Невидимости

«Смерть – непреодолимая стена,  ведь мы отделяемся от социальной жизни именно в момент последнего вздоха. Интересно, почему же мы не может видеть таких же как мы? Неужели нам брызнули в глаза песком, и отныне мы лишь отстающие от общества трупы?» Наиболее странный человек, которого я мог бы встретить… Хочу узнать ответ на этот вопрос.  Хотелось бы, но разве не все люди, что меня окружают – странные? Я же немного странные чем они, но не настолько, чтобы быть отдельной расой общества. Хотя… может, когда-то я и умру, оставив после себя некий отпечаток в истории этого жалкого пособия. Сейчас венчало начало зимы. 4 декабря. Наконец поверхность земли покрылась рыхлым инеем и выдали утеплённую одежду. Ничего не происходит уже которую неделю, но Николай продолжает вести себя абсолютно непоколебимо для себя обычного. Даже после того, что было им сказано, он ведёт себя, как ни в чем не бывало. В принципе, это в его репертуаре и довольно-таки ожидаемо. Правда внутри что-то после прошедших событий…? Изменилось? Сигма не перестал чувствовать себя частью кладбища, но ожоги на руках будто прожгли определённые дыры. Подобно машине, теперь ощущение нагнетающих эмоций внутри со временем диалога превращается в кашу, а не перерабатывается в улыбку, агрессию или огорчение. Словно этот яркий пыл и возмущение исчерпаны. Теперь эмоций на избытке. Сигма, честно сказать, абсолютно не знает и не собирается ничего с этим делать. Снег мягко опускается на охладевшую землю. Честно, нет смысла надевать зимнюю форму сейчас, да и надеть её по словам можно только завтра с утра…  Погода умиротворяющая, но вот неприятная мерзлота на обработанных шрамах и холод ощущаются не прекрасно. Сигма зашагал по белому инею под ногами, стремясь вглубь леса.  Интересно, полюбила бы Агата зиму? 12 января, девушка ушла из жизни человеческой… 12 ноября же из жизни загробной. Что же могли бы значить те числа? Или простое совпадение? Нет. Главное правило, что действует в этой проклятой тюрьме бесконечных мучений – это то, что ничего никогда не будет просто так. Ни один сон не был решающим для Сигмы в определённый злопамятный день. Именно поэтому отныне ему не снятся сны, после смерти Агаты. Никогда, соотнеся те или иные факты и сопоставив их в логическую цепочку, ты не останешься в стороне и начнёшь понимать закономерность цепей. Цепи держат призраков за руки, не давай им сделать вздох, утопая в океане.  Прямо как в том странном сне… Сигма так и не сопоставил ничего, не найдя ни единого совпадения с реальностью. Лишь то, что вода отображала внутреннее состояние человека в погоде, либо же какой-либо момент, когда именно таково было небо. Облачное, с густыми тучами ночное небо, отражающееся в воде и перекрывающее даже самый яркий свет луны. Это странно. Мироустройство здесь невыносимо. Парень ступил на ещё мокрую после дневного дождя землю. Даже не скользко, вся хлипкость поверхности застыла в холоде инея. Это огромный холм, с которого можно взглянуть на все холмы, на одном из которых, самом дальнем, находится ненавистное кладбище. Спать рядом с этими людьми, что так наивны и разбиты в скуке призрачных дней? Двуколор несомненно рад, что нашёл поляну, где можно ночевать отныне. Но ему это не требуется, его работа предположена лишь для ночи.  Обрыв. Каменный обрыв, словно на невысокой скале, но он до безумия привязался Сигме, как прекрасное место для размышлений после поляны. Свесив ноги с края и оперевшись руками о поверхность, слегка притягивая их к ногам и согревая, сероглазый опустил взгляд в пол, склонившись. Гоголь… снова занят. Как жаль, что Сигма не может узнать информации о его работе, не вызволить ни весточки из этого шарлатана. Двуколор и по сей день думает, как же тот сон и Гоголь могут быть связаны лишь судя по одной фразе… Но возможно ли такое? Возможно ли увидеть чужую эрозию и забвение с помощью сна? И кто контролировал сон? Практически все сны, как понял Сигма, под контролем. Предыдущие сновидения каждый новый раз формулировал неизвестный ему парень в маске, не продумывая абсолютно ничего. Последний сон перед смертью Агаты был некой фразой от неё из будущего, когда она уже не имеет никакого намёка на жизнь. Она просто сказала нелепость, что Сигма уже и не вспомнит. Что же можно назвать наиболее странным в этом непостоянном мироустройстве? Наверное… — Ники. Двуколор выгнулся и взглянул назад вверх ногами. Блондин поднял руки вверх и усмехнулся. Его физиономию трудно разглядывать в такой темнище, когда его одежда всегда сама по себе тёмного оттенка. Но бледная кожа, яркие глаза и волосы никогда не позволяют ему скрыться полностью. — У меня предложение, — парень улыбнулся и подошёл чуть ближе, склонившись над Сигмой. Двуколор равнодушно поднял брови и надул щеки, постепенно пробурчав и выдохнув воздух, выпрямивши спину и повесав затылок.  — Попробуй, — Сигма усмехнулся. — Как на счёт того, чтобы научить тебя управлять оружием? — Гоголь плюхнулся рядом с двуколором, поймав на себе его шокированный взгляд. — Что это за издёвка?! — парень агрессивно возмутился и скрестил руки на груди. Янтароглазый смотрел на него серьезно… даже напрягло на какое-то время. Но пройдя три секунды пепельный улыбнулся и закряхтел, как бы сдерживая очередной хохот. — Почему ты не предложил раньше, козёл?! Вот теперь Николай засмеялся и упал на спину. Фу, падать на ещё влажную землю идеально выглаженной рубашкой… Извращенец морали опрятности. — Ну я думал ты палочкой махать научишься со скуки. Сигма повернул голову на лежащего Гоголя с самодовольной ухмылкой, как у самого чешира. Неровная чёлка двух цветов зашевелилась от ветра, накрывая глаза. Сигма секунд пять непоколебимо смотрел на Николая, показывая своё удивление. Но ничто не вечно… — Э?! Ты, самодовольная скумбрия, да я тебя на филе разделаю! — парень переместился лицом к блондину и начал трясти его за горло. — Ты вообще охуел?! Я тебе всю душу изливаю, а он мне какую-то палку из пизды мира предлагает махать! Сучара… Да я тебя сейчас палкой ебну! Гоголь лишь продолжал смеяться вне себя. Ему забавно, что неудивительно. Удивительно лишь то, насколько ярко сверкают его глаза в темноте, словно его глазницы сделаны из человеческих ресурсов…

***

— Тук-тук. Сигма уже не ждёт абсолютно никакого ответа по ту сторону двери. Он лишь, как идиот, стучит в деревянную перегородку старого заржавевшего напрочь вагона, глядя на изрисованную надгробную плиту покоившегося Фёдора. Снова этот странный отпечаток красной краски посреди камня… Фу, безвкусица. — Собственно… — тихо пронудил двуколор в нос, отвернувшись от двери в очередной раз из тысячи. — Что и требовалось ожидать? — Сигма даже пожал плечами в знак риторического вопроса. Действительно, ничего другого ожидать и не стоило. — Да, точно. Что и ожидалось. Какой я молодец. Дверь за спиной заскрипела. Сигма знатно охуел, моментально оглянувшись назад, взглянув на выглядывающего из-за двери Достоевского. Истощенный, бледнее трупа парень, с костлявыми руками и бледными щеками. Светлые лавандовые глаза, хотя раньше Сигма сравнивал с ярчайшим сортом аметиста или топаза. Сейчас его радужки ближе к чистейшему белоусу алмазу, скрестившись с лепестками лаванды или выцветшей сирени… Как и весь Фёдор. Он выцвел из текущей эры. Он ослаб, и навещать его стоило бы по минимуму. Достоевский склонил голову в бок. Его прядки давно не были расчесаны, они спадали как чертова вода, нависли в воздухе, и не блестели, а чернели все вокруг своим смоляным оттенком. У него трупные синяки под глазами на свету, это так не похоже на него… — Сигма? Тебя ведь так звали? — Достоевский задал вопрос чётко, но его голос был до жути хриплым и тихим, словно он сорвал связки напрочь. Парень ожидал такого вопроса, никакого больше и придумать не мог. Фёдор, как объяснил Тацухико, способен терять память, а сам же альбинос восстанавливать. Сейчас брюнет как бы переживает всё то, что пережил Шибусава, и тот активно старается перекрыть развитие болезни. Но пока Фёдор не может с уверенностью приветствовать кого-либо… — Проходи. Сигма тяжело сглотнул, поправив ремень на пояснице и зайдя в более тёплое помещение вагона. Ничего так и не поменялось: лишь на столе опустошены таблетки и пробирки с разработанными медиками препаратами, да и Фёдор никогда бы не допил их все. Он не понимает, в каком же тяжелом состоянии он сейчас. Хочет верить, что абсолютно здоров и нет никаких проблем. Это грустно… — Фёдор… — двуколор сощурился, с сочувствием взглянув на костлявого Достоевского. — Мне очень жаль, что с тобой всё это происходит. — Мне жаль, что происходит с кладбищем, Сигма, — сухо произнёс парень. Эти слова резко отразились эхом в голове. Безразличный тон Федора заставил задуматься, взглянув на брюнета с опаской. Достоевский лишь поднял руки на уровне плеч, подняв брови всё с тем же «никаким» взглядом. Он ничего не испытывал на данный момент. — Я разочарован тобой и Призраком. Сигма поднял голову, удивлённо распахнув глаза и мелкими зрачками оглядывая фигуру Достоевского. Тот лишь непоколебимо скрестил руки на груди, хрустнув костями, будто поломав их… И вздохнул с огорчением. — Вы не прогрессируете. Наше кладбище сейчас в ваших руках, и дерзить, позволять себе не выполнять свой долг – варварство, — Достоевский сухо кашлянул, подняв недовольно-опустевший взгляд на двуколора. — Кладбище должно быть на высшем уровне. Сигма промолчал, оглядевши брюнета с ног до головы и все с такими же напуганными глазами нахмурив брови.  — Как ты можешь такое говорить, пока мы с Призраком ещё не можем вернуться в прежнее состояние после произошедшего?! — рывком протараторил парень в повышенном тоне. — Ты сам понимаешь, насколько смерть Агаты выбила нас из колеи?! — Агата?… Повисла тишина. Разве Иван не должен был доложить о смерти Кристи Достоевскому? Гоголь же сам сделал упрёк, что «хозяин не позволяет повременить с призывом старшины»… Как это возможно? Неужели он не в курсе? — Кто это? Это уже окончательный пролом в диалоге. Болезнь не должна прогрессировать в таком ракурсе, почему он уже забыл то, что происходило пару недель назад? Такое невозможно! — Не помнишь? Быть того не может. — Сигма, — Достоевский прикоснулся рукой к плечу. — Не трогай меня! — по-зверски огрызнулся парень, отдёрнув руку. — Ты не мог забыть человека, с которым ты взаимосвязан крепко! Я бы ещё понял, если бы ты забыл меня, учитывая, что мы очень редко встречались, но Агата!… Фёдор опустил кисть и тяжко вздохнул, исподлобья виновато направив взгляд на Сигму. Аметист… его глаза снова безумно похожи на него. Это так необычно: иметь глаза-хамелеоны с разных ракурсов. Почему же у Сигмы нет такой особенности… — Проводи меня по кладбищу, прошу, — тихо прошептал брюнет, виновато опустив взгляд в пол и согнувшись. — Я так давно не выходил. Я всегда слабею под конец эры, но я хочу увидеть, что мы имеем пока что… Сколько призраков от нас уйдёт? И как скоро Тацухико снова повстречается с проблемой… — Тацу? А что с ним? — Пока неизвестно. Но сказывается в совете, что скоро они примут важное для него решение. Сигма несколько поднял брови в знак недопонимания. Достоевский выпрямился и пожал плечами, опустевшее сверля его уже блеклыми и пустыми глазами.

***

У двуколора не было предназначенного отказа на просьбу Достоевского. Как минимум, подрабатывать его личным телохранителем в дневное племя бодрствования вполне увлекательно. Фёдор сам по себе человек интересный, будучи не таким подавленным, как сейчас. И наблюдать за его по-детски удивленным взглядом на все видоизменения кладбища, которых толком то и нет, действительно интересно. Почему-то глаза Федора не могли сложиться у Сигмы во что-то, помимо драгоценного камня. А какой камень за место радужки глаз был бы у него самого? Серые, абсолютно невзрачные глаза, как у всех людей. Как у большинства процента населения. У него не редкостные зелёные глаза, его глаза не светятся в темноте, как радужки Гоголя. Сигма такой… обычный? Да, он действительно хочет признаться себе в этом. Человек, все люди на кладбище такие индивидуальные и обычные. А он… так обычен, невзрачен. У него нет никаких способностей физических или умственных, он не умён на составление препаратов как Агата, не умеет управляться с инструментами и лекарствами так, как Тацухико. У него нет способностей по типу яда, он не прекрасный стратег как Достоевский. Сигма никакой. Он не видит ничего в себе, он не похож ни на кого из кладбища, не выделяется как личность среди них. — Не думай о лишнем, Сигма. Мысли буквально вытягиваются сами по себе, Фёдор лишь на единые секунды притормозил их. Но из этой глубины комплексов по поводу своей невзрачности Сигма хватается за последние куски признания себя, молчаливо обернувшись на Достоевского. Брюнет лишь хитро улыбнулся и прикоснулся указательным пальцем к губам. — Когда-нибудь, все мы, призраки прошлой эры, освоим судьбы большинства наших товарищей когда-то. С каждой новой эрой смерти становятся всё ожесточенней, а те, кто пережил хотя бы несколько из них, да даже одну – уже сильны и необычны, — Достоевский тихо прокашлялся, обернувшись на одинокое дерево посреди кладбища. — Выживают лишь те, кто умеет убегать от проблем и спасать своё тело, наполняясь адреналином желания жить. Лишь некоторые с нашего кладбища уже потеряли сосуд, отвечающий за рефлекс по делаете выжить. — У Призрака… тоже нет этого рефлекса? — Абсолютно верно, друг мой, — Фёдор вздохнул. — Он уже давно потерял любые нити взаимодействий жизни и его. Он считает, что в продолжении жизни нет никакого смысла и это полнейший абсурд. Может, я и  наслаждаюсь этой прогулкой в последний раз, может завтра я умру… Но я хочу, чтобы Призрак, рано или поздно пересилил своё желание уйти в мир иной по своей воле. — Ты… собираешься также утверждать, что каждый день для тебя — как последний? Это лишено смысла, тогда и Призрак думает разумнее тебя! — Сигма надулся. — У него достаточно мотивов для самоубийства. — Согласен. Согласен… Фёдор такой безразличный всегда, или только сейчас? — Каждый из нас существует лишь от зверской крови, что ещё пылает в нас даже после смерти.  Они желают убивать слабых. Все мы лишены смысла прямо сейчас, — Фёдор вздохнул. — Пойдём. Это всё, что я хотел сказать. Сигма взглянул на Достоевского, мысленно проговаривая его слова. «(Ведь каждый из вас существовал лишь от зверской крови, что пылала от желания убивать просто так тех, кто слабее.)»