Les (fucking) papillons

Первой мыслью Жана было: «Какого хрена человек-солнечный луч делает с антидепрессантами». Его второй мыслью было: «Я идиот». Потому что знаки были. Он просто был слишком ослеплен солнечным светом Джереми, чтобы разглядеть тени под ним. «Моя голова витала в облаках. Не мог сосредоточиться». «Я просто устал». «Ты болен?» «Не совсем». Жан сомневался, что приступ паники был единичным случаем. На самом деле, он сомневался во многих вещах, которые считал само собой разумеющимися в отношении Джереми. Созданный им образ беззаботно-счастливого, непогрешимого капитана экси был именно образом. Тот, который, по-видимому, был далек от реальности. — Ты принимаешь это? — спросил Жан, стараясь скрыть раздражение в голосе, когда он поднял пачку с сертралином. На лице Джереми промелькнула паника, но она исчезла в мгновение ока. — Да, — сказал он небрежно. — Это просто… витамины. — Да, а это крэк-кокаин, — парировал Жан, бросая ибупрофен на колени Джереми, укрытые одеялом. — Прекрати пытаться лгать мне. Я узнаю антидепрессанты, когда увижу их. То немногое, что еще оставалось на лице Джереми, мгновенно исчезло. Он открыл рот, чтобы заговорить, но не смог произнести ни слова. В конце концов, он тихо сказал: — Не рассказывай никому. Пожалуйста. — Я и не собирался. Но Нокс… — голос Жана стал серьезным. — Я должен беспокоиться? Джереми серьезно покачал головой. — Я..... Я возьму себя в руки к следующей игре. Это не повлияет на чемпионаты; я не позволю этому… — Черт возьми, Нокс. Мне плевать на гребаный экси. Я беспокоюсь о тебе. — Ой. — Мягкое удивление в голосе Джереми чувствовалось как нож в животе. — Ты в порядке? Ответь мне честно. Джереми моргнул. Он опустил глаза, ковыряясь в своих больших пальцах. Жан никогда не обращал особого внимания на его руки — чаще всего они были покрыты кожаными перчатками, — но теперь грубая, натертая кожа вокруг ногтей была слишком заметна. — Иногда, — ответил Джереми, его голос дрогнул. — А как насчет остального времени? — В остальное время я притворяюсь. — Затем он улыбнулся, и это было достаточно ярко, чтобы почти отвлечь Жана от сверкающего блеска в его глазах. — По большей части у меня это неплохо получается. Они помогают, когда я принимаю их. Они уравновешивают меня. — Тебе не нужно притворяться, — сказал Жан, присаживаясь на край кровати Джереми. Джереми пожал плечами. — Иногда это проще. Никакого осуждения. Никаких вопросов. И вообще… — он толкнул Жана в плечо, приподняв бровь. — Ты из тех, кто говорит мне это, месье Каменное Сердце. Мне кажется, я видел, как ты проявляешь, сколько, две эмоции? — Я скрываю, а не притворяюсь, — фыркнул Жан. Годы, когда он был вынужден скрывать слабость ради собственного выживания, хронически подавляли его эмоции. Троянцы окрестили его вечное негодование «отдыхающим лицом Жана». Жан не мог вспомнить, когда в последний раз смеялся или плакал. (А он пытался. Боже, он пытался. Ради всего святого, он сварил лукового супа на целую морозилку. На разделочной доске не было пролито ни единой слезинки. Он оплакивал дерьмовый американский лук, даже не дрогнув мускулами лица). Единственный раз, когда он был близок к тому или иному, это когда Джереми испек ему те безупречные макароны. Жан был убежден, что их каким-то образом околдовали или накачали наркотиками. Но, может быть, это был просто Джереми. Заставивший его что-то почувствовать. Ублюдок. — То же самое, — сказал Джереми. — Ты скрываешь то, что чувствуешь, так же, как и я. — Что ж, тогда бартер. Я не буду скрываться перед тобой. Ты не будешь притворяться передо мной. Джереми прикусил губу, взвешивая сделку. — Я буду стараться изо всех сил, — сказал он в конце концов. — Но я могу забыть. Это своего рода рефлекс. — Тогда я напомню тебе, — сказал Жан. — Начиная с этого момента. Он схватил стакан воды, который налил на кухне, и сунул его ему в руку, одарив его свирепым взглядом. — Ты не в порядке, Джереми Нокс. Так что сотри эту гребаную улыбку со своего лица и прими обезболивающее. От этих слов улыбка Джереми стала еще шире, но он принял ибупрофен, как было сказано. Ожидая его, Жан возился с коробкой сертралина, вытаскивая блистеры. Все они были пусты. Внезапно ему в голову пришла мысль. — Когда ты в последний раз принимал это? Джереми заколебался, выражение его лица стало виноватым. — Пять дней назад. Это многое объясняло. — Так… тебе не регулярно плохо? — спросил Жан. — Нет. — У тебя ломка. — Я же говорил тебе, что сам во всем виноват, — тихо сказал Джереми. — Но почему? — спросил Жан. — Зачем прекращать принимать их сейчас? — Короткий ответ? Я был занят тренировками и откладывал получение повторного рецепта. Легко было забыть. Но Джереми был организованным и не стал бы рисковать своим здоровьем, поставив на карту матч. Не говоря уже о том, что потребовалась бы крайняя самоотверженность, чтобы прокрастинировать в течение нескольких дней ломки. — И длинный ответ? Он тяжело вздохнул. — Я начал принимать лекарства в середине первого года обучения. Мне было нелегко, и они помогли. Но… мысль о том, чтобы стать зависимым от них, пугала меня. Я поклялся себе, что покончу с ними в течение года. — Перенесемся в настоящее время, мой психотерапевт не думает, что я готов, но я хотел доказать, что она ошибается. Итак, когда на этой неделе у меня закончились таблетки, я решил посмотреть, смогу ли я обойтись без них. Хотя бы до следующей игры. — Он потер лицо. — За исключением того, что все симптомы вернулись, сильнее, чем раньше. Я чувствую, что вернулся на круги своя. — Почему ты так сильно хочешь избавится от них? Это всего лишь таблетки. Джереми покачал головой, сильнее царапая большие пальцы. — Я ненавижу то, что они мне нужны. Я чувствую себя лгуном. Представь, что подумали бы другие, если бы узнали, что их капитану нужны наркотики, чтобы функционировать как человек, не говоря уже о корте? — Плевать, что думают другие. Тебе нужно разобраться в том, что ты думаешь. — Жан ткнул пальцем ему в грудь. — Ты хороший капитан, Нокс. И это не из-за таблеток. Это ты. — Ты этого не знаешь, — голос Джереми дрожал. — Ты привел нас сегодня к победе, не так ли? — Я сидел в медицинском кабинете и паниковал. Вы, ребята, привели себя к победе вопреки мне. Блядь. Я ненавижу себ… — Джереми проглотил слово и спрятал лицо в руках, впившись ногтями в волосы. Он что-то шептал, приглушенно пряча лицо в рукавах. Снова и снова. Прекрати это. Потребовалось мгновение, чтобы понять, что он говорит это себе, а не Жану. Пытается заглушить войну в своей собственной голове. Это не сработало. Жан подавил свое разочарование. Если бы существовал какой-то способ вбить Джереми в голову хоть какой-то смысл, который не требовал слов, он бы уже сделал это. Как бы то ни было, он пытался подобрать правильные слова, а в итоге сказал прямо противоположное. Бесполезно, кричал ему разум. Великолепно. Его мозг даже не мог подсказать ему английских слов. Действительно чертовски бесполезно. Он думал о договоре, который они заключили. Я не буду скрываться перед тобой. Может быть, пришло время выполнить свою часть сделки. — Сегодня ты помог мне выстоять перед Воронами, — сказал Жан и был поражен мягкостью и искренностью в своем собственном голосе. — Ты присматривал за мной, когда пресса вела себя как придурки. Ты всегда был добр, даже когда Ворон во мне набрасывался на тебя за это. Черт, ты испек мне макароны на день рождения. Знаешь ли ты, что это был первый раз, когда кто-то подарил мне подарок на день рождения с тех пор, как мне исполнилось восемь? — Он мягко усмехнулся. — Джереми, ты самый достойный человек, которого я знаю. До того, как я пришел сюда, я думал, что то, что со мной обращаются как с дерьмом, — это то, чего я заслуживаю. Это то, чего я привык ожидать от других людей. Ты изменил это. Ты, тренер Риман и Троянцы. Но особенно ты. Ты каждый день напоминаешь мне, что в этом дерьмовом, богом забытом мире есть что-то хорошее, даже для такого человека, как я. Так что не смей ненавидеть себя. Не смей. Услышав молчание Джереми, Жан с тревожной болью осознал, что, возможно, это был первый раз, когда он приоткрыл свое сердце. Кому-либо. Джереми медленно поднял голову, его глаза наполнились слезами. Он несколько раз моргнул, и по его щекам потекли ручейки. — Кто вы и что вы сделали с Жаном Моро? — спросил он едва ли громче шепота. — Я могу быть милым, — раздраженно сказал Жан. — Ну, хватит. Ты заставляешь меня плакать. Это чертовски грубо. — Хотя легкость его тона выдавала его упрек. — Я говорю правду. — Напомни мне, чтобы я позволил тебе говорить воодушевляющие речи для команды. Это вызвало хмурый взгляд. — Пошел ты. Джереми улыбнулся сквозь слезы, одарив Жана нежными ямочками на щеках. — Это больше похоже на правду. — Я не хотел заставлять тебя плакать, — извиняющимся тоном сказал Жан. — Нет, ты не виноват. Ломка просто надирает мне задницу. Обычно я не такой. — Он выдохнул воздух и с тихим стоном провел ладонями по мокрым щекам. Это была краткая демонстрация честности. Он выглядел таким же несчастным, каким, должно быть, чувствовал себя. Жана охватило внезапное и непреодолимое желание обнять его. Он понятия не имел, откуда, черт возьми, это взялось. Он не был любителем обниматься. Ни в малейшей степени. Он даже не мог вспомнить, когда в последний раз держал кого-то для других целей, кроме как повалить его на землю. Но прежде чем он осознал это, он придвинулся ближе, повернувшись лицом к Джереми. Его сердце бешено колотилось. Прежде чем он смог продолжить, его охватила паника. Блядь. Отбой, отбой, отбой. Он поднялся с кровати. — Мне… нужно кое-что купить, — солгал он. — Я вернусь. В тот момент, когда Жан вышел из квартиры Джереми, он прислонился к стене, сжав руки в кулаки, чувствуя, что его дыхание выходит из-под контроля. Это было все, чего он боялся. Броня, которую он кропотливо создавал день за днем, год за несчастным годом, стала бесполезной. Потому что кто-то нашел единственную щель, прямо поверх его сердца и нажал. Но когда Жан заставил себя бросить якорь, заземлиться, он осмотрел стены вокруг себя; коридоры, украшенные глупыми полароидами, плакатами экси, вырезками из журналов с обнаженным Кевином Дэем (которые Альварес вешала для пользы Джереми); двери, которые никогда не запирались, потому что не было никаких барьеров между троянцами, никаких ограничений для их свободы; смех и музыка доносятся с нижних этажей. Это был дом, безопасное место. Это был его дом. И возможно, это было нормально, если его броня была не совсем целой. Жан с выдохом разжал кулаки. Джереми ждал. Ему нужно было что-нибудь захватить перед возвращением, чтобы оправдать то, почему он ушел. Бутылка с водой вполне подойдет. Он проскользнул в свою спальню, чтобы взять ее с прикроватной тумбочки, и остановился. Рядом с бутылкой лежали его лекарства. Амитриптилин. Жан остался с коктейлем психических заболеваний в качестве своего собственного, личного, вечного сувенира. Его психиатр прописал амитриптилин от посттравматического стрессового расстройства, но препарат, похоже, помог и с остальными его проблемами. Он перестал принимать сертралин несколько месяцев назад — это только усиливало его беспокойство. Но он никогда не выбрасывал таблетки. Теперь он открыл свой ящик, роясь в нем. Пачка, раздавленная и изодранная, лежала под несколькими сборниками стихов. (Хранить книги там было рискованно. Жан молился, чтобы никто в общежитии не умел читать по-французски и не разоблачил его любовь к сонетам). Схватив коробку вместо бутылки с водой, он проверил срок годности — все еще годен — и вернулся в квартиру Джереми. Не было никаких признаков Джереми, за исключением комочка под одеялом. При звуке шагов Жана Джереми высунул кончик своей кудрявой головы и тихо, невнятно произнес: — Привет. Сердце Жана снова заколотилось, хрупкое, беззащитное. (Тебе позволено чувствовать это, напомнил он себе. Хотя он все еще чувствовал себя слишком уязвимым, чтобы чувствовать себя комфортно.) Он заставил себя подойти к Джереми и протянул ему пачку с таблетками. — Чтобы ты был в порядке, пока не получишь новую дозу. Джереми покосился на коробку, затем резко выпрямился. — Откуда ты это взял? Возможно, Жану следовало сказать что-то раньше. Джереми смотрел на него так, словно он был каким-то главой наркобизнеса. (А это было не так. К сожалению, поскольку криминальная жизнь была бы гораздо более гламурной, чем быть травмированным активом якудзы). — Я перепробовал много антидепрессантов, прежде чем нашел те, которые помогли, — объяснил Жан. — Большинство мне не подошло. Это кое-что из остатков. Джереми неподвижно уставился на коробку. — Они легальны, — заверил его Жан. — Я в этом не сомневаюсь, Жан. — Если ты примешь одну сейчас, тебе станет лучше. — Я знаю, — сказал Джереми хриплым голосом. Но он не сделал ни малейшего движения, чтобы сделать это. Когда стало очевидно, что Джереми не собирается брать их сам, Жан вырвал коробку из пальцев Джереми. — Какая твоя обычная доза? — Сто миллиграммов, — неохотно ответил он. Жан выдавил две таблетки и положил их ему на ладонь вместе со стаканом воды. И все же Джереми колебался. — Я тоже их принимаю, помнишь? — спросил Жан. — В этом нет ничего постыдного. Джереми сжал таблетки в кулаке, ногти впились в ладонь. — Но… ты прошел через настоящее дерьмо, Жан. Настоящая травма. Ты хочешь знать, почему я начал принимать это? Черт, Жан действительно хотел знать. Эгоистично, он хотел знать все, запоминать Джереми Нокса слой за слоем, пока не останется ничего, скрытого в тени. Но он сказал: — Только если ты хочешь мне рассказать. Джереми кивнул. — Ну, в прошлом году я пытался совмещать должность капитана с учебой, и у меня был впечатляющий психический срыв. — Когда Жан подождал, пока он продолжит, он добавил: — Это буквально все. Я просто не смог это выдержать. — Но это не так же? — осторожно спросил Жан. Не для Джереми, чье отношение к делу было настолько непоколебимым, что это почти приводило в замешательство; который, вероятно, мог бы свернуть горы одной только силой воли. Он никогда не принял бы оправдания «я не мог это сделать» ни от кого и меньше всего от себя самого. Джереми надул щеки. — Я не знаю, Жан. Я не знаю, почему это произошло. Но давление было слишком сильным. Я был несчастнее, чем когда-либо. Я стал испытывать тревогу, потом впал в депрессию. Сначала я даже не осознавал этого — пока не поехал домой на Рождество, и меня больше ничто не отвлекало. Я сломался. Это было тогда… Вот тогда-то эти мысли и овладели мной по-настоящему. — Какого рода мысли? — спросил Жан, неуверенный, хочет ли он услышать ответ. — О том, чтобы инсценировать мою смерть, переехать в Австралию и стать стриптизером. Это было совсем не то, чего ожидал Жан. Увидев его ошарашенный взгляд, Джереми издал глухой смешок. — Я шучу. Но отчасти это правда. Только без переезда в Австралию и роли стриптизера. И еще… Я не хотел, чтобы это было инсценировкой. Не хотел, чтобы что-то было инсценировкой? Жан уже собирался спросить, но вовремя остановился. Осознание этого поразило его, как нож в живот. В том же году, в разных концах страны, они с Джереми желали одного и того же. И все же они оба выжили. Это должно было что-то значить, не так ли? Прежде чем Жан смог найти слова для ответа, Джереми продолжил: — Это никогда не выходило за рамки мыслей. Но моя мама заметила, что что-то не так. Она хотела, чтобы я ушел из университета. Я сказал ей, что не могу так поступить со своей командой, что уход лишит меня всего, что помогает мне справляться со всем этим. В конце концов, она позволила мне вернуться при условии, что я получу помощь. Поэтому я сказал тренеру — или, скорее, у меня был срыв перед тренером, что сказало ему достаточно. Он отправил меня к специалисту и сказал, что я могу передохнуть. Когда я этого не сделал, он снял с меня часть обязанностей и заставил Альварес взять на себя обязанности вице-капитана. Вместо этого он должен был просто сделать ее капитаном, — наконец, Джереми встретился взглядом с Жаном. Выражение его лица было мрачным, отягощенным стыдом. — Ты знаешь, сколько людей убили бы за такую возможность, как у меня? Жан знал людей, которые в буквальном смысле убивали ради экси. Но он держал рот на замке. — Разница между тобой и мной, — продолжил Джереми, — в том, что в моей жизни нет ничего плохого. Никогда не было. У меня нет причин так себя чувствовать. Наверное, я просто жалок. — Он потер ладонью глаза. — Чувак, я не могу поверить, что говорю тебе это. — Хорошо, что ты мне это рассказываешь, — сказал Жан через мгновение. — Потому что я могу отфильтровать твою чушь о депрессии для тебя. Начиная с того, что ты не жалок. Каждый борется по-разному. Несправедливо сравнивать. Так что пошли эти мысли к черту прямо сейчас. Ты бы не думал так, если бы был здоров. Выражение лица Джереми стало вялым. Он не произнес ни слова, но выражение его глаз сказало достаточно. Это было осознание. Депрессия опутала его мысли жестокой паутиной лжи, и слова Жана наконец прорвались сквозь нее. Жан разжал пальцы Джереми, обнажив две маленькие таблетки. — Ты можешь прекратить принимать их. Медленно, под наблюдением врача. Но не сейчас. Наконец, прерывисто дыша и еще более дрожащей рукой, Джереми проглотил таблетки одним глотком. Вновь появившиеся слезы покатились по его щекам. — Это было не так уж трудно, — сказал Жан. Голос Джереми был тихим, глухим. — Я чувствую себя неудачником. — Если ты принимаешь лекарства от простуды, значит ли это, что ты неудачник? — Нет? — Тогда и это тоже не так. Но что касается того, чтобы пойти на попятную и отправить себя в массовую ломку? — Жан схватил Джереми за плечи, заставляя их взгляды встретиться. — Это глупо. D’accord? Джереми издал влажный смешок. — D’accord. — Он шмыгнул носом и безуспешно вытер лицо рукавом, который был слишком влажным. — Чувак, я надеюсь, что это скоро подействует. Я — развалина. Повинуясь импульсу, Жан закончил работу за него своим собственным сухим рукавом. Волна паники пронзила его при этом жесте, но Жан предпочел проигнорировать это, потому что это заставило Джереми улыбнуться. — C'est vrai, ты — развалина, — пробормотал он, вытирая последние слезы. — Но, как бы то ни было, я также думаю, что ты крутой парень. — Что? — Джереми поперхнулся. Когда стало очевидно, что Жан не шутит, он добавил, — Ты уверен, что не путаешь меня с самим собой? Ты видел свои собственные руки? Жан взглянул на свои бицепсы и очень старался не думать о том, что Джереми заметил их. — Я не об этом говорю, дурак. — Он мог бы перечислить сотню разных причин, по которым Джереми Нокс был храбрее, чем он себе представлял, но была одна, которую Джереми хотел услышать больше всего. — Я имею в виду здесь. — Жан провел большим пальцем по виску Джереми. — Ты ведешь битву, которую никто никогда не видит. Каждый день. И ты никогда не сдавался. Это самая трудная битва на свете, поверь мне. Я знаю. У меня их было слишком много за всю жизнь. (Значительная часть из них была с Кевином, из-за того, кому достанется верхняя койка в Гнезде.) (Кевин всегда получал ее в конце, потому что он был примадонной.) (Но это было не главное.) Джереми, казалось, не находил слов, поэтому Жан не позволил молчанию затянуться. Он положил коробочку с сертралином на прикроватный столик Джереми. — Оставь их себе. Они мне больше не нужны. Внезапно Джереми положил свою руку поверх руки Жана, удерживая ее над пачкой. Его ладонь была грубой, но прикосновение нежным. — Серьезно, Жан. Спасибо. — Ce n'est rien, — пробормотал Жан, слишком поглощенный рукой Джереми на своей, чтобы заметить переход на родной язык, пока слова не слетели с его губ. Он смущенно откашлялся. — Это пустяки. Я... эм. Я должен дать тебе отдохнуть сейчас. Джереми убрал руку, обхватив колени руками. — Ты можешь остаться. Сначала Жан предположил, что предложение было сделано из чувства вины или ответственности. В конце концов, Джереми был хорошо осведомлен об отвращении Жана к одиночеству — он снова и снова спасал Жана от него. Но глаза Джереми были полны серьезности. Не беспокойство. Не жалость. — Ты уверен? — спросил Жан, вспоминая приступ паники. — Я думал, ты хотел побыть один? Джереми слегка пожал плечами. — Я тоже так думал. Но мне больше нечего скрывать. Мне бы понравилась компания. Если только… ты не хочешь вернуться на вечеринку, — быстро добавил он. — Боже милостивый, нет, — сразу же ответил Жан. — Я останусь. — Черт возьми, да, — тихо сказал Джереми, расплываясь в улыбке. Это было не совсем его обычное бодрое настроение, но оно было далеко от того состояния, в котором он был минуту назад. Переключение было замечательным, если не сказать резким. — Хочешь посмотреть фильм? Жан кивнул в знак согласия, Джереми похлопал по матрасу — приглашение присоединиться к нему — и подполз к изножью кровати, где на комоде стоял маленький телевизор. Устроившись на кровати Джереми, Жан понял, что у него прекрасный обзор экрана. Он всегда презирал размещение телевизора Джереми за его ленивое потворство своим желаниям. — Я понимаю, почему ты поставил его туда, — признал он. Джереми усмехнулся. — Здорово, правда? Я оставляю его включенным, когда не могу уснуть. — Он поколебался, прежде чем добавить: — Что случается чаще, чем нет. Моему мозгу трудно перестать думать. — Он порылся в большой коробке с тем, что выглядело как все существующие диснеевские фильмы, и дал один Жану. — Он напоминает мне о тебе. Ты видел это? Жан не видел, хотя в этом не было ничего удивительного. Единственными фильмами, которые Воронам разрешалось смотреть в Гнезде, были повторы экси игр. Даже с учетом еженедельных вечеров кино в «Троянцах» просмотр чего-либо еще по-прежнему казался редкой новинкой. Когда он согласился, Джереми вставил диск в свой DVD-плеер. Экран ожил, и на нем появились вступительные титры Disney Pixar. — Et voilà, — провозгласил Джереми с сомнительной, но отважной попыткой изобразить французский акцент, и Жан подумал, что его глупое сердце может стать больше, чем грудь. Джереми присоединился к Жану у изголовья кровати, подкладывая подушки для них обоих. Когда на древнем телевизоре Джереми заиграл фильм, Жан не мог сдержать бешено колотящегося в предвкушении сердца. Это напоминает мне о тебе. Жан мгновенно понял почему. Фильм был настолько французским, насколько это вообще возможно: живописный парижский ресторан, нежная, романтическая аккордионная музыка, Эйфелева башня. Жан был не из этой части страны, но, тем не менее, он чувствовал себя нелепо польщенным. Так было до тех пор, пока он не понял, что главный герой — крыса. — Какого хрена? — он поперхнулся. Джереми собирал одеяло, чтобы снова завернуться в него, и уткнулся лицом в мягкие складки, чтобы подавить смех. — Ну, он не просто так называется Рататуй. — Рататуй — это блюдо, — возмущенно сказал Жан. — Это не разновидность вредителя. — Просто посмотри фильм, — сказал Джереми. — В конце концов, это имеет смысл. — Он расстелил одеяло, предлагая Жану другую половину. Жан не принял его, отчасти потому, что ему уже было тепло, но в основном потому, что делить одеяло с Джереми Ноксом на самом деле могло привести его к смерти. Даже сидения рядом с ним на кровати было достаточно, чтобы половина его мозга стала бесполезной. Что было действительно довольно неудобно, так как Жан пытался обратить внимание на фильм или, по крайней мере, вести себя так, как будто он это делал. Джереми был непоседой. Это не было новостью, хотя Жан начал задаваться вопросом, было ли это связано не столько с его возбужденной энергией, сколько с беспокойством. Он дрыгал коленями, поджимал пальцы ног, менял позу каждую минуту и безжалостно обдирал кожу на пальцах. На середине последнего он поймал на себе пристальный взгляд Жана и застенчиво улыбнулся. — Привычка, — признал он. Он сцепил пальцы вместе с резким выдохом, намеренно положив их на колени. — Пытаюсь остановиться. Прошло совсем немного времени, прежде чем Джереми снова рассеянно поддался внушению. Жан немного подождал, не вмешиваясь. Затем, когда стало очевидно, что Джереми не осознает этого, он потянулся и развел руки в стороны. В третий раз было достаточно сильно, чтобы пошла кровь. Джереми засунул рану в рот, но не раньше, чем Жан заметил это. Не говоря ни слова, Жан снова взял его за другую руку и не отпускал. Джереми ответил, сжав свои собственные исцарапанные пальцы между покрытыми шрамами, измученными пальцами Жана. Две несовершенные руки, как пазлы подошедшие друг другу. Почему-то это казалось уместным. Он ожидал, что Джереми отпустит его после того, как желание обдирать кожу пройдет и его беспокойство ослабнет, но он этого не сделал. Во всяком случае, он крепче сжал руку Жана. В какой-то момент, не в силах долго усидеть на месте, он начал большим пальцем рассеянно тереться о костяшку Жана. Первым побуждением Жана было отдернуть руку, но что-то остановило его. Может быть, именно нежность действия — так далекая от насилия, к которому он привык, — заставила его понять, что все в порядке. Его пальцы были такими же хрупкими, как и раньше, но Джереми был всем, чем не был Рико. Его действия были продиктованы добротой, а не жестокостью. Жан был — в буквальном смысле — в надежных руках. Безопасные, теплые, поврежденные, но красивые руки. Жан наконец смог сосредоточиться на том, что происходило на экране. Откровенно говоря, это был глупый фильм. Жан, конечно, не был полностью очарован крысой. Он, конечно, не был настолько поглощен рассказом, чтобы не заметить, как Джереми заснул, пока поглаживание костяшек пальцев не прекратилось и его голова не опустилась на плечо Жана. (После этого Жан сидел совершенно неподвижно, мягкие завитки волос Джереми щекотали его шею. И он забывал, как дышать.) И он определенно, определенно не разрыдался в конце, когда придурок ресторанный критик откусил один кусочек Рататуя Реми и перенесся в счастливые детские воспоминания о домашних блюдах своей матери. Потому что Жан Моро не плакал. Он не знал, как это сделать. Или, может быть, он так и сделал. Может быть, он все-таки не был полностью сломлен и подлежал восстановлению. Вряд ли это было оно — просто жар в глазах, покалывание в носу и неясный комок в горле — и он исчез к тому времени, как пошли титры. Но это высвободило в нем что-то, что слишком долго сдерживалось. И все благодаря человекоподобному повару-крысе. (У психотерапевта Жана будет очень много работы.) Джереми все еще крепко спал у него на плече, и у Жана не хватило духу разбудить его. Не тогда, когда он был болен (а он был болен, даже если этот упрямый идиот не признавал этого), его лихорадило и он нуждался в надлежащем отдыхе. Он остался еще на некоторое время, наслаждаясь близостью Джереми, теплой, сонной тяжестью его тела, прижатого к телу Жана. Какая-то часть его хотела просидеть там всю ночь. Но это было бы совершенно излишне и мучительно неловко объяснять, когда Джереми проснется. Не говоря уже о том, что, если бы Джереми так долго прислонялся к изголовью кровати и костлявому плечу Жана, это, вероятно, не пошло бы на пользу его телу. Итак, Жан неохотно поднялся на ноги и осторожно поднял Джереми вместе с одеялом и всем остальным. Джереми ни в коем случае не был крупным для игрока экси; Жан был на добрых несколько дюймов выше его, и ему не составило труда уложить его как следует. Джереми слегка пошевелился, когда его тело коснулось матраса, свернувшись калачиком, как котенок, но не проснулся. Не увидел редкой, нежной улыбки, которая украсила губы Жана. — Dors avec les anges, — прошептал Жан, задержав кончики пальцев на уголке наволочки, прежде чем потянуться к выключателю лампы. Спи с ангелами.