900 дней лета. Ева

У Волковых умерла бабушка. Та самая бабка, что изводила мальчиков своими странностями, била тапками по головам и задницам, запирала в их комнате, якобы наказывая, оставляя мальчиков слушать шаги на кухне, обливала святой водой и оставляла мешочки с сушенной полынью и чесноком внутри под их подушками. Та самая бабушка, которая заставляла их в обязательном порядке съесть миску каши перед тем, как тебе убегут гулять, вязала им носки летом и учила Дениса правильно держать спицы в руках, и кипятила молоко, когда однажды мальчики в одинаковых позах слегли с гриппом после купания в непрогретой реке, не щадя меду, хоть и зажимала малины. Их бабушка не поднялась одним утром. Пока близнецы вместе с Евой в доме Максима Каминского смотрели мультфильмы, щелкая семечки подсолнуха, соседка бабы Лили решила навестить старую подругу и застала ту в комнате мальчиков, держащую в руках очередную пару носков из колючей собачей шерсти. Максим Петрович, когда узнал об этом, зашел в спальню внуков и аккуратно поманил за собой ничего не подозревающих мальчиков, продолжающих толкаться и передразнивать героев фильмов. У Каминского сердце кровью обливалось, кода он сообщал детям такую новость — близнецов он знал почти с рождения, ведь родители, много работающие, часто ссылали детей к бабке, Лиле, которую в свою очередь Максим Петрович знал со своего рождения. Лиля Волкова всегда была не от мира сего, как выражались все, если быть не в этом мире означает носить на шее оберег из чеснока, не выходить на улицу после восьми и считать, что понимаешь язык бабочек. Поэтому сын ее, Давид, вспоминал о сумасшедшей, по его мнению, матери два раза в год — когда нужно было привезти, а потом забрать мальчиков из дома №18. Но Денису и Диме здесь нравилось: Дрозды были делом всей их жизни, Лерка Кошкина поймала с ними одну волну любви к приключениям там, где и быть не должно, а Ева Каминская, как выражались они сами, лучшая девочка, стала их близкой подругой, а больше ничего им для жизни было не нужно. Мальчикам было шестнадцать, когда в середине, казалось бы, такого замечательного лета им пришлось переехать в другой дом. Ева нашла способ уговорить дедушку оставить близнецов у них, пока не вернулись из командировки их родители, пообещав в одиночку выкопать всю его картошку, и Максим, почесав голову, достал с чердака два спальных мешка, пыльных, но надежных, армейских, какие сейчас делать стали, и поселил Сов во внуковой комнате. Вот только младшая Каминская, увидав эти «мешки для мусора», скинула их под кровать и в одиночку притащила откуда-то два больших и длинных ящика, уложила на них зимние одеяла, и расширила свою кровать, сделав её не то двухместной, не то двухсполовиномесной. Так мальчики до конца лета остались у Максима, наотрез отказываясь заходить в Лилин дом за вещами, а, когда Дрозды спрашивали, приговаривали: «Она там ходит, вы что, не слышите?» Они стали заметно тише: Денис несколько дней не выпускал из рук длинную тонкую спицу, пока Влад не забрал её, чтобы «глаза, не дай бог, в шашлык не превратил», и скрутил её в кольцо — по итогу Денис стал носить его на руке как дополнение к своим браслетам. Дима нацепил на ноги страшные собачьи носки, что жутко кололи ноги, но без них не ложился в кровать, сколько бы Ева его не гнала. Они были одновременно собой и кем-то другими — бабка Лиля всегда приговаривала, что со внуками бесы шутят, но спустя две недели близнецы не произнесли ни одной шутки, хоть и потихоньку смеялись с Евиных сериалов на пятом канале. Они мало ели, сколько бы Влад не пихал в них, клевали потихоньку ягоду, что приносил Женя и часто прислушивались. Совами Влад прозвал их не только за большие зеленые глаза — мальчики умели слушать. И даже находясь примерно в километре от Волковского дома, продолжали долго сидеть на одном месте и прислушиваться к шагам на кухне. — У дедушки нет второй раскладушки, не на полу же им спать. По ночам в сенках прохладно, да и не раскладывается этот диван уже лет десять — вдвоём не поместятся. И спать им, что-ли, вдвоём, в пустой комнате? — Ева качала головой на взгляд, которым наградил Женя Любушкин ее теперешнюю кровать — на ней и раньше царил беспорядок, но теперь простынь все время была мятая, наполовину скинутая, валялись фантики и карандаши. Каминскую все устраивало, но вот Женя почему-то, когда приходил навещать Дениса и Диму, недобро косился на совместное место обитания Волковых и Каминской. Однажды среди фантиков и бутылок на кровати оказались две тетради. Ева нахмурила брови, оценивая новые предметы в своей комнате, Влад сказал, что подумал об очередном Евином хламе, а близнецы лишь отмахнулись, спрятав, как оказалось, их тетради под собственные майки. Ева долго ходила вокруг да около них, но не решилась заглянуть даже одним глазком в чужие записи, наученная горьким опытом с дневником Кошкиной. Тетрадь Дениса была белая и толстая, на контрасте с Димой черной излишне чистая — Дима выпросил у Евы наклейки поприличней и украсил ими обложку, в то время как у Дениса она осталась чиста. По крайне мере снаружи, ведь внутри, если бы кто-то отважился нарушить личное пространство скорбящих близнецов, увидел бы множество рисунков цветными ручками и карандашами, что надарили им соседские девочки, те же Евины наклейки, которые Каминская с радостью жертвовала обоим, лишь бы чуть-чуть им угодить, подняв настроение. Ева ни разу не сунулась в дневники обоих, а если замечала те открытые, брошенные на кровати, закрывала и клала на тумбочку. Было любопытно, но дедушка сказал, что мальчикам нужно время, чтобы заговорить об этом с кем-то лично, поэтому Ева засунула куда подальше свое излишнее любопытство и просто давала близнецам понять, что она рядом с ними. Один раз состоялся разговор, после которого Женя перестал заглядывать к Каминским с досадливым выражением лица. Денис протянул Любушкину вырванную страницу из своего дневника, на котором было подробно записано, как Волковы относятся к Еве. Кто для Нас Ева Каминская: Пункт 1 — друг, который без слов поймет все, что мы захотим сказать. Пункт 2 — жена лучшего друга, Жени. Пункт 3 — мать наших крестных детей. На следующий день Женя принес всем огромную корзину домашних булочек и сел рядом с Евой около телевизора, которая тут же, обрадованная тем, что, Женя перестал сторониться её, зашептала ему на ухо то, что не расслышали близнецы, сидящие на общей кровати. Мальчики, что находились выше всей остальной компании, пришедшей навестить их, переглянулись одинаковыми глазами и впервые улыбнулись. Улыбнулся Дима и тут же закрыл лицо руками, утыкаясь в свои колени. Улыбнулся Денис, вытирая рукавом длинной матроски нос, громко шмыгая, на что моментально среагировали Ева и Женя. Мультфильм перестал быть им интересен, когда они подбежали к близнецам и сели рядом — Ева прильнула к рыдающему Диме, обнимая того за шею, а Женя положил руку на плечо более сдержанному Денису, прикрывшемуся рукавом и тихо роняющему слезы. Влад растерялся, не зная куда себя деть, ровно, как и Кошкина, но оба все же подсели ближе к ребятам, оставшись на полу. Максим Петрович, заглянувший к ним через пару минут, застал детей в одном клубке, обнимающимся и рыдающим, и даже подумал позвать Лизавету Михалну на всякий случай. Сердобольная Ева еле сдерживалась от громкого всхлипа — настолько ей было жаль лучших друзей. В эту ночь у Каминских остались все, кроме Сережи, которому бабушка до сих пор запрещала возвращаться домой позже девяти вечера. Спальники, которые Ева скинула под кровать, были вызволены и расстелены на пол, где обосновались Влад и Женя — Каминский галантно уступил Лере свою кровать (она просто столкнула его ногой, задрав нос повыше). Ева, в попытке обнять обоих Волковых одновременно, устроилась между ними: Дима положил голову ей на колени, свернувшись почти что клубочком, и тихо посапывал, а Денис уложил подбородок на девичье плечо, уткнувшись в свой белый дневник. Было достаточно темно, но они не решились включить свет — все, кроме них двоих, видели десятый сон — поэтому Каминская придерживала фонарик над белыми листами, задержав взгляд на Кошкиной, что звездой разлеглась на Владовой постели. — Нам эти дневники Лера дала, –Денис почувствовал, как вздрогнула Каминская от его голоса, неожиданно раздавшегося в тишине и темноте спальни. Денису и самому он показался каким-то громким и хриплым — трехнедельное молчание накладывает свои отпечатки, — пришла однажды и сунула их нам. Сказала, что возможно так мне и Диме будет легче выражать свои эмоции. Хочешь прочесть? — спросил Волков у Евы, поднимаясь с ее плеча. Денис был не против доверить Еве все самое сокровенное и страшное в его жизни — в Еве они оба видели свет. Поэтому он протянул ей тетрадь, уже изрядно грязную и потрепанную на концах, надеясь, что Каминская его поймет. Но, неожиданно для всех, Ева отодвигает протянутую руку, выключает фонарик и откидывается на подушки за ее спиной. — Хочу, но не буду. Это, все-таки, ваше личное, –она провела длинными ногтями по русым волосам Димы, словно почесывала за ухом Вашингтона. Сейчас, как никогда раньше, она напоминала Денису взрослого человека. Он с грустью подумал о том, что в свои четырнадцать Ева слишком учтива к чужому пространству. Возможно, это отголоски обращения ее брата, а, возможно, Ева просто научилась уважать людей и их личные дела. Волков думал о том, что мог влюбиться в голубоглазую Еву уже давно, в ее яркость, манеры и душевность, как это случилось с Любушкиным, в обаятельность и наивность, в желание стать своей. Близнецы были одними из первых, кто утащил младшую внучку Максима Петровича к Дроздам, кто открыл в ней ту говорливость, открытость и смех, поэтому никто бы не удивился, если бы однажды Ева вышла замуж за одного из братьев. Но он знал точно — его брат, старший Дениса на пару минут и более сообразительный, видит в ней младшую сестру, которой у них никогда не было, но мечтал о маленькой копи себя сколько себя помнит, как и Денис. Но Денис без стыда понимал, что Ева для него кто-то больше, чем обычный член семьи. Ева для него близнец, двойняшка, которая с самой первой встречи могла отличить Диму от Дениса, которая понимала с полуслова и дополняла его во всем, принимала таким, какой он есть — не умеющим читать, громко смеющимся с лягушек, проказным воришкой и замкнутым ребенком в плане чувств. Он мог бы влюбится в Еву, если бы уважал ее чуть меньше и не видел в ней частичку себя.