встречи. Будь на месте Арсения любой другой, врач скорее предпочел бы сохранить остатки достоинства и не поддаваться подлому наитию, но ветер завывает раскатистую колыбельную, кузнечики трещат, гитара плачет, а пациент все так же восхитителен.       Антон наклонился к мужчине и коротко поцеловал его. Так нежно, так наивно, так неумело, словно никогда прежде не доводилось ему касаться чужих губ своими. Он выпрямился и наблюдал за хлопающим глазами пациентом и тем, как тот сжимает челюсть от смущения. Прежде не позволявший себе даже лишний раз дотронуться до кожи, не скрытой под медицинским халатом, Арсений задержал дыхание — так дольше сохранялся на губах едва ощутимый отпечаток-послевкусие поцелуя. — Перегнул, да? — риторический вопрос заполнил тишину. — Есть чутка… — с трудом глухо вымолвил ошеломленный Арсений, краснея. — Извини. Я дурак подумал, что ты этого хочешь. — В следующий раз, когда решишь что-то подобное учудить, не забудь спросить меня.       Пауза. Смех, слишком резко сменившийся крайней сосредоточенностью на взгляде напротив, и шепот: — Арс, давай заново?       Мокрые, соленые от волнения ладони врача обхватили щеки Арсения; дрожащие от наслаждения губы пациента в процессе шепчут, задевая подбородок Гимероса: «Я пропал. Погиб…». К несчастью, Арсений нуждался в нетленных минутах эфемерного счастья куда больше, нежели обаятельный психотерапевт, и второй прекрасно об этом знал, делая все, что в его силах, чтобы друг получил удовольствие.       Милования их длились недолго — оба не желали превращать прелестную нежность в похабное, грязное зрелище. Прервав поцелуй, пациент отпрянул и растаял в упоенной улыбке. Мир не погрузился во мрак, не погряз в хаосе, не разрушился; ничего не изменилось: вот Луна, коврик возле ступеней, гудящие насекомые и по-особенному прекрасный доктор. Как много времени упущено из-за необузданного страха стать причиной конца, сколько пролито слез понапрасну! — Вот теперь можем идти, — усмехнулся Антон.       Так просто, так обыденно, словно все давным-давно было предначертано. Как ни в чем не бывало, мужчины вернулись в кабинет, где у Стаса Владимировича настойчиво отбирали музыкальный инструмент. Они переглядывались, шутили, танцевали и доедали торт, навсегда распрощавшись со страданиями. Двое больных страстью к самопожертвованию, наконец, приняли заветную панацею.

***

— Позвони, как только прибудешь на место. И передавай привет своим от меня.       Пока таксист отлучился в сторонку перекурить, Антон, обхватив руками трясущиеся от холода, ни чем не укрытые плечи, разговаривал с Арсением, погружающим в машину поклажу. Внезапно стукнувший утренний холод замораживал головную боль, напоминавшую о ночном сумбуре. — Я наберу ближе к вечеру. Нужно еще вещи будет разгрузить, и, сам понимаешь, поговорить с девочками. — Ни о чем не беспокойся, слышишь? Они ждут тебя, они любят и будут рады воссоединению. Помни, что ты… — Антон, я не переживаю. Или ты думаешь, твоя терапия была бесполезна? Тебе самому бы успокоиться не помешало, а то вон, корежит всего. Нельзя тебе много пить.       Крышка багажника звонко хлопнула. Вот и все — доктор прощается со своим любимым пациентом, напоследок заботливо обнимая. Красные носы утыкаются в теплые шеи. — В добрый путь, Арс. — Спасибо за все, я твой вечный должник. Разреши сделать тебе подарок. Я должен был отдать его еще вчера, но лучше поздно, чем никогда, правильно?       Антон крепко сжимает в пальцах маленькую музыкальную шкатулку и машет вслед уезжающему навсегда другу. Слезинка, собравшая в себя всю горечь расставания, протянулась ровной дорожкой к светлой улыбке.       «Теперь каждый на своем месте».