Куски человечности

Всё это неправильно. Жутко неправильно. С такой мыслью начинает свой день Женя Трофимов, когда приходит осознание, что больше невозможно пытаться заснуть. Он фыркает на дурацкое солнце, бьющее в глаза, и соскальзывает с постели на пол. Голова продолжает переваривать месиво ночных мыслей. Их отголосок гонится за ним в ванную. Женя выпрямляется над раковиной и долго смотрит на себя в зеркало, пока холодная вода скатывается по носу и подбородку. — Уродец, — шипит он, подавляя желание залезть себе под почерневшие веки и выцарапать глаза. В них стало слишком много отцовского. Женя злится, до такой степени, что из крана начинают выползать сколопендры. Даже они не желают задерживаться рядом с Женей: торопятся скрыться в отверстии слива. Он закручивает вентиль и выдыхает, стараясь утихомирить буйство чувств внутри. С этого дня он решает держаться от Осипова подальше. Насколько это возможно.

*

К папе приходят странные друзья. Коля готов поклясться, что никогда их не видел. А вот они... Они смотрят на него так, будто с самого рождения знают. И глаза у них блестят как-то... Стрёмно. Об этом Коля зачем-то рассказывает Свиридову, когда они курят за пресловутыми гаражами. Ведь их место за школой прикрыли. В буквальном смысле и переносном. Так просто туда теперь не попадёшь, вот и приходится бегать через улицу. — Наркотики, — выдыхая дым, бросает Свиридов. — Чего, прости? — Коля даже забывает о собственной сигарете. — Да по-любому с торчками сдружился, ну и... — Иди ты! На душе становится совсем неприятно. А ведь недавно Осипов уж точно бы предпочёл что-нибудь подобное отцовской яростной вере. — Но по правде не больно они на торчков тянут, — возразил Коля запоздало и вновь затянулся. — Неа, не похожи. Он вспомнил итальянские костюмы, блеск дорогих запонок и чистую кожу. — Можно подумать ты их видел много, — фыркнул Федя. — А ты? — устало парировал Коля. Свиридов шмыгнул носом, лицо его сразу как-то поскучнело. — Приходилось пару раз. На сей счастливой ноте тема подходит к концу. Федя вдруг достаёт из кармана толстовки смятый тетрадный лист. — Слушай, Осип. Я тут стих Машке забацал... Заценишь? — Ну валяй, Пушкин. — Сам ты Пушкин... Короче, щас... Он начинает читать, и в этот момент взгляд Коли выхватывает бредущую вдали сутулую фигуру. Светлые волосы, похоронный прикид... Сердце делает абсолютно нелепый и смешной кувырок. Осипов невольно застывает, словно в ожидании, что Трофимов сейчас подойдёт к ним. Уставится своими пустыми, сволочными глазищами. Ляпнет очередную чушь, что будет всплывать в голове на протяжении дня. Заранее подступает раздражение. Такое, что Коля сам шаг навстречу делает, сминает окурок в пальцах и не сводит с Жени глаз. Тот, напротив, заметив его, застывает, ещё сильнее горбит плечи и разворачивается в обратную сторону. Он уходит стремительно, словно... Коля удивлённо выдыхает. — Ну как? — спрашивает его Свиридов, опуская листок со стихотворением и поднимая выжидательный взгляд. — Супер, — рассеянно отвечает Осипов, не желая признаваться, что слушал вполуха. — Был бы я Машей, точно бросился бы с поцелуями. — Да? — радуется Федя, но затем тут же морщится и толкает Колю в плечо. — Да ты стебёшься...Блин. — Только если чуть-чуть. Из головы никак не вылезает образ убегающего Жени. Это всё потому, что он — сплошное недоразумение. Странность, помноженная на два. Трофимова в жизни Коли стало катастрофически много. Он в долбанных огнях конфорок. И напоминание между страниц учебника по математике — цветок, которого не существует. Словно Женя сам его выдумал своими воспалёнными мозгами. Осипову рядом с ним неуютно и зябко. И дышать нелегко, будто под воду бросили. От того всё более непонятно, почему его образ так часто перед глазами рисуется. Коля того гляди поверит во всякую чушь про привороты и проклятья. — Ты чего застыл? — спрашивает Свиридов. — Да так, — Коля выбрасывает окурок. — Ничего.

*

Ему снятся кошмары. Особенно, когда он приходит и вырубается на пару часов посреди дня. Из липкого, холодного сна вырывает стук — учебник по химии соскользнул на пол. Коля выпрямляется, и его шею простреливает боль. Это ж надо было умудриться заснуть так... На кухне раздаётся нежная французская речь. И не сразу Осипов вспоминает, что мама недавно вновь начала преподавать. Коля возвращается в прихожую. И неожиданно поскальзывается. Он успевает схватиться за стену, выпачканную чем-то тёплым и липким. — Что за...? Как в идиотском глупом ужастике, все его действия становятся замедленными. Сквозь помехи в голове пробивается дробь пульса. Коля переводит взгляд с пальцев на стены. Тёмно-красные росчерки крови на стенах выглядят как безумная роспись художника. Когда Осипов пятится, под ногами влажно и до слуха доносится отвратительное чавканье. — Блядь! — он впопыхах обувается и бросается прочь. Знакомая лестница с обшарпанными перилами, об которые он сбивает пальцы. Ступени ведут ниже и ниже. Пролёт за пролётом. Коля не знает, сколько прошло времени, когда он наконец замечает неладное. Три этажа... Это ведь не так много, верно? Коля останавливается и перегибается через перила. Всё одинаковое. Словно он пытается покинуть один и тот же пролёт, зацикленный в бесконечную петлю. Он застывает в попытке понять происходящее. Неужели он всё-таки спятил? Мысль об этом неожиданно приносит успокоение. Потому что тогда не так страшно, если знать, что всё происходит лишь внутри твоей головы. В чувства приводят тяжёлые шаги. На зелёной стене вырастают человеческие тени. Кто-то поднимается Коле навстречу. Целая процессия, несущая гроб. Глумливо печальные лица кажутся очень знакомыми, и наконец Осипов узнаёт в них новых друзей своего отца. — Ну и тяжёлый у тебя папаша, — смеётся один из них и подмигивает. И в этот момент с гроба соскальзывает крышка. Она с жутким грохотом съезжает по ступеням. Вслед ей доносится хохот. — Нехорошо это! Не к добру! — кричит кто-то. Коля теснится к перилам, затаив дыхание. У него кружится голова. И чёрные фигуры, и гроб, и то, что валится из него — всё расплывается. — Ну вот! Началось... Последнее, что успевает отпечататься в сознании — это прыгающая по лестнице голова. Затем Коля позорно и стыдно лишается чувств.

*

Оказывается, держать обещания, выданные самому себе — чертовски непросто. Женя ловит смутную и непонятную тревогу, когда классуха отмечает в журнале отсутствующих. Она даже не спрашивает насчёт Коли, но в её мыслях проносится равнодушное "заболел... знаем мы, как они сейчас болеют". Почему-то это кажется подозрительным. — Слышь, Свиридов, — спрашивает Женя, наклоняясь к однокласснику и замечая, как тот марает странными рисунками поля тетради. — Не знаешь, что случилось с Колей? — Осиповым? — тот изгибает бровь и пожимает плечом. — Он вообще странный стал. Не замечал? Трофимову остаётся лишь отрицательно махнуть головой. Что значит "странный"? Бессмысленные слова, которые только всё путают. — А... Не хочешь сходить к нему после уроков? Свиридов вновь пожимает плечом и возвращается к своим художествам. Пририсовывает трёхглазому коту рога. — Можно. Женя выдыхает. Одному идти совсем как-то стрёмно. И пусть Свиридов его иногда раздражает — это хоть какая-то компания. И, возможно, в этом не так много неправильного. Под усыпляющий бубнёж Анны Романовны Трофимов пытается оказаться рядом с Колей. Просто убедиться, что тот не так страшно болен, как ему то и дело представляется. Он видит белые скучные стены и подсолнухи под стеклом. И решётки на окнах. И наконец видит безучастное ко всему лицо Коли. Он обхватывает плечи руками и то и дело вздрагивает. А потом Жене кажется, что он его видит. Потому что в глазах кажущихся ещё темнее, проскальзывает удивление. Коля шевелит губами, словно пытается что-то сказать, а потом закрывает глаза. И Женю выбрасывает назад. Он чувствует странный жар в носу. Его плеча осторожно касаются, и он подскакивает. Свиридов смотрит на него с беспокойством. — Чувак, — тихо говорит он. — У тебя кровь. Женя отрешённо касается верхней губы и шмыгает носом. — Да, верно... Кровь. Место, где оказался Коля, явно нехорошее. Хуже, чем церковь. И любому дураку ясно, что его нужно оттуда вытащить. С этой мыслью Женя подскакивает и выметается из класса.