Куски человечности

От него определённо воняет. Женя думает об этом всю дорогу до дома. Ведь когда зацикливаешься на мелочах, проблема становится незаметней в два раза. Друганы отца напоили непонятно чем — сущий пустяк. Руки мерзко трясутся, пока Трофимов пытается справиться с ключами. Под ногти забилась бурая грязь. Смотреть тошно. Оказался в теле своего одноклассника? Учитывая то, что он вызывает интерес — это даже неплохо. В прихожей пахнет куревом. Женя падает спиной на дверь и пытается перевести дух. Умудрился убить отца парня, который тебе нравится — пиздец. Причём беспросветный. Женя сползает на пол и зарывается пальцами в волосы. На него накатывает что-то неподъёмное, горячее и удушливое. Тремор переходит от рук на всё тело. Собрал труп, раскиданный по всей хате, и подселил беса? — звучит как полное дерьмо. Слишком даже для антихриста-неудачника. — Блин. Капец, — Женя не понимает, что теперь вообще делать. Делать ничего не хочется. Только лечь в угол и проваляться там до конца своей жизни. Ах да, подохнуть по-человечески он, кажется, не может. — А, вот и ты, — материализуется отец. — Чего расселся? — Ничего, — огрызается Женя и встаёт. По выражению лица Дьявола видно, что тот уже что-то знает. — Чёрт… — вырывается совершенно случайно. — Тот самый, которого ты у меня украл? — беззаботно осведомляется отец, засматриваясь на своё отражение в зеркале. — Чего?.. — Того, — лицо Люцифера скучнеет. — Асмодей сейчас нажаловался. Говорит, не досчитался одного из бесов. — Это не я, — тут же принимается выкручиваться Трофимов, обращаясь к висящим на крючках курткам. — Попутали что-то. Смех отца заставляет внутренне поёжиться. Он подходит ближе и хлопает одобрительно по плечу. — Вообще-то я хотел выразить своё почтение. Стащил у высшего демона беса из-под носа? Подселил его в тело бывшего святоши? Уморительно! Женя с трудом отлепляет взгляд от вешалок. Похоже на то, что Люцифер не шутит. — Ладно…? — Спасибо, — он напоследок сжимает несчастное плечо, а затем проваливается сквозь землю. Женя сбрасывает с себя пепел его тяжёлых прикосновений. Ему до тошноты хреново, так, что внутренности скручивает. И это воспринимается, как заслуженная кара за всё, что он учудил. А учудил немало. Мозг прожёвывает его мысли и сплёвывает, выкрикивая одно и то же. Резкий безжалостный свет. Шум воды. Женя лезет в ванну прямо в одежде. Пачкает белые стенки чужой — пока только чужой, — кровью. Грудь пробивают рыдания. И ему хочется зашить себе рот, чтобы не издавать больше этих мерзких звуков. Не позорься Мокрая одежда липнет к телу. Железистый запах становится только громче. Нужно успокоиться. Женя находит заначку с лезвиями. На этот раз режет не ради интереса, а со всей силой — вдоль. Жгущая боль приходит с опозданием, когда тело начинает слабнуть. Под потолком лопается лампочка, а Женя смеётся, прислонив лоб к бортику. Липкими пальцами он рисует на кафеле кривое сердце. Потому что даже умирая — жесть как любит. Темнота крадётся медленно. Обволакивает жуками-скарабеями.

*

Он никогда не опаздывал. Даже странно, на самом деле. Такие как Трофимов просто обязаны везде приходить не вовремя. И вообще он ни дня не пропустил... Коля всегда думал, что тот пользуется магией за пределами… Впрочем, хрен знает, чем он там пользуется. Суть в том, что Осипов чувствует удивление, когда Женя заявляется посреди матеши и бросает театральное: — Степан Юрьевич! — чуть ли не расшаркивается в дверях. — Простите за опоздание! Его обыкновенно дымчатые и невыразительные глаза теперь — иголки инея. И он ими прошивает, когда петляет между парт к своему месту. Осипов замирает, когда тот касается его головы кончиками пальцев. — Придурок, — бормочет он, тут же встряхивая головой. На учебник, лежащий на парте, падает ромашка. Неправильная. С чёрной сердцевиной. Пульс почему-то запинается. Коля захлопывает книгу так судорожно, словно цветок вот-вот превратится в змею. Он оглядывается на одноклассника, чтобы просто… Удостовериться, что тот не смотрит. И на секунду Женя почти тянет на типичного отличника, до того прилежным кажется его вид. Но затем он поднимает взгляд. И бледные губы ледоколом разрезает невинно-насмешливая улыбка. Осипов поспешно отворачивается и хватается за карандаш, будто тонущий за соломинку. Удерживает себя от желание подняться и подойти к Трофимову, чтобы прямо спросить: что за фигня? — К доске у нас отправится… — Степан Юрьевич слишком долго смотрит в журнал, опуская очки на кончик носа, затем его скрипучий голос объявляет: — Оо-осипов. Прошу. Остаётся лишь поморщиться дурацкой привычке математика периодически тянуть гласные в случайных словах. От каких-то путаных мыслей Коля почти не видит, что на доске. Он берёт в руки мел и вскоре понимает, что вообще не врубается. Он чешет в затылке и бросает взгляд на класс. Свиридов трясёт учебником — болван, его ведь не видно отсюда… Вздохнув, Коля оборачивается обратно к доске. Кажется, он открывал эту тему на прошлой неделе… Накарябав что-то для приличия и будучи точно уверенным в том, что всё неправильно, Осипов кладёт мел на место. — Ставьте два, — бубнит он, отряхивая пальцы. Учитель с кряхтением поворачивается и надевает очки. — Так… Что это ты тут понаписал? Ага-а. Ну-ка, отойди. — Говорю же, — раздражается Осипов и делает шаг в сторону. — Ставьте два и всё… Но Степан Юрьевич лишь хмыкает. — Отчего ж сразу такие выводы? Всё правильно. Садись. — Что? — Так, Осипов… — преподаватель шуршит страницами журнала. — Пяя-ять… Ещё желающие есть? Коля смотрит на доску и недоумённо хмурится. Он уверен, что писал совсем другие ответы… Или нет? Затылок обжигает жар. Последнее время ему слишком много всего мерещится. Господи. Как же это паршиво звучит. Отправляясь к своей парте, он вновь сталкивается взглядом с Трофимовым. И его глаза чему-то смеются.

*

Свиридов крепко обнимает его за плечи, да так, что у самого из-за уха сижка выпадает. — Бл… — он осекается, когда замечает стоящих рядом детей с матерью. — Слушай, это просто замечательно, что отец тебя отпустил! Осипов хмыкает и прячет руки в карманы олимпийки. — Ну-ну. Ты так только из-за сотки радуешься. — Не имей сто друзей, — нравоучительно заявляет Фёдор, а потом осекается, вынимая новую сигарету из пачки. — Хотя друзей вообще иметь как-то неправильно. — Дурак. — Знаю, — лыбится Свиридов и щёлкает зажигалкой. — Ну, погнали? — Ага, я зря ехал что ли. Коля шмыгает носом и плетётся следом за Федей. Тот попутно рассказывает о том, как умудрился покурить в кабинете завуча в прошлой школе, и украсть флейту из кабинета музыки, и одновременно пересчитывает сбережения. — Нахрена тебе флейта? — спрашивает Коля. Они останавливаются у алкомаркета. Федя выдыхает дым и жмёт плечом. — Мелкой отдал. Она, как ты, в музыкалку хочет пойти. Он ловко отправляет окурок в урну и вытягивает шею, высматривая «своего человека», который обещался купить им бухла. В итоге забивает и идёт один, со своим поддельным паспортом. Коля смутно подозревает, что пьянка в малознакомой компании явно не то, что ему сейчас нужно. Но с другой стороны... Какая разница? Он бы всё равно напился. Лишь бы меньше дома появляться или навязчивые мысли прокручивать. Происходящее с его отцом продолжает напрягать. И Коля должен радоваться, ведь по всем его рациональным меркам, тот наконец образумился. Бросил верить во всякую фигню, иконы со стен поснимал... Но не меняются люди так быстро. Да и к тому же ни с того ни с сего. Может, это мама его так... Припугнула разводом или ещё чем. За самоуспокаивающими мыслями он находит себя на чужой кухне, с тонким пластиковым стаканчиком в руке, от которого кисло пахнет винищем. Свиридов отвешивает какому-то парню подзатыльник. — Положь сигары. Это отцовские, блин. Потом людей становится больше. И сердце Коли делает кувырок. Фиолетовые локоны, блестящие чем-то неземным глаза.. Он торопливо опрокидывает в себя содержимое стакана и наспех приглаживает волосы. — П-привет... Аня широко улыбается, не замечая его стыдной запинки, и кидается ему на шею, окутывая малиново-бархатистым запахом. Потом также порывисто отскакивает и произносит: — Познакомься, это Ян! Коля только тут замечает мнущегося рядом паренька с дредами. На ломаном русском он говорит, что рад знакомству и протягивает руку. — Ага, здорово. — Это мой парень, — даже под смуглой кожей Ани видно, как она смутилась. Коля выдавливает улыбку, и ему кажется, что на него все смотрят как на придурка. — Здорово! Я очень рад за вас! — ему кажется, что он переборщил с радостью в голосе, совсем как Женя с покаянным видом сегодня на математике. Один в один. Свиридов предлагает ему ещё вина, и Коля не отказывается, хотя помнит, что вкус у того гадкий. Потом кажется, что галимая дешёвая "Сангрия" не так уж и плоха. Коля рассыпается в шутках. Почти без тянущей тоски смотрит на сплетённые чужие ладони. Делает вид, что обсуждение фуги Баха самое то, когда мозг начинает хлопать крышечкой. Старается не думать ни о чём другом. В конце концов он уходит на балкон покурить. С ним увязывается Федя. Жутко фальшивя, тот поёт какой-то романс из советского фильма. Воздух пахнет стиральным порошком, и совсем скоро ещё и табачным дымом. На улице успело стемнеть. О сморщенное, как чернослив, небо, царапаются белоснежные силуэты беззаботных птиц. Чайки иногда очень похожи на херувимов. Феде надоедает петь и он уходит обратно — в объятый пьяным шумом свет. Осипов продолжает считать птиц, даже когда от сигареты остаётся лишь золотистая полоска и фильтр. — Привет, Коля. Голос его похож на скольжение по льду и треск электричества. Какого чёрта Трофимов здесь забыл — вопрос совершенно никчёмный. Коля оборачивается, выпуская окурок из пальцев. Причудливая игра света и тени делает облик Жени неуловимо зловещим. И волнующим при этом. Последнюю мысль Осипов в расчёт не берёт. — Что за фокусы, Трофимов? Тот с непринуждённым видом залезает на бетонное ограждение. — Ты о чём? О многом, понимает Коля, но решает начать с самого свежего: — Утром. На математике. — А, — лицо Жени проясняется. — Ты про цветок или... Про другое? Осипов фыркает, не понимая, что там ещё могло быть другого. — Про что же ещё. Блуждающая улыбка по губам Трофимова немного сбивает с мысли. — Это просто шутка, — тянет он и откидывает голову слегка назад, демонстрируя хрусталь голубых вен на шее. — Внимание твоё хотел привлечь. В светлых глазах ни капли юмора. Не прикалывается, значит. Уголки улыбчивых губ с надломом ползут вниз. Колю пробирает зябкая дрожь. Женя напоминает ему ожившую фарфоровую куклу. Нелепую. Тощую, с растрепанными волосами, искусанными губами и болтающимся на шее бритвенным лезвием. Так уже лет двадцать никто не ходит. Придурок хренов. — Зачем? — спохватывается Коля, невольно подходя ближе. — Зачем тебе моё внимание? Он отстранённо замечает, что место вьющихся чаек заняла крупная стая ворон. Никакого сходства с херувимами. — Нравишься ты мне, — Женя ведёт плечом, а потом смеётся надрывисто. Ему вторит, нота в ноту, вороний хор. Коля машет головой и жалеет об этом. Всё перед глазами тут же смешивается. Лёгкая дурнота мешает ясно думать. — Ерунда какая-то. Пиздишь ты. Женя весь как-то подбирается, словно его только что за живое задели. Он спрыгивает на пол, резко оказываясь прямо перед Колей. Неудобно и непривычно близко. От Жени по-прежнему пахнет бензином и ... Теперь Осипов вспоминает, как называется эта трава. Полынь. — Почему ты мне не веришь? — тихо интересуется Трофимов незаметно оттесняя Колю к стене. Тот теряется. Сердце вдруг уносится вскачь — не догонишь. Женя смотрит на него. И его глаза больше нифига не иней — угарный газ. Осипов уже немного задыхается. Чёрти что происходит, а он даже пошевелится не может. А Женя усмехается, морозным воздухом будоража его щёку. — Я бы сказал, что всей душой нравишься, — прошептал он взволнованно и наклонился так близко, что его длинные пряди укутали весь мир в белую паутину. Коля вздрогнул, когда чужой вздох задел его вспотевший висок. — Но я точно знаю, что у меня её нет, — добавил Трофимов и отшатнулся. Стоило ему отпрянуть, к Коле вернулось какое-никакое стремление соображать. Осознав, что всё это дерьмо полное — Осипов оттолкнул Женю ещё дальше и ничего не сказав, бросился в квартиру. На кухне играли в карты, кто-то вёл громкие споры об искусстве. — Да ты не понимаешь, Балабанов — гений. — По мне, как бы... хрень полная. Коля проскользнул мимо Свиридова, вооружённого шваброй. Он качал головой и бормотал: — Мама меня убьёт... Чуть не забыв куртку, Осипов выбежал на лестничную площадку и пустился вниз. Так, словно за ним сам Сатана гонится.