Невидимости

Возможно, прекрасным решением стало бы лишь перерождение, нежели вся эта морока с загробной жизнью, потенциальными способностями и обязательством малейших познаний в химических веществах, что протекают в призраках. Наверное, лучше бы Сигма не видел ничего, не слышал ничего, просто лежал, будучи отбитым насмерть, но ушедшим на небо, а не оставшись на Земле. Почему нельзя просто оказаться в космосе и задохнуться? Почему нельзя попасть внутрь планет с ядовитыми дождями и испепелиться? Наверное, это просто было бы не так забавно, как страдать прямо сейчас, рядом с нами, со всеми, кто присутствует на кладбище. Но, неужели ты думаешь, что ты был избран на эту должность просто так? 

:).

Голова не ощущается на плечах, а в ушах шумит. Тацухико так решителен, настолько предан своему делу, настолько торопится и ускоряет все процессы вокруг, как цепная реакция. Он, наверное, безумно желает помочь всем присутствующим здесь. Могла бы Агата спасти Достоевского? Сможет ли Тацухико? Как бы она поступила в этой ситуации, и как поступит он? Это настолько сводит с ума… Что голова действительно тяжелая. Как будто это не есть голова Сигмы, как будто чужая, неизведанная, слишком нагруженная. У двуколора иссякли силы даже бояться и переживать за Фёдора. Да и смысл был ли? Шибусава подбегает к ступеням, ведущим в вагон Достоевского, но Сигма отпрянул и остановился, стараясь отдышаться. Почему же так не хочется заходить туда? Почему на трупы так больно смотреть? Альбинос лишь учтиво кивнул, взглянув на Сигму преданными глазами, подобно Хатико, и нырнул в проем двери вагона. Через какие-то минуты остальные призраки придут рассматривать и анализировать дальнейшие действия, как с Агатой когда-то. Там будет больше людей, и сейчас это единственный способ посмотреть, что же стряслось с Достоевским… но почему сил нет? Почему же Сигме так не хочется видеть всё это? Почему голова так шумит, как будто он накрыл уши рукой и слышит волны моря, как в ракушке? Ответов не существовало бы никогда. Ведь объяснить происшествия в пределах кладбища невозможно — таков закон. Но голова и ноги безумно взаимосвязаны. Все силы стоять воспламенялись и сгорели до тла: Сигма упал на колени, вглядываясь в заснеженные травинки. Раньше зрение не было настолько четким: оно всё ухудшалось, парень переставал видеть любые вещи, вне зависимости вблизи или вдали. Что же с ним происходит сейчас? Голова готова разбиться в осколки, Сигма лишь прислоняет ладонь ко лбу и судорожно старается выискать способ снять эту головную боль. Это ужасно, это невозможно перенести, хочется кричать от боли. Почему могила Фёдора разрушена на кусочки, как давно исчезнувшее надгробие Агаты? Почему нет следов краски, что всегда существовала на камне, почему всё это пропало? Где та полоса посреди букв? Почему же всё пропало: всё рушится; это просто невозможно принять, Сигма, молился бы, что ловит дереализацию или просто спит. Всё, что он видел здесь: лучше бы оказалось сном. Но почему же он никогда не просыпается? Чувствует эту боль, может управлять своими действиями; чувствует получаемые раны и страх, но никак не проснётся? Как же разбудить себя? Кажется, от головной боли потекла слеза, это ужасно. Быстро протерев её рукавом рубашки, Сигма обезнадёживающе взглянул на закрытую дверь вагона. Остальные ещё не пришли, но вдалеке слышны их голоса. Наверное, стоит напоследок взглянуть на Достоевского, пока помещение не заполнилось голосами людей: шумными, громкими, напуганными интонациями. Это принесёт ещё большую боль. Поднявшись на ноги Сигма осознал: даже они его уже не держат, руки панически дрожат, а ноги подкашиваются.  Доплестись до лестницы — та еще преграда, а подняться по ней при условии отсутствия перил — что-то за пределами его дозволенного. Но, сквозь заметные дрожи, сквозь панически бьющееся сердце где-то в висках, Сигма касается ручки — помещение пахнет льдом. Почему же льдом? Перешагнув порог парень слышит в голове звук. 

Треск.

Треск чего-то разбитого, чего-то хрустального и хрупкого. Осколки и их звуки отражались эхом в голове. Сигма повернул голову на сидящего на кресле Гоголя: обыкновенный его прикид, отсутствие должного отношения к происходящему. Спокойно сидел на диване и мотал головами крутя в руках линейку. Тацухико склонился над кроватью, под кроватью лежали препараты и пробирки с запылёнными лекарствами: не очень гигиенично. И Фёдор… действительно, поражёнными прямо в зоне туловища. Даже, хоть и Тацухико, завидев Сигму, шустро накрыл открытые раны одеялом парень видел этот огромный, глубокий разрез вдоль поясницы. Кровь лилась, окрасила целиком толстое одеяло, постельное белье и задело подушку. Кажется, сейчас двуколор дрожит весь, упадёт и разобьёт себе голову. Глаза Достоевского закрыты… но ведь совсем недавно он говорил о том, что же ждёт его после смерти? Как это возможно? Николай повернулся в сторону Сигмы. Почему-то двуколор видел сочувствие в его глазах, хотя его и быть не должно у такого животного. Вздохнув, Сигма коснулся ручки и снова вышел из вагона. Спускаться так трудно… голова кругом идёт. Словно его сейчас вырвет, словно кровь пойдёт из всех мест, которые только доступны. И… ноги устали его держать. Сигма прищуривается, ноги подкашиваются окончательно а руки перестают дрожать: он падает с лестницы куда-то влево, на траву. Здесь прохладно, здесь голова не болит. Ему, наверное, просто стоило приложить снег к голове, так стало бы легче? Виски холодеют, руки тоже… Это потрясающе. Почему нельзя лежать так целую вечность? В глазах потемнело: он уже не слышит, что происходит в округе. Это прекрасно.

***

Смех доносился из неизведанного для Сигмы места. Он проснулся на полу: странном полу, абсолютно пустым, под ним лишь облака и небо… Он умер? Неужели? Он наконец умер, ему больше ничего не нужно? Никаких обязанностей? Неужели… ему удалось умереть просто так? Может, Фёдор и Агата просто совершили самоубийство, раз умереть можно просто так? Рука коснулась плеча. Холодная, тонкая, пробирающая своим холодом каждый сосуд, каждую кровинку. Двуколор приподнялся и обернулся… Фёдор. Как ни в чем не бывало, улыбающийся настолько ярко, как никогда не видел Сигма. Его синяки под глазами и эта яркая улыбка не сочетаются: его глаза кажутся чёрными полностью, как у нечисти. Тень на лбу давала знать, что что-то с ним нечисто. — Удивительно, что долго ждать тебя не пришлось! — улыбнулся брюнет, проговорив это настолько едко, приторно счастливо, что Сигма расширил глаза и чуть попятился назад от него. — Мы умерли? — задал вопрос парень, оглянувшись в пол. Облака и небо: всё как на небесах. — Если бы, — засмеялся Достоевский неестественным для себя тоном, лучезарно улыбнувшись вновь. — Ни ты, ни я не умерли. Нам вновь суждено страдать на своих миссиях: ты — на своих, я — на своих. — Но ты… ты же лежал на кровати, и…  — Сигма, у меня к тебе чудное предложение! — хлопнул в ладоши брюнет, взглянув на парня с хитрым прищуром и извилистой улыбкой. — Наверное, тебе стоит рассказать о поражении твоего зрительного органа. Парень лишь сглотнул и попятился ещё дальше, оказываясь на приличном расстоянии от брюнета. Тот пожал плечами и присел на колени, подперев щеку кулаком и облокотившись на колени двумя руками.  — Когда в тебя ввели яд, как никак, он успел поразить органы. Гоголь, несомненно, был отважен и успел достаточно вовремя на твоё спасение, но твой Ромео прогадал на счёт попадания яда в твоё тело: яд оказался в сосудах и нервах, что отвечают за твоё зрение, — Фёдор продолжил улыбаться и махнул рукой в сторону. — Ты бы всё равно лишился зрения через какие-то месяцы, ведь с каждым новым днём твоё зрение ухудшается, пока не дойдёт до минимума, — брюнет нездорово хихикнул и засмеялся ещё громче и тоньше. — Поэтому, тебе предоставлена услуга завладеть одной из составляющих способностей Достоевского: зрение, способное к вечным анализам. Фёдор сам оставил это сообщение. — Сообщение?… — переспросил двуколор, протерев глаза. Что же это за способность? От этого он так чётко видит? — Ты… получается, ты лишь посланник Фёдора? Как ты смог начудить с моим обмороком? Неужели, у тебя есть власть, способная и меня уничтожить?  — Я — рождённый артериями бес, что может заключать в себе информацию и передавать другим с помощью проникновения частички моего слабого яда. Фёдор оставил во мне послание для тебя, что я и передаю, — объяснил «бес», улыбнувшись и сплетя пальцы в замок. — Мы, артерии — способные к трансформации люди, что пали от яда во времена эры способностей. Мы, несмотря на смерть, способны впитываться видом в землю, а яд, что так властвует над призраками веками, никогда не сможет забыть. Яд хранит в себе память, а мы, погибшие, лишившись памяти становимся лишь незаполненными сосудами, что можно наполнить информацией, и яд будет хранить ее вечность. — Тогда почему ты помнишь это? — удивился Сигма, стараясь сохранять спокойствие. В голове всплывали всё новые вопросы, как в первому Фёдору, так и ко второму. — И почему ты так искажаешь характер Достоевского? Он же далеко не такой. Ты ужасно, противно странный, и приторно самодовольный. Я же не смогу с такой вероятностью обмана довериться тебе, особенно глядя на твою наглую рожу. — Все мы, бесы, не помним о себе ничего… Но знаем, кем мы являемся. Мы являемся сосудами, а те, кем мы были будучи живыми — уже никогда не всплывут в нашей памяти, — улыбнулся Фёдор. — Фёдор сам был таким чудаком раньше. Я лишь олицетворяю его прошлую личность, ведь, скопировав я характер Достоевского точь-в-точь, я бы растворился на частицы и превратился в бесполезную лужу яда. — Олицетворяешь прошлую личность…? Брюнет звонко рассмеялся и прикоснулся пальцами к щеке, склонив голову набок со слабой улыбкой.  — Неужели ты считаешь, что Гоголь, или Тацухико всегда были такими, какие они есть? Характер всегда будет меняться с веками, и те призраки, что жили в эру способностей полностью деформировали свои характеры, — продолжал хихикать парень, глядя Сигме прямо в глаза. Жуть. — Все они, призраки, прошедшие через огромные преграды и наблюдавшие за смертями товарищей, уже никогда не смогут стать такими, какими были они раньше, — Фёдор коснулся плеча двуколора, будто будучи живым. Как хотел… — Не смотри на меня! — снова отпрянул Сигма, но бес так и не расстроился. — Чего ты хочешь от меня?! — Сегодня ночью нужно уничтожить всплывшее «сердце» убийцы. Точнее, Федя бы хотел, чтобы ты был ознакомлен с этим паранормальным явлением, и, хоть это может выглядеть и не самым приятным образом, ты должен сходить туда. Но, Достоевский строго-настрого запретил тебе как-либо орудовать им, или прикасаться в принципе.  — Чего? — Сигма нихуя не понял. — Помнишь то место, куда Гоголь тебя водил, и откуда ты мог разведать информацию, что до сих пор является для тебя неразгаданной? — Фёдор улыбнулся и выпрямился. — Тебе нужно пойти именно туда. А теперь, время прощаться! — Постой! Я откуда ты знаешь фамилию Гоголя? Как Фёдор смог предсказать, что он умрёт?

Теперь я — твои новые глаза.

Но Сигма уже ничего не видел. Он лишь ощущал на лбу холодные пальцы беса, не мог сказать не слова. Но в глазах словно что-то пульсировало, словно сейчас он ослепнет и больше не прозреет. Это безумно странно, но как же теперь ему этому сопротивляться? Неужели он бы ослеп через несколько месяцев? Тогда смысл было жить, если через какое-то время бы его основная часть и один из главнейших органов чувств атрофируется?  Сигма слышал, как рядом с ним что-то шуршало. Песок падал на пол, неужели этот бес тоже умеет растворяться на частицы? Хотя, чисто теоретически, он ведь создал из яда и рождён артериями… наверное, они тоже отравлены? Интересно, с каких это пор Сигма стал так моментально воспринимать информацию? Ему же заменили не мозг, а глаза. Хотя, такое с ним происходит уже давно, наверняка это лишь опыт… Опыт одиночества и блуждания по кладбищу? А вдруг его характер тоже деформировался? Может уже новая эра? Открыв глаза двуколор зажмурился. Вроде бы, ночь, а как бы ярко воспринимается лунный свет. Он лежит на кушетке? Или на постели… на подозрительно мягкой постели. С виду такая мягкая постель могла быть только в доме Тацухико, который казался жилым. И почему же ему досталось такое удачливое место? Почему Сигме не удалось также побыть в таком доме, чтобы он стал его, и спать на такой кровати целый день, и с хорошим настроением идти на ночной дозор… Хотя, если он когда-нибудь удостоится в глазах Гоголя встать на пост действительного ночного дежурного, наверняка так радостно он бы не воспринимал такую работу… Вновь открыл глаза. Лунный свет казался ярче солнечного, наверное, Фёдору было бы не легко с таким зрением. Всё такое четкое… даже неприятно. Поднявшись на локтях и с трудом приняв более менее естественное сидячее положение, Сигма сверлил взглядом мертвую точку в стене, стараясь прийти в себя. Хотелось бы, чтобы это был каждый день, чтобы он просто болел, сидел в своём доме и был живым… Снова эти гнусные мысли о счастливой жизни. Наконец еле открыв глаза так, чтобы луна не слепила, двуколор повернул голову на угол кровать. Тацухико спал в сидячем положении рядом с подушкой, где пару минут назад лежал Сигма. Наверное, он сильно испугался, застав двуколора в обмороке. Да и, раз уже практически ночь, он был в обмороке не так уж и мало времени… бесшумно спустившись с мягкой кровати, парень подошёл к окну и зашторил занавески, вновь сидя на край кровати, но на этот раз спустив ноги на пол. Точнее, он доставал до него всего лишь носочками.  В глаза упала записка, лежащая на прикроватной тумбочке: «Сегодня подежурю один, а мечом помахаешь завтра. Не умри там, самое главное отчухайся, и передай привет нашей спящей красавице ;) Призрак»

Знакомый почерк…

Хорошо, это на руку. Не придется объясняться по поводу того, как ему нужно пойти… непонятно куда. Фёдор действительно очень херово объяснил на счёт того, что ему нужно. Куда ему идти? Куда Гоголь его водил? Одни из самых запомнившихся ему мест это… квартира той бабки и… казино? Хм, а казино открыто сейчас? Может, стоило бы пойти сначала туда? Наверное, стоит взять оружие с собой. Но ведь оно тяжёлое, Сигма не умеет его носить? Тогда… может взять без чехла? Точно! Стоит взять его без чехла. Его рожна и куртка висят на вешалке в углу комнаты. Рядом с ними есть шкаф с семью полками, на которых стоят фарфоровые фигурки. Всего их девятнадцать, у одиннадцати из которых есть трещины. Две из них с отваленными частями. Также там есть зеркало, позади стёкла, сможет ли оно отразить Сигму? Наверняка сможет. Наверное, хотелось бы посмотреться в него? Хотя, это человеческое изделие, да и там, судя по всему, 4 мелких трещины и оно до безумия пыльное… Наверное, оно его не сможет показать.

Постойте.

Почему Сигма думает об этом? И считает количество трещин с фигурками? Он делает это… просто так? По инерции, он же не хотел такое изначально? Неужели это и есть.. способность Фёдора?

***

— Я даже дороги толком не помню… — страдальчески прошептал сам себе Сигма. Он стоит на тротуаре, по нему ходят люди с перечеркнутыми лицами, но если он проходят сквозь него он отделывается лишь небольшой тошнотой. Куртка была не самая лучшая конструкция для дежурства, поэтому двуколор взял рандомное серое пальто, что было у Тацухико в шкафу вместе с другими похожими. Остаётся надеяться, чтобы альбинос на него не обиделся. Всё-таки, лучшим решением было бы пострадать от тяжёлого чехла, нежели постоянный звук катаны, что ударилась о землю, или скрип, или вообще не дай бог порвёт пальто, что Сигма взял без спроса.  Честно говоря, сейчас он идёт абсолютно в неизвестном направлении, он даже не старается точно вспомнить как дойти до этого идиотского казино. Может быть чудо-зрение Фёдора поможет ему вспомнить? У Достоевского же хорошие мозги, в отличие от него. Хотя нет, его мозги тоже потрясающие!  Наверное, чудо существует, ведь знакомое здание показалось на горизонте. Интересно, что же ему так помогло, что ему посчастливилось оказаться там, куда ему надо было. Хотя, если это место провальное, в место, куда принёс его тогда Гоголь он точно не сможет пойти, он даже ума не сможет приложить как ему туда дойти, он даже не помнит как он выбрался тогда.  Перелезть через забор не составило труда, — за исключением многочисленных попыток перекинуть катану через перегородку, а потом и самому не упасть на неё, — но вот проникнуть в казино дело нелёгкое. Заведение, хоть и круглосуточное, а люди то не идут. А взаимодействовать с дверью у него не выйдет, ведь он призрак. Вот дерьмо. Подойдя к закрытой двери он попытался надавить на неё, но, естественно, он просто в пустую тыкнул пальцем — она даже не пошевельнулась. Резко перед лицом вышел человек в халате с пачкой сигарет в кармане, дверь ударила двуколору по лицу, но быстро проникнуть через две ещё не закрывшиеся двери ему удалось. Другой вопрос — как он выберется, но это ладно. Возможно, в помещении есть открытые окна. Пройдя по тихому коридору двуколор огляделся по сторонам: ничего примечательного. Зрительная память у Сигмы, наверное, взлетела до небес, но сейчас делать нечего, ведь ничего нужного он не примечает. Все комнаты и кабинеты закрыты на первом этаже, но дверь на лестничную площадку, к счастью, открыта. Поднявшись на второй этаж, двуколор огляделся по сторонам, заметив в конце коридора открытую дверь справа — наверное, сам бы он никогда не заметил с такого расстояния. Шустро добежав до помещения, Сигма зашёл в него, стараясь тише звенькать своим оружием.  На потолке висела странная светящаяся консистенция, и выглядела она, как и говорил бес, неприятно. Похоже на какую-то опухоль, или отравленную зону, но слава богу, звуков оно не издавало, на том спасибо. Прикасаться к нему не стоит, поэтому Сигма еле слышно опустил катану на пол и вздохнул. Над головой послышался взмах клинка, парень вздрогнул. Снова какая-то странная галлюцинация. Человек, крайне похож на Гоголя, снова безжизненные глаза и целенаправленный взгляд на опухоль. — Двадцать пять месяцев, четыре с половиной из которых отказывались уничтожать воспалённый источник жизни запретного призрака. Дал ли Фёдор показания зоны отравления и её порядковый номер? — парень проговорил это самому себе, тихо и однотонно.

Твою мать.

Это голос Гоголя, правда немного непривычней, нежели обычно. Но это точно его голос. — Ты собираешься уничтожить опухоль? — Сигма поднялся на ноги и отряхнулся, выглянув в блеклые глаза. Нет, он его не видит. Это лишь галлюцинация. — Фёдор говорил, что к ней не стоит подходить близко, а орудовать тем более… Если сейчас Гоголь разрубит эту нечисть, скажется ли то на реальном мире? Точнее, на мире, где присутствует Сигма? Или опухоль это тоже видение?  «Уничтожив сердцевину мы уничтожим убийцу и предателя, но пока что только благодаря его существованию мы можем не беспокоиться о набегах других загробных существ. Большинство действительно опасных для нас существ прячутся от света, что извлекается из сердца убийцы.» Сигма вздрогнул. Слова сами появились в его голове, но голоса он не узнал. В любом случае, будь то настоящее или прошлое, убив сердцевину кладбище будет под угрозой. Это означает, что… Гоголь пришёл сюда лишь из любопытства или неприязни? Может, он знает личность убийцы?  — Постой! — смысл кричать галлюцинациям? Бесполезно, но вдруг из этого что-то выйдет? — Ты убьёшь всех и убьёшься сам! Николаю, как и нынешнему, было безразлично. Он лишь достал клинок из ножны и безжизненным взглядом сверлил опухоль на потолке. Сигма потеребил рукава пальто, нервно прикусывая губу и смотря прямо в лицо Гоголя. Честно, мурашки по коже идут, как видишь насколько время меняет людей… Хотя, может это и не Гоголь? — Блять, что делать… — другого вопроса и нельзя ожидать? Сигма действительно в безвыходной позиции, ему нечего делать сейчас. Если эта штуковина реальна, то будет действительно худо. Резко блондин сорвался с места и побежал к стене. Зачем? Хочет в человека-паука поиграть? Хотя… Сигма давно заметил эти фонари на стене, их так чётко видно. Он может даже сосчитать трещины на них… Но нельзя отвлекаться! Парень решил воспользоваться ими как ступенями. Почему он такой… быстрый и наглый. — Да подожди ты! — крикнул парень, нахмурившись. Он похож на сумасшедшего… наверное, от Фёдора досталось. Самое время для сарказма, мысли из ряда вон. Гоголь оказался на последнем фонаре и, оттолкнувшись от него резко подпрыгнул к «сердцевине», замахнувшись клинком. — Дерьмо… Ну и кому я кричал?! — сам себе возмутился Сигма, смирившись, что Достоевский лишь захотел пощекотать ему нервы или же решил, что посмотреть как он допустил убийство кладбища ему очень понравится. Скрестив руки на груди, двуколор лишь зажмурился. Николай притормозил, резко сверкнув глазами и упав на землю. Прямо с потолка, грубо говоря… Двуколор, услышав грохот с летящим в него песком и грязью вздрогнул и отбежал. Пепельный недовольно поднялся с земли, пошатнувшись и стряхнув с себя пыль. Кажется, у него что-то случилось с ногой… Сигма подбежал, но, как и ожидалось, тот его даже не видел. Почесав затылок, блондин прошептал что-то себе под нос и резко растворился на песчинки… На золотые песчинки. Они буквально светятся! Удивительно! Двуколор приподнес к ним руку, они витали в воздухе… Они очень горячие. Но не оставляли ожогов, ведь это всего лишь видение. На руках остался золотой блеск… Наверное, ещё не успело начать светать. Нужно побыстрее вернуться на кладбище, и желательно найти место, где можно помыть руки. И… у ближайшей стены висело зеркало. Песчинки, что ещё летают в воздухе, осветили лицо Сигмы. Его глаза… стали еле заметно, но сиреневыми. 

Сумасшествие.