Невидимости

Почему никто не хочет ничего рассказывать о своём прошлом? Артерии, артерии, отравленные частицы умерших людей, что растворились в яд, что хранит о себе память вечность. Почему же от этих самых артерий Сигма узнает больше, чем от самих призраков? Умершие дважды души доверяют ему больше, чем умершие единожды. И это ужасно раздражает: почему никто не может рассказать всё так, как есть? К чему эти бессмысленные загадки, разгадки, таинственность и молчание? Эмоции. Эмоции поглощают каждого из призраков, в конфликте ты видишь истинное нутро каждого из них. Агата, Тацухико, Фёдор, Иван — все они разные по характеру, но схожи в одном — их арсенал эмоций обогащен различными чувствами; гнев, радость, печаль, страх. Сигма такой же, он не отличается: он легко воспламеняет своё негодование, ворчливый, но счастливый порой.  Иногда ему очень страшно, до тряски рук, сердце колотится в горле, руках, ушах и груди, а ком в горле нарастает и колит по связками до потери голоса. Его мысли стали намного складнее спустя прошедшие месяцы осознания, что ты бессмертен: целенаправленные догадки и рефлекторное погружение в мысли уже стали как родными, ведь на каждом шагу этого кладбища и мира ты видишь сплошные мороки с загадками. Способность Фёдора ещё целенаправленнее подтвердила идеально скоростное мышление, и теперь Сигма стал в разы умнее и внимательнее к деталям, нежели вчера или позавчера. Но не даёт покоя мысль, что Гоголь… не испытывает никаких других эмоций помимо «счастья»? Но можно ли назвать его ощущение таковым, если двуколор знает его, так называемую «тайну»? Может быть, это лишь период, и все призраки прошлых эр рано или поздно начинают погружаться в толстую пелену пыльных непристойных размышлений о смерти, но его речь о том, насколько же «исчезновение» осчастливит его звучала настолько искренне… Что у Сигмы становится тревожно на душе. Ему абсолютно плевать на Николая, он видит в нем лишь саркастичное животное с цирка, которое настолько эгоистично и безжалостно, что его невозможно вытерпеть. Ты не можешь находиться с ним дольше десяти минут в спокойствии, — по крайней мере все остальные призраки с кладбища, — он настолько нестерпим… Но двуколор думает, его мышление уже прогнило до мозга костей, но ведь Гоголь… однажды был искренен помимо этого происшествия? В тот день, когда Сигму только подразделили на работу с ним, он был недоволен… Но отшучивался и кидал язвительные фразы в сторону старшины. Продолжал стараться огородить себя от лишней мороки, или старался уберечь его от опасности данной работы? Николай настолько приближён к старшине, что смеет грубить ему, и почему же раньше, или в другой галлюцинации — как в «загробной дважды» сфере жизни, он растворяется на светящиеся частицы? Он настолько отличен от себя ежедневного, что порой Сигме не даёт покоя мысль… Каким был Гоголь раньше? Что пришлось пережить, родившись или ставши обладателем способности — яд. Он опасен, но насколько же он опасен для того, кто имеет такую способность? Снова вопросы… сплошная линия нераскрытых карт с ответами на них. Хочется поскорее узнать всё так, как оно есть. Скоро новые дни, новые тренировки, новый снег, новые увлечения… Но Сигма хочет остаться с Гоголем. Каким бы эгоистом он ни был, как никак, а он хоть в чём-то может быть полезен. И насколько же протянется их «перемирие»? Вдруг уже завтра оно прекратится, и вновь между ними возникнет полоса разрыва. Последние два месяца Сигма мечтал об этом… но сейчас, утопая в гнусных мыслях, он понимает, что не хочет этого. Ему нужны знания: запретные или нет, он хочет знать; его новой целью является информация о прошлом и эмоционально настоящем Гоголе. Лучи солнца слепят глаза в разы больше, чем лунный свет. Настолько колоссальная разница, что привыкать к солнцу очень трудно, слепит глаза так, что смотреть на траву внизу тошно. Приятный бонус, что работа ночью, и сейчас он спрятался в глубине леса, куда несильно проникают лучи ненавистного солнца. Сегодня заснуть ему днём не удастся, поскольку большую часть ночи он проспал ещё с вечера, и теперь, будучи полон сил страдает от скуки и одиночества лесной глуши. Прошло пару недель с инцидента его «нового зрения». Привыкать к такому шибко чувствительному изменению органа глаз его хлипкий организм отказывался, как и слабая глазная оболочка. Хрусталики, наверняка являются Достоевскими, но вот основная структура глаз и глазное яблоко с оболочкой осталось тоненьким и слабеньким, как и сам Сигма. Но, несомненно, видеть лунный свет стало гораздо легче, нежели в первую ночь. Тацухико строго-настрого запретил ему возвращаться к работе в ближайший месяц, поскольку от обморока у парня образовались частые импульсы, что провоцируют головные боли до потери сознания. Поэтому, Сигму обливают старыми лекарствами из подручных стредств, которые парень жутко брезговал. Но почему-то через рот лекарства для призраков не существовали: ответ почему, конечно, вполне очевиден, — призраки не питаются и их организм просто не примет внешнее взаимодействие с пишем или чём-то подобным, — но всё равно. В тайне от альбиноса по ночам двуколор вымаливал из Николая пару часов на тренировки катаной, но прогресса заметного так и не произошло. Кажется, их тренировки более заполнены подколами Гоголя, нежели чем-то разумным и поучительным: но махать катаной и хотя бы поднимать ее без качки из стороны в сторону он научился. Сигма в последнее время чувствовал себя… странно. События после обморока координально оставило след на восприятии загробного мира, ведь, если подумать, то прям сейчас глубоко под пеленой снега и почвы покоятся умерших призраки, что выявляются артериями среди живых? Может, их сознания глубоко под землей сохраняется, и они просто безумеют с каждой новой минутой? Парень сидел на слегка отчищенном от огромного слоя снега камне, он и раньше на нём засидал, но раньше что-то постоянно влекло его уходить оттуда… Странно, что Сигма не помнит что именно. У него давно уже такие провалы, будто он помнит свои прошлый полгода настолько мыльно и поверхностно, что не может и два слова и своих первых впечатлениях связать. Какие же у него могут быть впечатления, если практически никакая информация о всём ужасе, что происходит рядом с ним, всё никак не просочится в его сознании так, чтобы он чувствовал панику? Хотя, чувство «чужого» у Сигмы уже выработано, наверное, со времён его жизни, но лишь сейчас он может заявлять, что теперь он полноценно оторван от общества, среди которого он есть. Они же картонные… нет, они ненастоящие. Сигма не знает, почему у него такой вывод, но чувствует, что за толстым размытым стеклом таится что-то намного глубже, нежели обыкновенное прошлое. Двуколор подставил руку у подбородку, слегка растопыренными пальцами прислонив тонкие пальцы чуть выше губы, улетучиваясь в новые череды реакций его мышления. Оно заметно развилось, особенно с учётом чужого зрения на плечах, то есть на глазах. Теперь, Сигме было даже трудно не задумываться в самые неподходящие моменты, отныне он мог лишь рассуждать всё, что попадает ему в поле зрения.  Наверное… нужно подняться? Скорее всего его конечности заморозятся и будут большие жгуты из белых шрамов: такова структура кожи призраков; только сейчас Сигма начал замечать это. Он смотрит на свои ноги, которые всё никак не могут носить штаны униформы. Он до сих пор ходит в шортах, и прямо сейчас с него упала две третьих небольшой горы снега, что скопилась на его ноге. На коже остались светлые «побеги», как будто шрам в форме жгутика. Выглядит не самым противным образом, но и приятной вещью не назовёшь. Самой неприязни физической Сигма не ощущал. «Почему я такой?» Этот вопрос пронёсся эхом в голове Сигмы, средь гигантских стеллажей его неосвоенных мышлений и недописанных теорий, мыслей. Его мысли возможно оборвать, его поток и цепную реакцию мыслей легко прервать, но все книжонки его гнусных мыслей хранятся в книгах. В его подсознательной библиотеке. Что-то напоминает… что-то настолько знакомое. Что-то, где Сигма был и не был одновременно. Снег резко блеснул перед глазами, двуколор дрогнул и обернулся. Тацухико недовольно сверля его физиономию взглядом, стряхивал со спины и головы кучи снега. Предвкушение кислой лекции внушения Сигме беречь своё здоровье уже обеспечено и отдаёт на языке неприятной колкостью. Альбинос в крайний раз стряхнул с Сигмы остатки снега, сняв с себя плед и накинув на двуколора с ног до головы в раскрытом виде, похоже, отряхиваясь и вздыхая. — Тебе было мало диких головных болей? Такими темпами повышенная чувствительность призрака к давлению и смены температур отправит тебя в безработицу далеко и надолго. Учёл? — порой Шибусава казался Сигме абсолютно другим человеком: не взирая на свою доброту он может говорить отвратительные вещи или настраивать свой досуг настолько высокомерно, что слушать не хочется. Не сказать, что сейчас такое присутствует, но манера общения Тацу действительно поменялась в данный момент, хотя яркие рубиновые глаза, что отдавали трещинками драгоценного камня, и по сею секунду были наполнены жизненными бликами и заботой. — Я… не заметил, что снег пошёл, — единственное, что хрипло пробубнил Сигма, отвернувшись и вновь уставившись в мертвую точку. — Естественно ты не заметил, он и не шёл, — красноглазый цокнул, на что двуколор обернулся, вопросительно поднял брови, прищурившись от слишком яркого отражения солнечного света на физиономии Шибусавы. — Не смотри на меня так, это элементарно! — парень дернул за ближайшую ветку дерева, напротив которого стоял камень, где и сидел Сигма. Моментально на него упала гора снега, но подпрыгнуть он даже не смог, сидя в куче холодной херни, которую он ненавидит. — А я о чем? — Тацу! — воскликнул двуколор, нахмурив брови, на что в ответ на него упала повторная порция снега и он шлепнулся с камня  в сугроб. — Шибусава! Прекрати немедленно! — Тут тоже есть ветки, на которой куча привлекательного снега, но мне не нужно, чтобы ты заболел и улетел в безработицу по моей вине, — красноглазый стоя навис над Сигмой, смотря на его недовольную рожу под небольшой «крышей» из снега, что образовалась от его падения в сугроб под наклоном. — Вставай. Пойдём тебя отогревать, — Тацухико самодовольно усмехнулся и протянул руку. Двуколор готов дать ему по голове, но руку протягивает.

***

Шибусава медлительно качает ногой, посадившись на стул и отправив Сигму отогреваться под одеялом в свитере, что связал он самостоятельно. Это его работа так называемой «единственной швеи на кладбище». Он спокойно смотрел в окно с узорами и двигал спицами. И как у него это получается? — Я думал… — тихо начал шептать Сигма, вытащив руку из-под одеяла и начав рассматривать свои пальцы. — …Мне действительно бы помогла твоя информация о прошлых эрах, чтобы успокоить мой интерес, — пробегавшись пальцами по спуску с колен, накрытых одеялом, двуколор, подобно мертвецу, не моргая смотрел на собственные фаланги. — Ты слишком много думаешь, — Тацухико пошатнулся на стуле, скрипя деревянными ножками по полу с неприятным свистом, меняя положение рук поудобнее. — ..Ты скоро зайдёшь за рамки дозволенного. Старшина такое… не примет. Его это немного заводит, в плане… Чрезмерное владение информацией может привести явно не к самому позитивному развитию событий. — О чем ты…? — Сигма повернул голову в его сторону, прищурившись и вглядываясь в царапинки на спицах, что так заметно отдавали чёрным на металлическом оттенке. Один, два, три… Всего их было шестнадцать. — Разве это охраняется? Он даже не смотрит за нами! — парень горько усмехнулся в подавленной полуулыбке, его прядь слетела из-за уха на щеку. — Забудь, — кратко пробурчал красноглазый, тяжко вздохнув. — Пора взяться за ум, Сигма. Ты должен прекратить наблюдать за призраками прошлой эры и за призраком с особой привилегией с таким восторгом от его способностей. Он уже отравлен и одарён, а ты — нет, и это гарантированно скажется в будущем. Ты можешь в любой момент… зайти за черту и навредить себе. Мне придётся собирать тебя по кусочкам во всех планах, — фыркнул Тацухико, сдунув прядь волос с лицо и высокомерно задрав подбородок. — На самом деле… действительно, стоит начать вылезать из своих мыслей, Сигма. Ты слишком часто в последнее время думаешь. Я понимаю, что для молодого призрака всё это ещё нелегко познавать, но стоит начать свыкаться с этим и беречь себя, ведь тут, заболев, ты не уходишь на время, а покидаешь работу навсегда, не имея шансы на новую. — Но мне нужна информация… Я чувствую, что у меня в этом действительно непогасимая нужда! — жалобно прошептал Сигма, накрыв лицо руками. — Я не могу перестать думать, это уже моя неотъемлемая часть. Я никогда не смогу перестать думать, пока не найду ответов на все вопросы. — На какие ещё вопросы? Двуколор сглотнул, пытаясь доказать себе, какой максимально неподозрительный вопрос стоило бы задать Тацухико. Ах, да… таковых нет. Каждый вопрос Сигмы затрагивает только прошлые эры, которые никак не могут ему показаться на свет. Со слов он навряд ли бы словил, да и у Шибусавы… Наверняка, более весомые причины не отвечать ни на один плод воображения Сигмы. Да и порой эти вопросы настолько резко вырывались с губ, что парень и подумать не успел, насколько искаженно его мысли свернули не туда. Раздался скрип двери. Сигма душевно благодарен человеку, который спас его от этой душащей тишины. Хотя, если подумать, что это его наглый напарник… навряд ли бы он был так счастлив такому заявлению. И он смеет предположить, что судьба насмехается над ним и это очевидно… — Пришёл забрать свою Джульетту от душного чумного доктора! — громко заявил Гоголь с порога, подмигнув и направив указательный пальцы обоих рук на Сигму. Двуколор несколько поднял брови в непонимании, Шибусава громко прокашлялся. Николая не смутила неловкость только что произнесённого, и оне предпочёл продолжить цирк, что начал. — О, грозный чумной доктор, не замахнитесь на меня своими мечами и не пронзите меня на сквозь, — речь шла про спицы? — позвольте же, грозный господин, забрать Джульетту в жаркие объятия? — Ты ебнулся?… — тихо прошептал Сигма, щурясь на физиономию Гоголя вдали и поведя указательным пальцем у виска. Нет, двуколор, конечно, не только что это заметил, но обычно наверняка бы с Джульеттой он никого бы не сравнил. Да и такому эгоистичному саркастичному животному есть нужда в романтике? Сущий бред. — Какая Джульетта? Впервые школьную программу прочёл? — Прошу заметить: я мог не обучаться по твоей школьной программе, Джульетта! — Николай снова подмигнул и цокнул, вновь повернувшись к Шибусава и подойдя чуть ближе. Да, действительно… Сигма же до сих пор и представления не имеет в какой период или даже в какой век умер Гоголь. Естественно, говорить ему об этом никто не будет. Это ожидаемо. Это нормально. — Господин пустая башка, я заберу малого к себе, хорошо? — Гоголь приобнял красноглазого за плечи и пальцем правой руки начал наматывать идеально белую прядь. — Какие мы грозные. Молчим и молчим… — Не трогай мои волосы, убедительная просьба, — Тацухико громко ударил спицей о спицу, показывая желание уебать Николая лопатой, или воткнуть в его горло этой же спицей. Хотя, Сигма не наблюдает прям уж такой накипающей атмосферы, это скорее похоже на семейную брань. Интересно, а Тацухико старше Гоголя? Конечно, по интеллекту ответ для двуколора был бы очевидным, но, честно говоря, ему не кажется что блондин настолько стар, насколько чисто визуально он уже может быть. Но ведь им обоим примерно похоже количество столетий, это подтверждено… — Призрак, это была достаточно вежливая формулировка? — Ой, какие вы все нежные! — Николай прислонил тыльную сторону ладони ко лбу, трагично изогнув спину и оказавшись на одном уровне с Тацухико у последнего за спиной, придерживаясь правой ладонью за спинку стула. — Был бы я в прежней формы, я бы… Резкая пауза, фраза Гоголя оторвалась недосказанной. Сигма уж было подумал, что в его ушах вновь звенит, но… нет, тишина присутствовала в действительности. Гоголь резко оборвал свои слова посреди фразы, как будто в голове что-то треснуло. Кажется, только что фраза, что была произнесена, отразилась корочкой льда по всему телу, Сигма ощутил накалённый холод, что тут всё это время присутствовал. Как будто двуколор резко стал человекоподобнее и ощутил весь мороз, от которого бы умер любой живой человек. Двуколор прикрыл глаза, оперевшись лбом на собственный кулак.  Бабочка. Хрустальная бабочка, что разбилась на куски. Она даже изо льда, она истекает жидкостью… Удивительно. Может, это ее осколки расстелились по телу морозом? Вздрогнув, двуколор вновь вернул взгляд на замолчавшего Гоголя, что явно не был весел, как секунды назад, но тут же улыбнулся и хихикнул. — Ну как вам такое отступление?! — резко вскрикнул Ники, отчего Сигма вновь чуть вздрогнул. И зачем же делать все настолько резко и неаккуратно? Двуколор снова склонил голову… В голове что о щёлкает. Он начинает становиться умнее наравне с Достоевским? Сущий бред… все мысли его — бред. Рука начала предательски подрагивать, от взгляда на довольного Николая. Довольного… паршивого, наглого… Гоголя. Тацухико непоколебимо продолжал что-то делать со спицами, слегка повернув затылок в сторону ладони Гоголя.  — У тебя ожоги на руках, — резко выпалил альбинос. Сигма поднял брови: разве это неочевидно? Хотя, с другой стороны… яд же раньше никогда не причинял самому Гоголю вред? Значит это всё не имеет никакой последовательности и закономерности. Снова очевидный вопрос в голове без возможного ответа на него… — Стоит обработать. — Предлагаешь взять девяносто двух процентный погаситель?… — Николай хихикнул и подпрыгнул на месте, потрепав сидящего Тацухико за макушку и шустро оказавшись рядом с Сигмой. Альбинос старадальчески вздохнул и хлопнул себя по лицу, выпрямившись и оперевшись головой на спинку стула. «Идиотизм» — расслышал высокомерное возмущение и какая кстати комментарий. С каких пор Тацухико настолько… высокомерен? — Пойдёшь со мной?  — А дозволение его няньки не требуется? Двуколор исподтишка взглянул в спину Шибусавы, недовольно прищурившись и скрестив руки на груди. Пепельный с тёплой улыбкой глядел прямо в душу, но Сигма решил взглянуть на его руки: действительно в ожогах. Но они такие… позолоченные, что ли? Ожоги, что он ненароком наносил парню были значительно темнее, чёрные, а эти ожоги такие… неестественно яркие? Словно светятся. Словно… они похожи на мелкие частицы, что Сигма видел в галлюцинации незнакомого человека, похожего на Николая. — М… ладно, — вполголоса шепнул двуколор, отведя пристальные взгляд от рук пепельного, заметив его непонятное выражение лица на себе. — А к чему такая срочность? — двуколор спрыгнул с кровати и взял с верхушки шкафа белые перчатки. Свитер, что Тацухико в него запульнул был намного теплее идиотской зимней формы от этого старшины, поэтому легче лишь взять перчатки и длинные гольфы, нежели мёрзнуть в несвязанных вещах. Словно вещи, связанные с чем-то человеческим грели лучше, чем призрачные. — Срочности нет! Но для меня она всегда будет!  Глаза Гоголя выглядели чертовски безжизненными. Кажется, Сигма что-то чувствует… Что-то странное. Он… чувствует то, что от части мог бы чувствовать Николай? Или он уже понимает… что улыбка явно не самая настоящая?

?…

***

— Мне кажется, такой бездарности как ты, стоило бы сменить оружие для скорой эффективности. Скоро старшина придёт проведать то, как я работал с тобой, и естественно осведомить его в твоей отгуле нет смысла, он настолько эгоистичен, что для него такие оправдания плёвое дело, — «кто бы говорил об эгоизме». — Так что я предлагаю взять тебе стрелковое оружие. Что думаешь, лютый Шерлок с барахолки? — блондин наклонился и нагло улыбнулся, хихикнув. Сигма чувствует себя ещё хуже прежнего, времяпровождение с таким Николаем его безумно утомляет. — Я чувствую, насколько паршива твоя улыбка. Прекрати это, клоун, — язвит двуколор, не понимая что он только что выпалил. Осознав, он резко накрывает рот рукой и прокашливается, вновь обернувшись на Гоголя. — Я… — повисла тишина. Давящая, сковывающая со всех сторон тишина. Абсолютно никаких звуков, помимо хрустящего под ногами снега. Сигма даже не слышит дыхания Гоголя — этот человек мертв абсолютно во всех смыслах. — Извини. Естественно, «извини», наверное, это так легко сделать после услышанных слов, верно, Сигма? Двуколор готов проклять себя, ведь держать язык за зубами так сложно, нельзя промолчать и не доебываться до Гоголя. Да и с каких пор его вообще волнуется, насколько затронет фраза эго Николая, он же практически никогда не обижался?! Но это неправильно… так нельзя. Нельзя, Сигма чувствует, что ему не дозволено это делать. Он абсолютно ничего не знает… — Ничего страшного! Так что насчёт лука и стрел? Он намного легче, мне кажется, что твоё стремление может помочь быть более функциональным на дозорах в ближайшее время, — так просто?… Это бред. Не может человек так просто взять и простить, Сигма не имел на это никакого права… Ах, да. С ним разговаривает уже далеко не человек. — В каком плане «функциональным»?… — Ну ты бестолочь, что не может никак начать работать со мной на дозоре! Я же говорил! — Николай нагло натянул на себя лыбу и подмигнул. — Не хочешь быть более полезным? Нет, Гоголь всё ещё нисколько не изменчив в своём эгоизме. Сигма скрестил руки на груди и выдохнул облачко пара, взглянув вниз… Руки. Ладони Николая, а точнее его ожоги, иссякли в своём золотистом оттенке. Они вновь стали тёмными. Смоляные частицы впились в его ладонь, подобно окровавленному кристаллу, это выглядит чертовски жутко. Неужели ему не больно? Почему он ничего не делает с этим? — Ты не меняешься, — отчаянно проговорил двуколор, не найдя никакого иного ответа. Сейчас он вновь слишком ослаб для полноценных ответов, он чувствует как отмерзли все его конечности и насколько же ему душно рядом с проявлением эгоизма Николаем. Почесав нос и зажав в пальцах рукав свитера, парень устало прикрыл глаза на пару секунд, внов вернув взор в сторону Гоголя. — Что не скажешь о тебе! — усмехнулся Николай, улыбнувшись во все тридцать два и вздохнув. — Ты значительно меньше бубнишь что-то язвительное в мою сторону, непривычно даже. Хотя твоя реакция на мое сегодняшнее эффектное появление была чертовски чудесной! — на этот раз Гоголь улыбнулся в иной раз, но… по-другому? Он спокойно улыбнулся и склонил голову в бок, прикрыв глаза и вновь вернувшись в дороге. Да и к чему Сигме мелочиться? Он не имеет нужды в информации о таких мелочах. Ведь так…? — Так что на счёт смены оружия? — Ты хочешь, чтобы я научился управлять стрелковым оружием? Но я совершенно не меткий… Чем тебе настолько не угодило мое управление клинком? Неужели, развить меткость по-твоему намного легче, чем набить навык махать палочкой? — двуколор скептически изогнул брови, прикоснувшись рукой у подбородку и опустошенно глядя прямо на Гоголя. Тот лишь подал плечами и зевнул. — Мне кажется, стрелковое оружие… подойдёт тебе не в плане твоего отсутствия старания на обучении катанкой, а в твоём репертуаре… Мне бы хотелось попробовать потренировать с тобой навык стрельбы из лука. Мне кажется, это оружие сделает тебя счастливым на дозоре.

Счастливым… на дозоре?

Сигма вновь углубился в свои мысли. Гоголь говорил это настолько… спокойно. Это даже нельзя сочесть за ложь, произнесенное им было настолько искренним и доброжелательным. Даже не верится, что этот эгоизм иногда может исчезать на считанные секунды. Николай явно не настолько эгоистичен а некоторых местах, но его отвратительность это никогда не отменит. Наверное… наверное. — Хм, должно быть, я обязан признаться, что твоими словами я поощрён, — задумчиво проговорил двуколор, ощущая тяжесть ног от холода. Гоголь хихикнул. — А ты веришь тому, что я сказал? — с улыбкой проговорил Николай, остановившись прямо перед двуколором и прикоснувшись левой рукой к щеке. Его щеки такие бледные… Сигма аккуратно тыкнул указательным пальцем свободную щеку Гоголя. Он даже не понял, зачем он это сделал, просто его это привлекло. — Должно быть… ты ожидаешь услышать нет? — спокойными глазами-бусинками двуколор вглядывался в глубокие янтарные очи напротив. Николай опешил от действий Сигма на считанные секунды, поэтому его выражение лица прочитать было довольно трудно, но его глаза… Были безграничны, неограниченны в эмоциях, чувствах и внутреннем мире. — А ты как считаешь? — Должно быть, мой ответ нет, — улыбнулся двуколор заправив прядь волос за ухо. Честно говоря, такая резкая смена атмосферы диалога подняла ему настроение. Гоголь действительно может обрадовать его обыкновенным отсутствием грубости, эгоизма и оскорблений. Чудо. — Хорошо, я попробую освоить стрелковое оружие.

Хруст.

Однако, ноги Сигмы до сих пор слабые от заметной смены времени, пока светит солнце, упав на колени прямо в снег. Руки очень дрожали, но сознание пока что было в руках парня. Он мог спокойно сохранять спокойствие сейчас, пока он не отрубится и его «Ромео» вновь не отнесёт его к Тацухико. Ну или его эгоизм проявит себя, и он оставит его замерзать здесь насмерть после смерти… Это тоже не стоит исключать. — Ты замёрз? Призраки ослабевают от недостатка света и холода, особенно такие бестолочи… — Николай набрал в грудь воздух. Прикрыв глаза он присел на колени и улыбнулся, вновь нагло и раздражающе. — Я хотел сказать, подобные тебе. — Просто отнеси меня обратно к Тацухико, он даст какое-нибудь лекарство и я смогу потренироваться, — проворчал Сигма, скрестив руки на груди, дабы согреть их под подмышками и сохранять свой спокойный внешний вид. Гоголь плавно подтянул руки двуколора обратно, отчего тот поёжился, и сжал меж своих пальцев. — У Шибусавы нет подобных препаратов, тут он может только кинуть тебя под одеяло и начать отчитывать. Сможешь не брезговать того, что я постараюсь согреть твои руки? — Николай усмехнулся и крепче сжал кисти Сигмы. Двуколор вообще не может понять, как ему воспринимать этого идиота, раз уж он до сих пор не может сложиться у него в единое целое. Словно специально, то грязная сука, то пушистый кролик. — У меня ноги болят, идиот, — Сигма несколько поднял брови в знак его скептического отношения к ситуации. Но в висках начало шуметь от сердцебиения неактивного сердца.  — Хочешь ноги погрею? — Гоголь отпустил руки двуколора и положил руки на колени двуколора. Сигма кашлянул и нахмурился, отвернувшись в сторону. — Это не эффективно, клоун. Просто отведи меня к Тацухико под одеяло, его бубнежь я вынужден буду вытерпеть, но в более комфортабельных условиях, нежели твои подъебы, — возмутился двуколор, сдунув прядь волос, что под воздействием дуновения ветра оказалась на глазах. — Ох, ну ладно… Можно тогда последнюю попытку? — Гоголь хитро улыбнулся и подмигнул, подняв руки с колен. Руки Николай теплее обогревателя, так что, в самом деле, они хоть немного согревали зяблика Сигму… но не стоит быть настолько размякшим рядом с ним. Он в любое момент может воспользоваться этим, верно? — Ну попробуй, обогреватель хренов.  Гоголь встал с земли и подскочив засмеялся. В шею Сигмы залетел снег, а мелкие частицы успели растаять на руках, коленях и застрять где-то в волосах. Ну, собственно, что и требовалось и ожидать от Николая: абсолютно очевидный обман. Это, естественно, уже несмешно для Сигмы, но как-либо сопротивляться уже не было сил. Единственное, что мог бы делать парень — это язвить ему в качестве проявления своей непоколебимой стойкости. Ну, не на ногах… На левое плечо опустилась пепельная макушка, ребра резко сковали горячие руки, а пальцы скрепились в надежный замок, отдавая горячим по всей верхней части тела. Сигма слегка опешил, и, поперхнувшись и прокашлявшись, почесал затылок и поддался чуть назад, оперевшись на тело Гоголя. Его это чуть смутило, но и до сих пор он не впадал в панику. Словно его это не слишком то и касалось… — Вообще, будь я… слегка иным, не таким, как сейчас, было бы намного теплее даже без прикосновений. Раньше, наверное, от меня мог бы исходить пар зимой… Но я не знаю, был ли он, — невзначай проговорил блондин, глядя безжизненными глазами куда-то далеко в мертвую точку, может на ствол дерева, может на облако, может на какую-то сияющую средь глыбы снега снежинку… Не особо Сигма хотел углубляться в подробности, но с такого ракурса трещинок на глазах Гоголя порядка шестидесяти четырёх, это довольно… Интересное замечание. Интересно, и откуда на оболочке глаза могут возникнуть эти царапинки? — Разве другие это могли не заметить? — поинтересовался Сигма, призадумавшись о том, как можно не заметить пар, исходящий от человека, что просто идёт по земле. Честно, звучит абсолютно нелогично и странно, даже, стоит подметить — как сущий бред и отсутствие логического объяснение. Ну, или человек просто должен быть слепым.  — Это я не буду говорить, — поставил точку в диалоге Гоголь, потрепав Сигму по макушке и убрав голову с плеча, обернувшись в неизвестном направлении. По плечу пронёсся неприятный холод. — Пойдём к Тацухико? — Пойдём. А ты пойдёшь за стрелковым, — Сигма усмехнулся. Пепельный поднялся с земли и гордо взмахнул косу рукой с наглой улыбкой, слегка повернувшись в сторону двуколора и глядя на него подозрительно хитрыми глазами. Сигма ничего больше не решил добавлять, но резко в голове просекла мысль, что не дала ему покоя…

Нужно проверить могилу Фёдора.