Les (fucking) papillons

Кровать была излишне большой — очевидно, привилегия капитана, хотя Джереми никогда не нравилась пустота, которая оставалась, когда он каждую ночь сворачивался калачиком у стены. К счастью, это означало, что у них с Жаном было достаточно места, чтобы лечь на безопасном расстоянии друг от друга. Учитывая, через что прошел бывший Ворон, Джереми никогда бы не предложил иного. Жан устроился под одеялом, вытянув свои длинные ноги, чтобы лечь на спину. Пока Джереми переворачивался, чтобы посмотреть на него из-под тяжелых век, Жан широко раскрытыми глазами смотрел в потолок. — Ты уверен, что больше ничего не хочешь? — неловко спросил он. — Вода? Дополнительное одеяло? — Ты можешь просто поговорить со мной? — спросил Джереми. Все, чего он хотел, — это отдохнуть от лежания без сна по ночам в компании только тишины и своих навязчивых мыслей. (Хотя он также не отказался бы от возможности услышать прекрасный, приятный голос Жана с акцентом.) — Поговорить, — тупо повторил Жан, как будто это слово было ему чуждо. — Да. Просто… о чем угодно. — Хорошо. Эм… я досмотрел фильм. После того, как ты заснул. — Тебе понравилось? — Это была самая чертовски глупая вещь, которую я когда-либо видел. Если бы у Джереми хватило сил, он бы фыркнул. Как бы то ни было, ему удалось слабо вздохнуть в подушку. — Но мне понравилось. Мне очень понравилось. Даже несмотря на то, что там были крысы. — Жан сморщил нос. (Очаровательно, мог бы добавить Джереми.) — Ну, я думаю, что крысы — это мило. — Ты думаешь, что все мило. — Включая тебя, — подумал Джереми, а затем понял, что, черт возьми, он произнес эти слова вслух. Фильтр «Мозг-рот», почему ты продолжаешь подводить меня? Не круто, чувак. Серьезно, это не круто. Пока Джереми лежал, маринуясь в собственном сожалении, Жан оставался совершенно неподвижным, все еще глядя в потолок, как будто он смотрел на какие-то невидимые звезды и сомневался в своем последнем жизненном выборе. Джереми не мог его винить. Он почти ожидал, что Жан встанет и уйдет, когда тишину нарушил вопрос. — Почему шиншиллы? — спросил Жан. Это было так неожиданно, что Джереми на секунду онемел. — Что? — Твоя помощь шиншиллам. Картина в твоей ванной. Я… не понимаю. На лице Жана отразилось неподдельное замешательство. Не в силах сдержаться, Джереми уткнулся лицом в подушку и захрипел. — О боже. Ты задаешь здесь настоящие вопросы, Жан. Подожди. Он перелез через ноги Жана и нетвердой походкой направился в ванную, схватив картинку со стены. Его тело все еще было не в порядке; небольшое понижение температуры мгновенно охладило его. Он поспешил обратно в постель с фотографией в руке и вздрогнул от облегчения, когда снова погрузился в свое теплое местечко. Жан выглядел менее чем довольным своей вызванной дрожью. — Ради всего святого, зачем это было нужно? Я не просил тебя вставать. — Ну, я должен был показать тебе Уоллеса, — сказал Джереми. Он поднес фотографию к свету лампы, и Жан наклонил голову ближе к Джереми, чтобы прищуриться. — Это он. Это мой сын. — Он твой… питомец? — М-хм. У меня здесь нет для него места, поэтому сейчас он живет с моей мамой. — Джереми провел пальцем по фотографии, представляя ощущение бархатистого меха. — Чувак, я скучаю по нему. Посмотри на его маленькое, глупое личико. — Оставшаяся часть его сердца отозвалась болью. Он жаждал объятий шиншиллы каждый день, но больше всего, когда чувствовал себя так. — Так вот почему ты поддерживаешь приюты? — недоверчиво спросил Жан. — Потому что ты скучаешь по своей шиншилле? — О, на сто процентов. У меня была шиншилловая ломка. Ты когда-нибудь обнимал шиншиллу, Жан? Он выглядел слегка встревоженным. — Нет? — Тебе нужно. Это меняет жизнь. — Хорошо. — Они такие мягкие. Типа, такиииииииие мягкие. Жан взял фотографию из пальцев Джереми и поднес ее поближе к глазам, как будто выискивая мелкие детали на картине Моне. И, черт возьми, эта фотография была произведением искусства, любезно предоставленным comic sans, Photoshop и придурковатой красотой Уоллеса. — Почему эта надпись? — спросил Жан. — О. — Джереми напечатал слова «будь благодарен, клоун» жирным шрифтом сверху. — Это просто напоминание. Для себя. Потому что много дней я слишком занят тем, что валяюсь в грязи, чтобы быть благодарным за все хорошее в моей жизни. Как экси. И шиншиллы. — Это хорошее напоминание, — задумчиво сказал Жан. — Мне… трудно быть благодарным. — Я имею в виду… я не виню тебя, чувак. — Судьба Жана была отстойной по большому счету. Этого нельзя было отрицать. — Иногда нужно просто сосредоточиться на маленьких ярких вещах среди мусора. Жан обдумал это, кивнув. — Я благодарен, что ты показал мне «Рататуй». На это Джереми расплылся в улыбке. — Я благодарен, что ты посмотрел его вместе со мной. И… — он поколебался, прежде чем добавить: — Я благодарен и за все остальное. Ты остался. Помогаешь мне. Ты не обязан был этого делать. — Я благодарен, что ты позволил мне, — тихо сказал Жан. Он повернулся, чтобы встретиться взглядом с Джереми. Его рука легла на подушку, кончики пальцев оказались в нескольких сантиметрах от пальцев Джереми. Пространство между ними внезапно стало напряженным, как будто им нужно было только немного приблизиться, и посыпались бы искры. Или, может быть, все это было в голове Джереми. — Что ж, я благодарен, что ты здесь, — прошептал он. Жан усмехнулся и снова перевернулся на спину, и зарождающаяся искра надежды растаяла в дыму. — Ты болван, Нокс. — Что? Это правда! — запротестовал Джереми, пытаясь не обращать внимания на неприятное ощущение в животе. Когда Жан выглядел неубежденным, он продолжал бессвязно болтать, слова лились из его рта. — Когда мой мозг становится… плохим, я не могу оставаться наедине со своими мыслями. Вот почему мое расписание всегда так заполнено. Я держу себя в руках, чтобы справиться с этим. Ночью всегда хуже, когда меня ничто не отвлекает. Вот почему это помогает — быть рядом с другими людьми. Быть рядом с тобой. Жан позволил своим векам закрыться. — Твой разум продолжает вращаться и выходить из-под контроля, как в фильме ужасов, о котором ты никогда не просил, — пробормотал он. — И ты не можешь заснуть, как бы сильно ни старался. — Да, именно так, — сказал пораженный Джереми. — Ты облек это в слова. — Поможет ли это избавиться от этих мыслей в твоей груди? — спросил Жан. Джереми открыл рот, чтобы ответить, но заколебался. Он знал, что это поможет. Разговоры всегда помогали, как ни досадно, даже несмотря на то, что это стоило того, чтобы выложить свои дисфункциональные мозговые внутренности какому-нибудь бедному простаку. Джереми старался максимально ограничить последствия, особенно среди своих товарищей по команде, что означало, что большая часть этой нагрузки легла на его советника. Он действительно не знал, как разговаривать с кем-то еще. — Ничто из того, что ты скажешь, не встревожит меня, — добавил Жан. — Я общался с убийцами. Джереми чуть не рассмеялся, прежде чем заметил мертвую серьезность на лице Жана. Реальность обрушилась на него, как товарный поезд. Верно, якудза. Черт возьми, он полагал, что в этом был смысл. И, хорошо, если он только предполагал… — Хорошо, эм… — он закрыл глаза, направив свой разум внутрь. Не потребовалось никаких усилий, чтобы настроиться на постоянный поток беспокойства, проносящийся в его голове. Громкие голоса, все кричат друг на друга, борясь за то, чтобы их услышали. Я недостаточно хорош. Я не заслуживаю быть капитаном. Не создан для того, чтобы вести свою команду на Национальные. — Черт, я забыл прибраться на кухне. Думаю, теперь я еще больше облажался. На столе подгоревшие тосты. Подождите, я что-то не то сказал тому интервьюеру? Некоторые из них были давними обитателями его мозга, раздражающими, но знакомыми, в то время как другие были мимолетными и острыми. Их было слишком много, чтобы выразить их словами, поэтому Джереми просто выбрал из них более новую. — Мне стыдно, — признался он, — Что у меня была настоящая паническая атака перед крутым, как гвоздь, Жаном Моро, и он, вероятно, сейчас очень сильно меня осуждает. Он предпочел проигнорировать самую громкую мысль. Та, что кричала: «Жан в моей постели. И я думаю, что влюблен в него. Кто-нибудь, пришлите помощь». — Я бы никогда не осудил кого-то за приступ паники, — просто сказал Жан. — В противном случае мне тоже пришлось бы осудить себя. Смысл был ясен, и Джереми с глубокой болью в животе понял, что он совсем не удивлен. — Прости, — прошептал он. Он не был уверен, за что именно. Все, что он знал, это то, что, если бы был какой-то способ вернуться в прошлое и спасти Жана из того ада, который был раньше, чтобы облегчить бремя боли, которую он нес с тех пор, Джереми сделал бы это в мгновение ока. Жан пренебрежительно хмыкнул. — Кроме того, ты далеко не первый человек, с которым у меня случалась паническая атака на кухонном полу. — Подожди… ты же не о… — Я жил в одной комнате с Кевином, — объяснил Жан, — он самый тревожный, алкогольный мудак, которого я когда-либо имел несчастье встретить. — Кевин? — повторил Джереми, уверенный, что ослышался. — Кевин Дэй? — Какого еще Кевина мы знаем? Джереми решил не упоминать, что он знал по крайней мере трех других бывших игроков Кевинов со всей страны. — Я бы никогда не догадался. Он всегда выглядит таким… сдержанным. — Ты имеешь в виду высокомерным? — Это один из синонимов. — Джереми слегка усмехнулся. — Полагаю, знаменитости не так совершенны, как кажутся. Прошло некоторое время, прежде чем Жан снова заговорил. — До сегодняшнего дня я думал, что ты идеален. Что у тебя была идеальная жизнь. Я тебя терпеть не мог. Эти слова стали для него неожиданностью. Не неприязнь Жана к нему — это было очевидно с самого начала. Жан никогда не был доверчивым человеком, и было понятно, что он настороженно относился к своему новому капитану после того, как его старый был таким жестоким говнюком. Но безжалостные холодные приемы и грозные взгляды все еще приводили Джереми в отчаяние. Он перепробовал все, что мог, чтобы расположить его к себе, постоянно параноидально думая, что он что-то делает не так. Но все это время, проблемой было его собственное кажущееся совершенство? Ему хотелось рассмеяться над этой нелепостью. — Что насчет сейчас? — спросил Джереми. — Я думаю, что ты человек, — тихо сказал Жан. Кровать заскрипела, когда он снова перевернулся, придвигаясь ближе, и Джереми почувствовал, как дыхание Жана овевает его щеку, когда он говорил. — Я думаю… в этом есть что-то прекрасное. И теперь я могу терпеть тебя еще немного. — Только самую малость? — Его сердце колотилось где-то в горле. — Микроскопическое количество. — Но Джереми услышал редкую улыбку в голосе Жана, даже если он не мог ее видеть. (Он отказывался смотреть на губы Жана — не тогда, когда они были так опасно близко к его собственным. До сих пор он сдерживал себя от откровенного взгляда на них, но его глазные яблоки чувствовали напряжение, и эта чертова улыбка ничуть не помогала.) Он решительно уставился в потолок и сменил тему. — А как насчет тебя? О чем ты думаешь в своем большом старом мозгу? — Здесь? — Жан поднес пальцы к виску. Джереми наблюдал за происходящим краем глаза, не осмеливаясь посмотреть прямо. — Не так уж много. По крайней мере, не так много из того, что имеет смысл. А здесь? — он опустил руку к животу. — Les fucking papillons. — Les fucking papillons? — повторил Джереми, мелодичные французские слоги были чужды его языку. — Не переведешь? — Non. — Давай, Жан, ты не можешь оставить меня в вечном неведении. — Я могу и сделаю это, — решительно заявил Жан. — Если ты мне не скажешь, я пойду в библиотеку, найду французский словарь и посмотрю сам. — Утром ты ничего не вспомнишь. — Кто сказал, что я не пойду прямо сейчас? Библиотека открыта двадцать четыре на семь. — Джереми блефовал; ему было слишком удобно, чтобы вставать с постели. Но он совершил достаточно безумных поступков, чтобы Жан воспринял угрозу хотя бы полусерьезно. — Или я позвоню Кевину и спрошу его. Это помогло. — Бабочки, — выпалил Жан. — Les papillons. Это значит «бабочки». В пространстве между ними воцарилась тишина. Наконец Джереми позволил себе как следует рассмотреть Жана, и от этого зрелища у него перехватило дыхание. Не было ни жесткого хмурого взгляда, ни напряжения. Лицо Жана было открытым, незащищенным — глаза темные, круглые и более уязвимые, чем Джереми когда-либо видел. Свет лампы отбрасывал мягкий отблеск на его резкие черты, окрашивая губы в темно-розовый цвет. Они слегка приоткрылись, когда неуправляемый взгляд Джереми задержался на них, прежде чем встретиться взглядом с Жаном. Трепещущее тепло разлилось внизу живота Джереми. Он протянул руку и направил руку Жана туда, под одеяло. — Ну, тогда у меня здесь тоже есть les papillons. — Из-за тревоги? — спросил Жан. — Не просто тревоги, — прошептал Джереми, его взгляд не дрогнул. — Тогда что? — Я думаю, ты знаешь. Жан убрал руку с живота Джереми. Та же самая рука вынырнула из-под одеяла, и большой палец лег на нижнюю губу Джереми. — Могу я отвлечь тебя вот так? — Боже. Да, пожалуйста… В тот момент, когда Джереми почувствовал губы Жана на своих губах, все тревожные мысли вылетели из его головы. Это был взрывной удар ракеткой, выброс адреналина от забитого гола. Это было трепещущее сердце и шум в ушах. Это был волнующий вихрь победы, в котором не было ни одного зрителя. Только он и Жан, одни, вместе. Мягкие губы, горячее дыхание и пылкие пальцы. Жан целовал страстно, его движения были яростными, но сдерживаемыми с нежностью, которая снова и снова говорила: «Я буду беречь тебя». Клетка в разуме Джереми распахнулась, и он был свободен. Они оторвались друг от друга, и Джереми провел большим пальцем по небритому месту на подбородке Жана, улыбаясь так сильно, что ему показалось, что его щеки вот-вот лопнут. — Это сработало? — пробормотал Жан. Джереми издал легкомысленный смешок, потому что внезапному, ошеломляющему приливу радости нужно было куда-то выплеснуться. — Да, — выдохнул он. — Да, я думаю, да. Это… э-э… помогло тебе? На губах Жана появилась улыбка. — Ouias. Одного этого слога было достаточно, чтобы щеки Джереми вспыхнули от волнения. Жан приподнял бровь и наклонился, чтобы тихо прошептать на ухо Джереми. — Tu aimes quand je parle français, non? Если бы в мозгу Джереми не было дикого, короткого замыкания, он, возможно, понял бы значение этих слов. Но, как бы то ни было, он не мог думать дальше: «Жан Моро только что поцеловал меня, и моя жизнь — это космическая шутка», и чуть не выдавил из себя стандартный ответ: — Черт возьми, да. Жан издал звук, наиболее похожий на смех, который Джереми когда-либо слышал от него, и отстранился от уха Джереми, остановившись, чтобы зависнуть, их губы были всего в дюйме друг от друга. Это было приглашение. Джереми ответил, снова сократив расстояние между ними. Дальше поцелуев дело не зашло, и Джереми этого не хотел. По тяжести в глазах Жана он понял, что тот не готов к большему. Возможно, никогда. И это было нормально. Кроме того, Джереми был слишком измучен и счастлив, чтобы делать что-то еще, кроме как растянуться на кровати — задыхающийся, с легкой головой и покрасневший по причинам, которые не имели ничего общего с болезнью, — и удивляться, как, черт возьми, это только что произошло. И судя по недоверчивому благоговению на лице Жана, он, вероятно, задавался тем же вопросом. — Я тебе нравлюсь? — тихо спросил он. — О боже, — сказал Джереми, с усмешкой качая головой. — Ты даже не представляешь… Я по уши влюбился в тебя еще с первого курса, когда ты присоединился к Воронам. Я включал телевизор, чтобы посмотреть все твои матчи. Это чертовски раздражало моих соседей по комнате. — Они все думали, что Джереми был поражен Кевином Дэем. Что, по общему признанию, было правдой. Но именно Жан Моро украл его сердце. Жан изумленно моргнул. — И я все еще нравился тебе, даже после того, как ты встретил меня? — Особенно после того, как я встретил тебя. — Я был мудаком по отношению к тебе. — Это была освежающая перемена. — Я не могу поверить… — Жан нахмурился. — Я говорил себе, что ненавижу тебя. Каждый день. Потому что я думал, что из моих чувств никогда ничего не выйдет. Джереми усмехнулся. — Тогда мы оба идиоты. — Я полагаю, что так и есть, — задумчиво произнес Жан. Смешок Джереми сменился глубоким вздохом, и он закрыл глаза. Эйфория уже отступала, вялость снова охватила его ослабевшие конечности, когда над головой сгустились темные грозовые тучи. Трагическое напоминание о том, что поцелуй с Жаном Моро на самом деле не мог вылечить его депрессию. Даже если тот момент был чертовски близок к этому. — Устал, — пробормотал он. — Тебе нужно поспать. — Жан протянул руку и погладил Джереми по волосам. Неожиданный жест вызвал комок в горле Джереми — как будто Жан каким-то образом почувствовал, что темнота снова пытается утащить его, и вместо этого привязал его к берегу. — Жан? — прошептал Джереми, смаргивая новые слезы, которые, казалось, так настойчиво беспокоили его в последнее время. — Ouias? — Можно я тебя обниму? Жан внимательно посмотрел на него, выражение его лица смягчилось, и он кивнул. Он протянул руки, и Джереми с благодарностью плюхнулся на грудь Жана, прижимаясь к мягкой ткани его футболки. Он чувствовал биение сердца Жана под своей щекой, сильное, ровное и уверенное. Руки крепко обхватили его без малейшей оговорки. И впервые за этот день Джереми обнаружил, что полностью расслабился, зная, что он в безопасности. Зная, что даже самая скрытая часть его не была одинока. — Ты используешь меня в качестве заменителя шиншиллы? — спросил Жан. Его голос грохотал в нем, когда он говорил, и Джереми почувствовал его успокаивающую вибрацию на своей коже. — Очевидно. Это проблема? — Нет. Джереми закрыл глаза и позволил сердцебиению Жана убаюкать его.

_________________________

Первое, что заметил Джереми, проснувшись, было то, что на этот раз ему не хотелось снова засыпать и впадать в спячку на неопределенный срок. Вторым, на что он обратил внимание, был Жан. Все еще спящий защитник лежал на животе рядом с Джереми, раскинув руки по подушке. Темные ресницы веером эффектно выделялись на его сморщенных от подушки щеках, а волосы падали на лоб, взъерошенные и пушистые. Джереми протянул руку, чтобы коснуться пальцами одного из мягких каштановых локонов, загипнотизированный подъемом и опусканием груди Жана, безмятежным спокойствием на его спящем лице, и позволил утру медленно подкрасться. Спустя, возможно, минуты или часы — Джереми не потрудился следить за временем — Жан проснулся. Его ресницы раздвинулись, как крылья бабочки, и радужки просвечивали сквозь них, как серебряные монеты, подсвеченные светом. Джереми, должно быть, слишком наслаждался видом, потому что его серые глаза подозрительно прищурились. — Мы договорились, — пробормотал Жан скрипучим со сна голосом. — Не притворяйся. — Я не притворяюсь, — ответил Джереми. Его улыбка отказывалась сходить с лица. Жан выглядел особенно хорошеньким прямо сейчас, его лицо было залито утренним солнцем. Джереми решил, что может лежать здесь весь день, пялясь, и быть совершенно довольным. — Чувствуешь себя лучше? — Черт возьми, да. Жан неуклюже положил руку на лоб Джереми и хмыкнул в знак согласия. — Температуры нет. — Ага. Лекарства подействовали как заклинание. — Он снова почувствовал себя человеком. Способным встретить день лицом к лицу, не опасаясь, что это усилие может его уничтожить. Способный быть самим собой, не играя роль незнакомца. Иногда требовалось выбраться из дерьмового места, чтобы осознать истинную степень его дерьмовости. А также осознать, каким дураком он был. О чем, черт возьми, он только думал? Жан был прав. Оно того не стоило. Но, может быть, так оно и было. Может быть, все получилось так, как и должно было получиться. Потому что, по правде говоря, лекарства заставляли его чувствовать себя нормально, но именно человек, который сейчас был рядом с ним, заставлял его чувствовать себя счастливым. И Джереми не обнаружил бы этого иначе. — Ты позволишь мне отвести тебя в аптеку и пополнить запасы? — спросил Жан. Джереми ухмыльнулся и взъерошил растрепанные волосы Жана. — Только если ты позволишь мне отвести тебя обниматься с шиншиллами. — Договорились, — сказал Жан, после чего последовала пауза. — Подожди. Это свидание, Нокс? — Ты хочешь, чтобы это было так? — Ну, да? — Тогда да, это свидание. — Но шиншиллы? Правда? — Я не вижу здесь проблемы.