Танец бабочек

      Исправительная колония префектуры Аомори, ноябрь 2009.

      Перед юношей простиралось огромное воздушное пространство; ноги его словно опирались на невидимую обычному глазу поверхность. Тело парило высоко над деревьями, но совершенно не двигалось: обе руки были опущены вниз, пальцы даже едва не дёргались, голова склонилась как от усталости. Чистое безоблачное небо постепенно темнело, яркими бликами ближайшего города ослепляя чувствительные глаза; он зажмурил их, стараясь не обращать внимания на дразнящий свет.       Однако бесило его вовсе не мелькающее окружение. Вскоре объект невыносимого раздражения замаячил где-то совсем рядом. Парень вздрогнул, поднял голову и быстро осмотрелся.       — Разве это не прекрасная картина? — послышался грубый смешок за спиной. — Все их мучения окончены, забудь. Ты лишь сделал то, что нужно.       Зенин совершил мощный прыжок и в мгновение оказался на верхушке одного из деревьев рядом с Годжо; рука его потянулась вверх, чтобы засунуть испачканную багрянцем катану обратно в ножны. Стариковские глаза углядели среди развалин несколько трупов, лежащих к небу лицами, искажёнными в немом крике отчаяния и боли. Они мертвы, заключил мужчина про себя. Ну и что с того? Убиваться теперь? Глупость. Наобито с удовольствием хлопнул бы замершего Сатору по плечу, однако достать до парня хотя бы пальцем с такого расстояния у него бы не получилось даже при должной ловкости рук.       Годжо обернулся, до ужаса прямым взглядом уставившись на Зенина. Мужчина в ответ лишь с усмешкой провел пальцами по кончику своих усов; он ожидал, пока шестиглазое дитя поведает ему о своих мыслях, таких странных и неуловимых для старика.       — Я убил их. А этого можно было избежать.       — Послушай, мальчик, — хмыкнул Наобито. — Твоя сила разрушительна. Она — ничто иное, как погибель человечества... Ты не сможешь убивать духов, не затрагивая при этом других людей. Что поделать, раз таким сильным уродился?       — Думаешь, миру не нужен милостивый бог?       — Нужен, конечно, — хохотнул Зенин. — Но, увы — все боги однажды совершали грех. "Милостивых" богов, о которых ты, мальчик, думаешь, не бывает: все они так или иначе кромсали людей ради своих высоких целей. Кромсали, рубили и жрали их души в итоге...       Годжо отвернулся от него. Вытянул вперед руку, ладонью указав на проступающие очертания луны на небе. Морозный ветер тут же неприятно окутал обнажённую от любых техник конечность.       — Я не хочу таким быть.       Наобито вновь заулыбался. Его веселило наблюдать за терзаниями детской части души Годжо Сатору, и в то же время он побаивался возможного взрыва: пацан только что расправился с довольно сильным духом, который не потрепал его физически, но голыми когтями прошёлся по душевным струнам. Зенин своё почти отжил, и видал уже до того дитя, чья сила была ему не по зубам. На мгновение, может, всего лишь на ничтожную секунду, Наобито подумал о том, что сейчас, в таком ослабленном состоянии, Годжо не похож на Бога, который решает, какой из двух путей ему выбрать. Он был похож на мальчика, не знающего, куда ему нужно направить всего себя и всё то, что находится в его руках.       Но в следующее мгновение Сатору вновь посмотрел на него, и тогда любые сомнения Наобито рассеялись. На него глядели нечеловечески пугающие, божеские глаза; пронзительный взор мог бы парализовать любого, но у главы клана Зенин сердце продолжало отбивать привычный спокойный ритм. Он лишь разочарованно поджал губы: глупой стала казаться мысль о том, что перед ним несчастный ребёнок, жестоко обиженный судьбой.       Перед ним тот, кого и человеком назвать будет тяжело. Так заключил Наобито, внимательно глядя на Годжо в ответ.       — Но ведь никого не волнует, чего я хочу. Так?       — Верно мыслишь, парень.       — Тогда почему меня должно волновать, чего от меня ждут другие?       Наобито вновь убедился в правдивости своих догадок: сейчас перед ним не человек по имени Годжо Сатору. В воздухе парит лишь физическая оболочка, носящая это имя и вмещающая в себя божественный хаос.       — Не должно. Ты волен разрубить этот мир пополам, если твоя душа того пожелает.       Голос Годжо сорвался на крик:       — Тогда в чем смысл моего существования?! Разве может одно существо нести и беды, и мир?..       Все птицы резко сорвались с веток от его крика. На несколько мгновений окружающее пространство оказалось заполнено бешеными животными, испугавшимися грозного голоса. Они тормошили своими крыльями так быстро, будто в их маленьком мозге произошёл импульс, и была дана команда: улетай, иначе погибнешь. Наобито подумал о том, что на месте этих птиц могут быть люди. Однажды. Возможно уже завтра. Тогда его улыбка вдруг стала только шире.       — Это решаешь только ты, — насмешливо протянул Наобито. — Убить или спасти, сохранить или уничтожить, любить или ненавидеть: все люди способны решать, что им делать... Твоё отличие в том, парень, что как бы ты ни старался изворачиваться, пытаться быть таким же, как все, твоё нутро всегда одержит верх. Люди рождаются чистыми, как листы бумаги. Ты же родился запятнанным силой Богов. И тебе от неё никогда не отмыться.       Зенин заметил, как хмуро поджались чужие губы. Он продолжил свою речь:       — А Боги — существа странные; может, поэтому они постепенно вымерли один за другим. Каждый из них нёс в себе и благодать, и разрушение. Мало кто из существ способен удержать в себе два столь мощных начала — гораздо легче жить, будучи либо героем, либо злодеем.       — Даже у злодеев могут быть высокие идеалы, — возразил Сатору.       — От этого они не перестают быть злодеями, — ответил Наобито. — Все мы однажды совершаем этот выбор. Он не меняет нас, но меняет то, как нас воспринимают люди. Будут ли люди считать тебя своим другом или же врагом — твоё решение.       — И оно только за мной.       — Не делай его из побуждений долга, юноша! — хихикнул шаман. — Твой приятель сделал свой ход и, надо сказать, весьма удачно.       Сатору неуверенно вскинул брови.       — Ты про Гето?       — Зло, добро... Чего стоят эти понятия среди Богов? — Наобито развёл руками. — На мой взгляд, ни йены. Считай, что твоя валюта — человеческие жизни.       Зенин в последний раз оглядел растерянное лицо Годжо и спрыгнул с дерева вниз, катаной срубая ветви ели, за которую до этого держался. Ступив ногами на рыхлую землю, он взглянул в небо: силуэта там уже не оказалось.

***

      — "В каждом человеке, как и в каждом Боге, есть и добро, и зло. Разница лишь в том, что в божественной сущности каждое из этих качеств эволюционирует до запредельных масштабов, несравнимых с человеческими по своему размеру. Тогда и приходится делать выбор, на какую дорогу встать; однако даже это решение неспособно навсегда отринуть в сторону одно из начал Бога — таков закон равновесия. Жить в крайностях невозможно. Убийца может быть любящим отцом, а тонкая творческая натура — насильником. Каждое существо на этой планете пребывает в состоянии взаимодействия положительного и отрицательного..."         Мико захлопнула книгу, отчего по пространству библиотеки разнесся громкий хлопок. Кинув толстенный фолиант на стол перед Годжо, лисица вновь вызвала оглушительный удар поверхности об поверхность. Сатору даже вздрогнул и зажмурился от звука.         — А теперь ответь мне, кто посеял в твоей голове зёрна ничтожной мысли, будто бы ты обязан стать грозной мессией?         Он ничего не ответил. Верховная Кицунэ быстро раскусила его: обычно Годжо никогда не являлся в храм Суйцзинь без цели отыскать Эми, и уже тогда она заподозрила неладное; затем ей показалось довольно странным, что он попросил служанку проводить его к дверям библиотеки. В итоге застав юношу за прочтением древних трактатов о людях с божественными силами, Мико окончательно убедилась в том, что нет ничего более неприглядного, чем растерянный сильнейший шаман. Пусть и только начинающий свой тернистый путь.         — Ладно, не имеет особого значения — фыркнула Мико. — Я не стану давать советов.         — Почему?         — Однажды я чуть не потеряла свои хвосты, указав юноше, такому как ты, дорогу в жизни.         — Такому как я?         — Да, с таким же количеством глаз, как у тебя, — кицунэ протянула ладонь к лицу Годжо и коготком провела по его скуле. — Не думай, будто ты первый шестиглазый, кого стены этого храма терпят. Поверь, ты ещё не слишком невыносимый по сравнению со своими предшественниками.       Годжо любопытно выгнул бровь. Мико едва не фыркнула, вспомнив, кто ещё делала так, когда в чём-либо был заинтересован.         — Их было четверо, я в курсе.          — Четверо дожили до взрослого возраста, насколько мне известно, — Мико отняла руку от его лица, тут же спрятав худощавые ладони в рукавах кимоно. — Но первый жил слишком давно, чтобы я могла знать его... Выделяя среди вас троих самого ужасного, я бы указала на третьего. Он жил около четырех сотен лет назад.         — Годжо Хаято, — кивнул Сатору. — В честь него назвали моего отца. Я слышал, он был... весьма эксцентричным.         — Эксцентричным, вот как... — губы Мико изогнулись в усмешке. — Ну, перенести родовое гнездо столь древнего клана с одного острова на другой, объявить родственному дому шаманов войну и при этом требовать не только моей помощи, но и поддержки Мастера Тенгена — пожалуй, действительно весьма эксцентрично с его стороны...       — Ну же, красавица-лисичка, сделай мне одолжение...       Мико тут же скривилась. Проходившая мимо них жрица остановилась и недоуменно уставилась на незнакомца: мужчина тут же перевёл лукавый взгляд на личико юной служительницы храма, позабыв о том, что стоит на коленях перед Верховной. Мико тут же махом сложила свой веер и стукнула его по белёсой макушке. Мужские пальцы нарочно коснулись подола дорогого кимоно, но глаза продолжали глядеть на смущённую жрицу.       — Бесстыдник, — фыркнула Мико. — Ещё и смеешь трогать меня при посторонних. Не знаю, как свету нравится глядеть на тебя, Годжо.       Он перевёл взгляд и ухмыльнулся. Мико резким жестом приказала жрице удалиться из главного зала храма, пустующего не просто так: сейчас большинство служительниц и сынов находятся в поместье Мидзуно и охраняют новорождённого наследника клана Воды. Хаято воспользовался случаем и пробрался в храм до того, как Верховная успела начать готовиться к особому обряду в честь появления ребёнка. В противном случае он застал бы её в истинной и излишне непрезентабельной форме, в следствие чего оказался бы убит. Такого исхода Годжо Хаято для себя не желал.       Мико дёрнула уголком губ вниз, рассматривая его надменное лицо. На коленях стоял сейчас именно он, но униженной себя чувствовала только она.       — Чего тебе, дитя? Зачем мучаешь меня, напоминая о том, что существуешь? — пренебрежительно бросила Мико, скрыв лицо за раскрытым веером.       Годжо с секунду поглядел на рисунок рябины на белой поверхности перед лицом женщины, потом ответил:       — Ты знаешь, чего я жажду больше всего на свете.       — И опасаюсь твоих желаний, Хаято-сан. Они совершенно бесчеловечны.       Мужчина задумчиво покачал головой. Его длинные белые волосы вдруг стали переливаться серебристым цветом.       — Потому что моё предназначение не в бытие человеком, — произнёс Годжо тихо, глядя куда-то сквозь Мико. — Оно в осуществлении совершенно иных планов.       — Возомнил себя божеством? — язвительно скривилась кицунэ.       — Сотворён был им, им всегда и буду. Меня не волнует то, что происходит среди людей. Я не обременён связями или чувствами... Единственная моя цель — порядок и равновесие среди шаманов.       Годжо встал в полный рост, разгладив ладонями ткань серо-голубого кимоно. Он был на целых полторы головы выше Мико, но подбородка она не подняла, чтобы посмотреть на него — на сугубо личный взгляд лисицы, он был недостоин того, чтобы отражаться в глазах той, что знала настоящих Богов.       — Тебе никогда не стать таким же, как они.       — Кого именно ты сейчас имеешь ввиду, Мори-сама? — улыбнулся Годжо. — Людей или Богов?       Кицунэ нахмурилась. Кажется, ей придётся оставить любые попытки вразумить его.       — Я сам приму решение о том, какому пути мне следовать.       Мико отчего-то горько усмехнулась.       — Нет, ты не смог бы быть обычным человеком... Возможно под воздействием моей силы ты бы и мог стать более покладистым... Увы. Было бы у меня желание тебе противостоять, я может быть, и решилась бы на такой риск. Спасла бы парочку невинных детей.       — Дети рода Саито вовсе не невинны, — повёл бровью Годжо.       — Те дети, которых ты собираешься лишить жизней, носят фамилию Оккоцу. И к делам семьи Саито отношения не имеют. И те, и те — потомки Сугавары. Мне не понять, для чего ты желаешь истребить тех, кто является твоей плотью и кровью.       — Боги жертвуют чем-то во имя равновесия, — протянул Хаято решительно, не изменившись в лице. — Саито мешают миру шаманов двигаться вперёд. А детишки не-шамана Оккоцу — лишь побочные жертвы. Не стоило их папаше жениться на столь рискованном варианте.       Мико возмущенно схлопнула веер прямо перед лицом у Хаято. Мужчина недоуменно глянул в её почерневшие от злости глаза.       — Мне плевать на судьбу Саито, они расплатятся за свои грехи. Однако если же ты действительно собираешься убить Оккоцу и его детей, будь готов принять на себя гнев тысячей ёкаев по всей империи. Куда бы ты ни ступил, тебя будет преследовать моя кара.       Хаято поражённо приподнял белые брови.       — Боги не только жестоки, — выплюнула Мико пренебрежительно. — Они ещё и бывают милосердными.       — Должно быть, мне не понять тебя...       — Верно... Тебе не понять.       События многовековой давности погасли перед глазами Мико так же ярко, как и вспыхнули. Годжо Хаято давно мёртв, но его призрак часто являлся навязчивой мыслью к лисице до тех самых пор, пока она полностью не позабыла о том, что он был ей знаком. Вспомнив его впервые за столь долгий срок, она не была готова улыбнуться.       Рассматривая наигранно скучающее выражение лица Годжо, Мико обратила внимание на то, каким горячим интересом пылал его взгляд. Он юн, вот в чём его главная проблема, заключила про себя лисица. Нехватка знаний и опыта не даёт ему до конца окунуться в омут бесчеловечности — нет, не жестокости, а именно "божественной слепоты", как её называл Ватацуми в свои трактатах.              Кицунэ могла бы направить его, да загвоздка в другом: не сделает ли она хуже тем, что укажет ему дорогу? Разве рядом с Богами были поводыри, когда они совершали свои благородные или ужасные деяния?       Мико боялась, что для того, чтобы понять себя, Годжо придётся отринуть всё. Его предок не имел никаких связей: у него не было друзей, не было родителей, не было семьи. Он не строил планов, не пытался думать о делах клана и своих собственных — он родился с другой целью и с самого начала это понимал.       — Так и что же? Думаешь, будто наши с ним судьбы могут иметь один исход?       — Не мне это решать, — задумчиво протянула Мико. — Но я вольна предложить тебе своё мнение взамен на одно небольшое условие.       Годжо удивился.       — Ты торгуешь советами? Вот уж не думал.       — Это не совет, юноша. Это виденье госпожи Верховной Кицунэ, которая знает уж явно больше твоего... Я могу лишь рассказать тебе о том, каковы были судьбы всех людей, которые решались принимать на себя тяжкую божественную роль; и как жили настоящие Боги, так уж и быть, тоже расскажу. А дальше ты рассудишь самостоятельно.       Сатору сделался серьёзным. Сложил руки на груди и хмуро поинтересовался:       — Что за условие?       Мико огляделась. Единственное окно в библиотеке заливало помещение светом закатного солнца. Рассматривая его, она тихо промолвила:       — Пообещай мне, Годжо Сатору, что, если изберёшь путь Бога, а не Человека, мне не придётся заставлять тебя избавляться от всего ненужного.       Он не до конца понял, о чём шла речь. А потому рассудил, что правильнее будет согласиться и дать своё слово. Мико довольно улыбнулась: теперь она совершенно спокойна за судьбу дорогого ей человека.       Годжо ещё не понял, к какому жестокому выбору Мико его толкнула. Кицунэ рассудила, что это к лучшему. Пусть он проклянёт её однажды, но она сделала ему одолжение. И не только ему.