Les (fucking) papillons

— Как дела, старые приятели? — тихо сказал Джереми, накрывая лицо подушкой. — Я ни капельки не скучал по вам. Это был день матча с Воронами — самая ожидаемая игра сезона, не в последнюю очередь потому, что все ждали драматического разрыва Жана Моро с Воронами, который заканчивается финальным противостоянием. Работа Джереми состояла в том, чтобы свести напряженность к минимуму, защитить Жана от тонны дерьма, которая обрушилась на него, и все это время быть капитаном своей команды. (А также победить, потому что к черту этих кровожадных, прославленных голубей. Им не сойдет с рук то, что они сделали с Жаном. Не под присмотром Джереми.) Все было бы хорошо, если бы не день, когда тревога Джереми решила объединиться с его депрессией и устроить самый отвратительный эмо-рейв в его мозгу. Время, как всегда, было выбрано безупречно. Он должен был предвидеть, что это произойдет. Не стоило быть настолько глупым, чтобы думать, что четвертый день ломки будет таким же легким, как и первый. На самом деле, это стало более сводящим с ума. Как будто подхватил грипп вместе с изрядной дозой экзистенциализма. И теперь, лежа в постели после очередной бессонной ночи, он начинал сожалеть обо всем своем существовании. Вставай, сказал он себе. На его теле не дрогнул ни один мускул. Он попробовал еще раз. Вставай, ты, ленивый мешок дерьма. Ты, блядь, бесполезная трата кислорода… Мысли приходили так же легко, как дыхание, оскорбление за оскорблением безудержно проносились в его голове. Прежде чем Джереми осознал это, он зарылся под одеяло, чтобы заглушить все это. Теперь он был еще дальше от того, чтобы встать, чем раньше. Его снова перехитрили. Одно очко в пользу депрессии. Ноль очков в пользу Джереми. Он уткнулся лицом в матрас и застонал. Сегодняшний день пройдет блестяще. «Черт, как бы я хотел, чтобы Уоллес был здесь», подумал он. Он нуждался в объятиях. Или в нескольких. Шли часы, безраздельно царила депрессия, в последнюю секунду за ней последовала тревога, и Джереми получил корону абсолютного неудачника, жалкой жертвы, которую волокли по грязи. Он вытащил себя из постели в полдень, пропустив три лекции, и спустился на автопилоте. Ухмылки, улыбки и смех скрывали его оцепенение. Пятиминутные перерывы на слезы, вырванные между занятиями, где никто не мог видеть, как он разваливается на части и снова и снова собирает осколки. Ему просто нужно было держать себя в руках до сегодняшнего вечера. В тот момент, когда прозвучит звонок начала игры, все устроится само собой; Джереми был в этом уверен. Адреналин включил бы его разум, заставил бы замолчать эмо-рейв, выгнал бы нежелательных мозговых приятелей и оставил бы его бодрым, возбужденным и свободным от ментальных оков на время игры. Это всегда срабатывало. В этом и заключалась магия экси. Вот только этого не произошло. Не в этот раз. Джереми понял, что что-то не так, как только ступил на корт. Белые лучи прожекторов ослепительно сверкнули с потолка, домашняя аудитория разразилась резкими, беспорядочными аплодисментами. Слишком ярко. Слишком громко. Стадион был знакомым и чужим, огромным и вызывающим клаустрофобию одновременно. Он занял свое место в стартовом составе, отчаянно пытаясь сосредоточиться. Почему пол выглядел так, словно мог его утопить? Почему он этого хотел? Он был рыбацкой лодкой во время грозы. Отчаянно вышедший из-под контроля, и выхода нет, кроме как переждать это. (По общему признанию, он мог просто свернуться в клубок посреди стадиона — что было гораздо привлекательнее, чем следовало бы, — но Джереми решил, что спонтанный переход в режим гриба не сулит ничего хорошего ни шансам Троянцев, ни его достоинству.) Раздался звонок. Слава богу за его подготовку, потому что тело Джереми знало, что делать, даже если его разум витал где-то в царстве гребаного Плутона. Он побежал, перехватил, увернулся, прошел мимо, пробежал еще немного. В какой-то момент Ворон жестоко остановил его, впечатав в стену с такой силой, что у него стукнули зубы. Это должно было быть больно. Все вокруг кружилось, но он совсем не чувствовал боли. Кто-то оторвал Ворона от него. Джереми узнал номер еще до того, как увидел его лицо, но он мог бы узнать это пылкое поведение где угодно. — Ты ранен? — спросил Жан, схватив его за плечо, чтобы поддержать. — Нет, все хорошо, — выдохнул Джереми. Он с трудом узнал свой собственный голос. Все было наоборот; он должен был присматривать за ним, а не наоборот. Но Жан, казалось, был непоколебим своими бывшими товарищами по команде, как всегда грозной силой на линии обороны. Вороны еще не набрали ни одного очка. Справедливости ради, Троянцы тоже, но это было на Джереми. Черт, подумал он, уставившись на ноги Жана, когда защитник метнулся в сторону, чтобы заблокировать его цель. Мне нужно сосредоточиться. Вскоре после этого Жан передал ему мяч. Джереми симулировал удар слева, успешно отразив свой собственный удар, а затем бросился вниз по корту. Исчерпав свои десять шагов, он все еще был слишком далеко от цели, чтобы нанести точный удар. У него должны были быть стратегии, переданные другому товарищу по команде, но ничто в его мозгу не было в рабочем состоянии. Он ни о чем не думал. Просто бросил мяч, произнеся всего лишь молитву. Инерция заставила его растянуться на заднице. По чистой случайности — или, может быть, божественному вмешательству экси — мяч оказался в миллиметрах от вратаря. Ворота загорелись красным, и толпа взорвалась. Но Джереми ничего этого не заметил поначалу. Кто-то схватил его за руку и рывком поставил на ноги. Это была Альварес. — Чувак, это было безумие! — Ч-что? — Черт возьми, я не думала, что ты попадешь. Я… забил гол? Джереми посмотрел на свои руки в перчатках, ракетка все еще лежала на полу. Но это были не его руки. Это было не его тело. Медленно, неторопливо он поднял ракетку, уперся одним концом в пол, чтобы поддержать дрожащие ноги. Контроль был налицо, но он был отстраненным, отстраненным, как будто он был и марионеткой, и кукловодом одновременно. Как будто все его сознание было всего лишь одной глючной видеоигрой на тему экси. Какого хрена? Элви одобрительно хлопнула его по спине и подтолкнула к другим товарищам по команде. Они стукнулись клюшками вместе с ним на обратном пути к своим стартовым позициям для следующей подачи. Джереми изобразил на лице улыбку, произнес слова поддержки, хотя каждое из них казалось невероятно далеким, как будто его голова была под водой, а все они были над поверхностью, где-то недосягаемо. И, возможно, так оно и было. Может быть, все это было не по-настоящему. Что со мной происходит? Он попытался сделать глубокий, успокаивающий вдох, но выдохнул слишком быстро, вытолкнув воздух из живота. Следующий вдох был судорожным, и вскоре он запаниковал. Ради бога, возьми себя в руки. Тебе нужно сыграть в игру. Время для капитана. Но он не мог. Не так, как сейчас. Не тогда, когда его голова была за много миль от тела. Не тогда, когда каждый инстинкт в нем кричал, что это неправильно. Джереми не помнил, как шел к выходу, но следующее, что он помнил, это то, что он стоял лицом к лицу с тренером, который ухмылялся ему. — Купаемся в лучах славы, не так ли? Победные раунды должны быть в конце, ты же знаешь. — Мне нужно… — голос Джереми сорвался, остановленный рыданием, угрожающим вырваться из его груди. Он изобразил руками букву «П». Передышка. Это был эвфемизм для обозначения: я в тридцати секундах от приступа паники, пожалуйста, вытащите меня отсюда. Ухмылка тренера исчезла. Он положил руку на спину Джереми и вывел его с корта. — Хорошо, сынок, раздевалка пуста. Иди, сделай передышку. Я буду с тобой, как только смогу. — Он повысил голос и повернулся к скамьям. — Мне срочно нужна замена! Джереми добрался до раздевалки, упал на пол и начал эмоционально разваливаться. Не было и шанса, что игра поможет ему. Все это взорвалось огненным месивом. К тому времени, когда тренер присоединился к нему, он уже был по уши в грандиозной катастрофе. Все ненастоящее, все ненастоящее, это все ненастоящее… Когда он наконец набрался смелости поднять голову и посмотреть правде в глаза, тренер смотрел на него в ответ, присев на корточки, чтобы встретиться с Джереми взглядом. Это зрелище заставило Джереми замолчать. Это действительно был тренер? Его лицо выглядело не совсем правильно. Пропорции были далеки от идеала. — Скажи мне, что не так, сынок, — сказал тренер. — Кажется, я сплю, — пробормотал Джереми. — Что? — Я не существую. — Он рассмеялся. Хотя это больше походило на рыдание. — Я не человек, тренер. Я здесь, но меня нет. Я… на наркотиках? Клинически невменяемый? — его голос затих. — Хорошо. — Голос тренера был спокоен, но дрожь в выражении его лица выдала его тон. — Оставайся здесь. Я собираюсь позвать медсестру. Вскоре после этого он обнаружил, что сидит на больничной койке в медицинском кабинете. Под нежными уговорами медсестры паника Джереми отступила, но ощущение неправильности не покидало его. Оно вцепилось когтями в его сознание, окутав его кошмарным туманом. Джереми ущипнул себя, впился ногтями в бедра так сильно, что остались красные полумесяцы, но ничто не освободило его. И постепенно до него дошло. Это не было кошмаром. Он не собирался просыпаться. Он уже проснулся. Это был полный бред, на который он никогда не подписывался. Время текло бессмысленным вихрем, и вскоре — слишком скоро — он услышал шум товарищей по команде, вваливающихся в раздевалку, шумных и ликующих. В воздухе витал гул победы, и никто даже не взглянул на медицинский кабинет. Джереми безучастно наблюдал за своей командой через окно, и у него едва хватало ума что-либо из этого заметить. Но что-то было не так с этой сценой. Жан, понял он. Жан пропал. Что, если он получил травму на корте? Или, что еще хуже, что, если это был не несчастный случай? Джереми достаточно слышал о Воронах, чтобы не недооценивать их жестокость. Они могут быть безжалостными, безжалостными и, прежде всего, манипулятивными. Что, если они захотят вернуть Жана? Каким-то образом этой единственной мысли было достаточно, чтобы вернуть разум Джереми к реальности. А реальность была ужасной: полное истощение, ломка, боли и ломота, и все это усилилось после его жалкого пребывания на корте. Но, прежде всего, это было ошеломляющее облегчение. — Сейчас я чувствую себя хорошо, — сказал он медсестре. Это было больше ложью, чем правдой, но он изобразил свою самую убедительную улыбку, и она неохотно отпустила его. Он, не теряя времени, вернулся к своим товарищам по команде, как будто ничего не случилось. Это был хорошо отработанный маневр. — Джереми! — Лайла защебетала, заметив его. — Где ты был? — Время для прессы, — солгал он. — Это никогда не закончится. Она закатила глаза. — О, проблемы популярности. Итак, что же это было на этот раз? Твоя влюблённость в знаменитостей? — Ты знаешь, где Жан? — Он твой топ среди любви в знаменитостей? — тон Лайлы был дразнящим, но она, должно быть, заметила, как напряглась челюсть Джереми, потому что быстро добавила: — Моро тоже с прессой. Он, вероятно, все еще на корте. — Спасибо, — сказал Джереми, его беспокойство ослабло. С прессой он мог иметь дело. Он направился прямо к корту, но остановился в дверях, повернувшись к ней лицом. — О, и для протокола, это Ченнинг Татум. Моя главная любовь среди знаменитостей. — Ты издеваешься надо мной, Нокс? Он заставил себя улыбнуться, и это получилось легче, чем ожидалось. — Может быть. Когда он толкнул дверь, готовый защитить своего лучшего защитника от безжалостных репортеров, он не сказал ей, что она была права в первый раз.

_________________________

— Жан! — позвал он, протискиваясь через двери корта. Корт открылся перед ним, ошеломляюще яркий. Джереми быстро заморгал, пока зрение не прояснилось. Все вокруг расплылось, а затем сфокусировалось. Пусто. Ни одного человека в поле зрения. Он медленно повернулся и увидел не корт, а тюрьму. Стены возвышались над ним, головокружительные, внушительные. Невероятно большие. Это было ужасное место. — Жан? — его дрожащий голос эхом отразился от похожих на пещеру стен. Это происходило снова. Кошмар наяву. Хватит, взмолился Джереми, обхватив голову руками. Ради бога, перестань. Он даже не мог вспомнить, зачем пришел сюда. Что-то о спасении Жана? Или все было наоборот? — Жан? — он попробовал снова, его голос был таким же разбитым, как битое стекло. Помоги мне, пожалуйста. Внезапно раздался грохот, и глубокий, знакомый голос прошипел: «Merde». Джереми открыл глаза и увидел темную комнату. Ледяные щупальца ужаса отступили, сменившись конкретным, ясным осознанием. Его пальцы нащупали окружающее и приземлились на одеяло. Он собрал мягкие простыни в кулаки. Твердый. Реальный. Значит, это все-таки был кошмар; по крайней мере, во второй раз. Эта мысль послала ноющее облегчение по его костям. Он свернулся калачиком на боку, снова закрыв глаза. От этого движения боль в пазухах носа усилилась, грубое напоминание о том, как много он плакал в последнее время. Постоянная, ноющая паника была менее близка к поверхности, чем раньше, но комок в горле, угрожающий задушить его слезами при малейшем толчке, никуда не делся. Не было и ощущения холода и липкости, которое заставило его плотнее закутаться в простыни, несмотря на то, как они липли к его потной коже. При мягком шарканье шагов глаза Джереми резко открылись. Кто-то был там, тихо двигаясь. Высокая, грациозная тень. — Жан? — он медленно пробормотал. Его язык казался толстым во рту, а мозг запаздывал, как один из библиотечных компьютеров. Тень вздрогнула, как кошка, и схватилась за грудь. — Боже мой. Джереми. Я тебя разбудил? — Думаю, что да. Но ладно, Жан. Ты вытащил меня из дурного сна. — Слова сонно слились воедино. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Жан. — Довольно дерьмово, — невнятно пробормотал он. — Неважно себя чувствую. Еще немного шарканья, и прикроватная лампа была включена, освещая комнату закатно-желтым светом. Инстинктивно Джереми прикрыл глаза запястьем, чтобы заслониться от света. — Что не так? Тебе нужно еще обезболивающее? — голос Жана был мягким и пронизанным нехарактерной для него заботой, которая заставила Джереми мгновенно пожалеть о своих жалобах. — Нет, — быстро сказал он, проводя рукой по глазам. Его фильтр «мозг-рот» загружался слишком долго. Вернувшийся взгляд Жана был встревоженным, золотой свет углубил тени между его сильными бровями. — Нет, извини. Не понимаю, о чем я говорю. Все в порядке, все в порядке. Я в порядке. Действительно. Джереми не был уверен, почему он позволил себе это признание раньше. Но выражение лица Жана показало, что он не собирался так легко отпускать Джереми. — Что я говорил о притворстве, Нокс? Джереми нахмурился. Что говорил Жан? Значит, правда за правду. Я не буду скрываться перед тобой. Ты не будешь притворяться передо мной. Внезапно воспоминания Джереми обострились. Срыв с подгоревшим тостом. Жан необъяснимым образом заботился о нем, давал ему бесплатные лекарства и терапию. Рука, держащая. Черт, это держание за руки… — О, — пробормотал он, молясь, чтобы жар, разливающийся по его щекам, мог сойти за лихорадку. — О. Да. Не притворяться, я помню. — Он надул щеки. — Я чувствую, эм…себя больным? — Физически больной, психически больной… влюбленно больной. На лице Жана не отразилось никакого выражения. — Ты не помогаешь, — пробормотал он и положил ладонь на лоб Джереми. Джереми не был уверен, что у него все еще была температура, но рука Жана казалась блаженно прохладной. — Я принесу тебе парацетамол, — решительно сказал он. После этого Жан быстро ушел, а Джереми постарался не чувствовать разочарования из-за пустого, невидимого отпечатка, оставленного его ладонью. Вскоре Жан вернулся со стаканом холодной воды и упаковкой таблеток. Джереми послушно немного приподнялся, чтобы проглотить таблетки, прежде чем снова плюхнуться на подушку. Хотя он сомневался, что они окажут какое-либо влияние на теперешний румянец на его щеках. В свете лампы он заметил кроссовки, наполовину надетые на ноги Жана, с развязанными шнурками. Один из них принадлежал Джереми и совсем не подходил. Жан, должно быть, пытался надеть их в темноте. Джереми подумал, не связано ли это как-то с грохотом, который был раньше. — Ты собирался куда-то идти, когда я проснулся? — он спросил. Жан выглядел смущенным. — Я собирался уйти и дать тебе поспать. За исключением того, что я явно был недостаточно пронырлив. — О, — сказал он тихим голосом. И он действительно был сегодня не в лучшей форме, потому что этот единственный слог прозвучал точно так же удрученно, как он себя чувствовал, несмотря на все его намерения скрыть это. — Ты хочешь, чтобы я остался? — спросил Жан. — Ты… не обязан, — неохотно сказал Джереми. Жан уже достаточно сделал для него. Слишком много. Это было действительно неловко, эта всепоглощающая потребность в нем. Но, Боже, Джереми хотел, чтобы он остался. Хотел этого каждой жалкой частичкой своего сердца. — Ну, я бы не хотел, чтобы мои пьяные соседи по комнате будили меня в два часа ночи, если это возможно, — сказал Жан, слегка улыбаясь. Джереми просиял — он ничего не мог с собой поделать; улыбки Жана были таким редким явлением, что каждому казалось, будто он извлекает драгоценный камень из руды. — Ты уверен? — Конечно. Он придвинулся ближе к стене и приподнял одеяло. — Тогда залезай, ты, бегемот.