Куски человечности

Женя чувствует неладное, ещё только приближаясь к родному подъезду. А как не почувствовать, когда видишь карету скорой помощи у своего дома. — Парень, — хрипло кричит один из медиков, когда дверь с пиликаньем отворяется. — Придержи-ка! Женя выполняет просьбу, глядя на носилки. Он замечает смутно знакомое старческое лицо и жёлтый халат в цветочек. Наверное, та самая соседка, с которой мама ругалась… — А что случилось? — спохватывается Трофимов, стараясь не вспоминать тот самый мем с носилками. К горлу подкатывает смешок, который он стоически сдерживает. Доктор на него даже не смотрит, убирая звенящие ампулы в чемодан. — Что-что… Примерещился рогатый бабке, вот и сердце...— он захлопывает чемодан и запрыгивает в кабину. Женя на деревянных ногах заходит наконец-то в подъезд. Медленно поднимаясь по лестнице, он пытается представить масштаб трагедии. Попутно злится на мать. Она явно умом тронулась! Женя глубоко выдыхает, прежде чем зайти в квартиру. Мама выскакивает как чёрт из табакерки. — У нас гости! — Знаю, — бурчит Женя, ещё в подъезде почувствовав, кто к ним пожаловал. Он бросает рюкзак на пол и смотрит на мать, собираясь высказать ей всё, что думает о подобных штуках, но осекается. Та суетливо поправляет волосы, прикрывая зацелованную шею. — Ну чего встал? Иди хоть поздоровайся… С кухни доносился праздный смех и звон бокалов. Трофимов застыл в проёме, осматривая развесёлую компанию. — Ага! — отец резко поднялся. — Вот и он… Во всей красе. Женя сам не заметил, как оказался рядом, сидящим за столом, а в его руке появился фужер, наполненный чем-то тёмно-бордовым. — Выпьем же за это! — провозгласил отец. Все остальные радостно оживились. Женя не двигался, мусоля взглядом красную поверхность. Он наклонился к отцу и сквозь зубы у того спросил: — Это кровь? — К сожалению, нет. Просто вино! Между прочим, не самое плохое. Его мне подарил один, впрочем, неважно… Содержимое бокала и впрямь пахло всем, чем угодно, но не кровью. Алкоголь очень быстро ударил в голову, поэтому Женя не долго раздумывая, бросил: — Зачем ты бабку до инфаркта довёл? То, что ты Дьявол, не означает, что нужно вести себя как быдло последнее. На кухне стало очень тихо. Трофимов услышал, как сидящий по другую сторону от отца Велиар резко выдохнул. — Не было никакой бабки, — начал было он, но оказался прерван взмахом руки Люцифера. — Во-первых, — выпрямившись начал объяснять он, не сводя с сына кристально-чистых, синих глаз. — Я не нарочно. Я думал, это Анжела пришла, хотел её удивить… Мысленно Женя пожалел, что это всё-таки оказалась не она. Мама точно сделала бы попытку выцарапать ему глаза. От испуга. Потом она, разумеется, поняла бы, кто перед ней, и принялась бы извиняться. — А там эта старушка, — отец улыбнулся жалостливо-повинно. — Но что поделать! — он развёл руками. — А во-вторых, — весёлое выражение его лица стремительно обросло льдом. — Не надо мне указывать, как я себя должен вести. Его взгляд впился шипами прямо в сознание. Женя пытался и виду не подать, что ему хочется свалить куда подальше. Неистово закололо под ключицей. Отец растянул губы в холодной улыбке и наклонился ближе. — Я сделаю всё наоборот. Он удовлетворительно хмыкнул и откинулся назад. — Кто знает, как скоро Нибрас принесёт водку? — Водку? — удивлённо вскинула брови Ламия, что до этого со скучающим видом ковырялась в салате. — Мы что-то всё-таки празднуем? Люцифер вновь вскочил на ноги и потянул за собой Женю. От того, как его когти впились в плечо, на глаза должны были выступить слёзы. Но подобной вольности позволить себе он не мог. — Сегодня умрёт православный христианин! — радостно объявил отец. Тут же на кухне материализовался низенький демон с большими, возбужденно горящими глазами. Он гордо поставил на стол запотевшую бутылку. — Не та, что мы с большевиками распивали, — прокомментировал он. — Но тоже ничего. Кто-то всунул Жене щедро наполненную рюмку. Чей-то низкий голос провозгласил: «До дна!» Горло обожгло, и на этот раз слёз удержать не удалось. Отец хлопнул его по спине, посмеиваясь, следом разнёсся визгливый женский смех. Что было дальше, Женя почти не помнит. Наверное, его отправили спать, потому что когда он открыл глаза, то первое что увидел — это заваленный нотными листами пюпитр. На этот раз что-то было иначе. Женя чувствовал своё тело так, будто и не покидал его. Он зачем-то положил пальцы на чёрно-белую клавиатуру и… Начал играть! Сердце подскочило в страхе: это не его руки. И играть-то он никогда толком не умел. Учитывая всё вышеизложенное, Трофимов пришёл к дикому выводу: он не в своём теле. А если быть конкретнее, то в Колином. Он притих, совершенно не зная, что делать. Его собственные мысли мешались с чужими. То и дело перед глазами возникал образ смуглой девчонки с фиолетовыми волосами. Нежность. Женя чувствовал нежность, которую испытывал Коля. Назойливое покалывание в животе. Птичий разбег сердца. Знакомая мелодия текла ленивой рекой, возвышаясь над тесной, холодной комнатой и неустойчивой тишиной. Женя отдёрнул пальцы и повернулся в сторону распахнувшейся без стука двери. На пороге стоял его отец, которого он, в отличии от Коли, видел впервые. — Собирайся, мы едем в церковь. — Я не хочу, — Женя мотнул головой. Его обуяло жуткое раздражение. Перед глазами замаячило собрание иллюстраций, явственно дающих понять, что такое церковь. Высокие, золотистые своды, нарисованные херувимы, лики святых недвижимо взирающие со стен, облепленные кружевом; жар свечей... — Но тебе это нужно, — отец шагнул вперёд и поморщился, словно учуяв чужое присутствие. — Ты что, курил здесь? — Да, — Трофимов поднялся, недовольство приобретало всё больше красок. — А ещё пил. И сквернословил. Только девушек не водил, тут уж не повезло. Его отец хмурится, поджимая губы. Пытается совладать с собой, но затем просто хватает Женю за руку. — Я знаю одного батюшку, он поможет тебе… Перед глазами появляются красные пятна. Они пляшут и размазываются по лицу папы. Трофимов хочет, чтобы этот цирк прекратился. Его тошнит от присутствия отца и всех этих вещей, что тот пытается ему втюхать. Злоба имеет знакомый, порядком осточертевший вкус. И вся пропитана ладаном. — Отвали от меня! — кричит Женя. И сам пугается звучания своего голоса, который будто и не его вовсе. Хватка на руке исчезает. Отец пятится в глубь коридора и начинает читать молитву. От каждого слова внутренности как кипятком ошпаривает. Женя хочет, чтобы он заткнулся. Чтобы эта пытка поскорее прекратилась. —… да будет воля твоя, яко… — отец не договаривает, он пошатывается. И затем хватается руками за горло. Женя смотрит на налитые кровью белки глаз, на медленно собирающуюся кровь в уголках. Она почти красиво скользит по побледневшему лицу. Отец успевает издать невнятный хрип до того, как его раскраивает, словно ёлочную игрушку, набитую потрохами. Слышится далёкий, чавкающий хруст. С губ Жени срывается испуганный всхлип. Он медленно движется назад в комнату, а затем резко захлопывает за собой дверь. Его трясёт от ужаса, паника накатывается отвратительно неторопливо, позволяя прочувствовать каждую секунду. Мир вдруг лопается, как пузырь от жвачки, и Женя раскрывает глаза во второй раз. Сердце его стучит спокойно и размеренно, а горло не стискивает удушливый комок спазма. «Какой нелепый сон…» Женя подпрыгивает в кровати, в полной мере приходя к пониманию, что ему это не приснилось.

*

Коля не знает, сколько прошло времени. Час? Пара минут? Или уже миновали сутки, а он не заметил, потому что лежал в отключке… У него уходит три попытки на то, чтобы просто подняться с пола. Перед глазами мелькает кровавое месиво. Оно тонет в бугристой черноте. Осипов закрывает глаза, поворачивая дверную ручку. В нос бьёт резкий, больничный запах. В голове никак не находится названия. Коля с трудом раскрывает глаза, под оглушительный барабан пульса. Он готовится увидеть то самое. Росчерки крови на недавно купленных матерью и ею же любовно поклеенных обоях, липкие лужи на полу. Рваные куски плоти, что когда-то были частями тела. Но ничего подобного Коля не видит. На кухне кто-то гремит посудой. Осипов медленно плетётся туда, сжимая ослабшие руки в кулаки. Он вновь набирается смелости, заворачивая за угол, к жёлтому пятну утреннего света. Пахнет оладьями. Отец стоит над плитой, но здоровается с ним: — Ты рано. Голоден? Коля обессиленно падает на стул и упирается ладонью в лоб. Кажется, жара нет. Кожа холодная и неприятно липкая. Он отдёргивает руку и усмехается: наверное, всё ещё спит. — Ты ведь не готовишь. — Решил начать. Отец поворачивается к нему. На его лице играет добродушная улыбка. Коля тут же отводит взгляд, по спине бегут мурашки, когда он вспоминает, как это же лицо словно прорезали пилой изнутри. — Ты в порядке? — с неожиданным участием интересуется папа. — Ага. — Не заболел? А ну-ка, посмотри на меня… Коля перебарывает холодную дрожь и поворачивается к нему. — Просто… Сон жуткий приснился. Чудится ему или нет, но отцовские глаза выглядят иначе. Из них будто смотрит другой человек. — А чем это так в коридоре пахнет? — решает перевести тему Николай. — А. Это, наверное, хлоркой. Я мыл пол. По коже вновь пробегают мурашки. Коля заторможенно усмехается. — Зачем… Ты мыл пол… Хлоркой? Отец откидывает с лица волосы и демонстрирует пластырь. — Упал и расшиб себе лоб… Кровищи было! — он смеётся. Коля вздрагивает, силясь вспомнить, слышал ли вообще хоть раз, как тот смеётся. — Так ты есть будешь? Он переводит взгляд на оказавшуюся перед носом тарелку. Вишнёвое варенье медленно стекает по горке оладьев, образуя тёмно-красную лужицу снизу. К горлу подступает тошнота. — Нет. Я не голоден.