Невидимости

Практически всегда у меня не было положительных отношений с остальными жителями кладбища. Я могу прокомментировать себя… лишним. Среди глыбы бессмертных существ, ведь мы разные.  Раньше ангелы наведывались к нам гораздо чаще. Было счастливей видеть, как они махают крыльями вблиз твоего лица, а прядки на челку запутываются от порыва ветра. Оперение всегда вынуждало меня восхищаться, и ни один из них никогда не был против. Но всё это лишь мои юношеские забавы. На мир всегда нужно смотреть сурово, смотреть в реальность, никогда не погружаясь в грёзы. Так легче контролировать яд, утекая в собственные мысли я рискую…

Воспламенить это.

Я боюсь, что всё повторится… Боюсь, мне страшно, я так не хочу всего этого. Вновь косые взгляды в мою сторону, снова насмешки, крики при виде меня. Я снова стану врагом кладбища. Может, все призраки прошлой эры сейчас уже утратили свою память, не помнят кем я был и стал, но я всё же… Хотел бы иметь возможность рассказать им о моей опасности. Это страшно. Если я наступлю на те же грабли, я не прощу себе этого. И не прощу себе неудачное расследование, и предательство, и свою чересчур не скрытую наивность… Сигма наивен. Агата была наивной. Фёдор был реалистом. Шибусава навечно не найдёт себя. Кто виноват? Агата всегда была для меня чужим человеком, ведь люди из новых эпох, новых течений веков, не были для меня родными. Я не хотел, чтобы мое имя, фамилия ассоциировались с этим ужасом, что покрывается в блокноте, что бледные руки не переставали чертить чисто из интереса к моей анатомии. Кристи была… импульсивным человеком. Гениальным ученым, хорошим врачом, понимающим психологом. Жаль, что она так и не смогла провести со мной сеанс, чтобы ознакомиться с глубочайшей психологией призрака, проживающего на этой земле множество лет, страдая от эрозии в мизерных количествах. Агата не переставала удивлять меня. Сплав металла, что она смогла воссоздать — это чудо. Она потрясающая, она смогла создать своеобразную броню против яда, что пожирает призраков годами. Она безумно похожа на Тацухико в юности… или юностью то было? Ха. Я не знаю. Я уже ничего не знаю, я не знаю кем я был и как мне быть. Воспоминаний осталось не так уж и много… затрачивая собственную энергию, я теряю себя. Ну, это было мне предначертано с самого первого шага по этой земле…

***

— Эй, Агата! Взгляни, — шарик из сконфуженного светящегося вещества скопился у моих рук. Я был спокоен, но осознание, что я наврежу ей давала свои плоды паники где-то в глубине души. Эта девушка была настолько открыта в округе своя, что я не стеснялся этого. Да и когда я стеснялся? Ах, да… всегда. Блондинка еле заметно приподняла на меня свой взор, ее ресницы резко распахнулись от удивления, и, достав из-за уха ручку она непрерывно стала чертить подобие вещества, что я ради неё воссоздал, в блокноте. Она практически всегда таскала его с собой, я даже привык к этому со временем. Я даже… отвык видеть ее без неё. Я отвык не видеть Агату на своём кресле, на скамейке, на земле… Просто было непривычно видеть ее за активной работой, а не стратегическими работами и множеством колбочек с химическими растворами. Поправив очки ближе к переносице, девушка подняла на меня взгляд вновь, улыбнувшись: — Как тебе это удалось? — Кристи сложила руки в молебном жесте, светясь от восхищения моих способностей. Наверное, это то, что нужно было бы мне когда-то… но и сейчас, и в этом воспоминании я ничего не почувствовал от ее заинтересованности. Цена, что даётся мне за ношение этого дара не может быть так легко удовлетворена обыкновенной похвалой… Мне нужно признание. Не мне, а… именно, другому мне. Я не знаю, что творится в моей голове, но яд кажется постепенно стремится ампутировать фрагменты моего мозга, чтобы трезво думать я не смог. — Магия, да и только. Хаха. Да… магия, Коля. Это всё магия. Что насчёт Фёдора? Ээ… признаю, мы с ним не были в отдаленных отношениях. Мы были, возможно, даже друзьями? Хотя по недовольной физиономии Достоевского, что меня завидел, и не скажешь. Но был ли брюнет рад мне? Скучал ли по мне? Дорожил ли мной, хоть на процент? Ох, ложные надежды, слепые мечтания, всё это характерно людям, а не бессмертному существу, что пережил многое, что не завидел даже сам Бог. Ладно, я, конечно, утрирую, но покровительствовать мне — та ещё заноза… Нескладно, думаю.

***

— Ты… пришёл явно не за самой обычной книжонкой, верно? — бесчувственным тоном и стеклянными глазами он сверлил мою физиономию. Меня это не отстраняло, не отталкивало, не прожигало во мне интерес и не зарождало во мне панику. Мне было всё равно. Прошлому, настоящему, будущему мне?… Наверное, мне всегда было бы всё равно. Фёдор поджал губы в тонкую полосу, не имея никакого желания получать игнор в ответ. Он стремительно дожидался моего гнусного тона. — Кол-… — Я с нетерпением жду, когда твой мозг пострадает от эрозии. Не смей называть меня по имени пред новыми подопечными этого гнусного места, — я был настолько холоден? Удивительно, неожиданно, верно? — Заткнись и не мешай мне. Стеб про то, что я могу показывать свои зубы не приемлем. Просто, позволь мне найти книгу для изучения высокого процента яда, и я уйду, а ты закроешь свою вонючую пасть и не будешь выводить меня, — гнусно я прикрыл глаза, даже не хмуря брови. Лишь мой тон был подобен суровому человеку, что с недовольством показывает свои клыки, сморщившись. Выражение лица Достоевского сменилось тревогой. Кажется, в его глазах, в глубине этого океана из горечи, я мог развидеть сочувствие и соболезнования. — Псих. Никто никогда не обязательствуется уважать меня или тебя, но я не горазд идти и целовать вам всем обувь. Если ты ждёшь раскаяния — ты не дождёшься, — прочтя содержание какой-то книги я агрессивно закрыл ее с хлопком, шустро зашагав к выходу из вагончика. Достоевский шустро подскочил со стула и чуть было не тронул меня за руку, как затормозил, взглянув в мои глаза своими, полными разочарования, непонимания. — Идиот. Забыл про напоминания от старшины? Да я тебя и без всего этого мог давно прикончить, но только вот момент твоей эрозии привлекает  меня гораздо больше. Прочь! И брюнет опустился на пол, хихикая. Смеясь над собой или надо мной, я не стал тогда разбираться? Наверное, я жалею об этом. Жалею о недосказанном, жалею о моей грубости. Жалею, что верил в свою власть, жалею… жалею, что ещё жив. Никто никогда не узнает обо мне. Никто никогда не будет сопереживать мне. Никто никогда не сможет поддержать меня. Я безнадёжен. Я монстр. Я ужасен. Я отвратителен. Никто, даже старшина, даже архангелы, даже адмиралы, даже божества не смогут упокоить мою душу. Мой пыл, мое желание покончить с собой, мою безвыходную ситуацию. Могут ли такие твари, как я, иметь право на сочувствие? Соболезнования? Жалость? Слёзы? Нет, исключено. Я никому не позволю обращаться со мной мягко. Это глупость, я не желаю понимания, я желаю жестокости, без этого мир никогда не сможет выжить, и баланс никогда не будет совершаться. Желание мести, все смертные грехи: зависть, гнев, чревоугодие, гордыня, алчность, уныние, похоть, — они все хранятся в любых существах, человекоподобных и нет. Плевать, кошка ты или горилла, ты всегда будешь хоть на долю, но грешником. Сигма. Наверное, он единственный, кто знает обо мне слишком много… Я жалею. Я не хочу, чтобы он знал обо всем этом. Я желаю, чтобы он не страдал от этого. Не страдал от мыслей, что его настигают от моей отстраненности. Наверное, он нуждается в том же, в чем и я когда-то: я объятиях, в поддержке, в тёплых словах. Ему стоило бы отпустить свою смерть, но он по прежнему не может принять себя среди нас. Нет… среди них. Я не могу назвать себя полноценным участником кладбища. Я могу назвать себя его хранителем, его защитой, но не частью. Не было бы меня — никто бы не заметил. Как и, впрочем, остальные смерти на этой земле.

***

— Не подходи! — вещество кричало, что было сил. Я старался, старался узнать большего, я знал, на что я иду. Я могу умереть от передозы, но я был холоден, решителен и глуп. Но нет… я ничего не видел. Это лишь сгусток иллюзий, что видят мои страхи. — Разве ты не боишься убивать меня?! Разве тебе не дорога твоя репутация?! Зачем тебе убивать? Не убивай меня, я помогу тебе побороть твой страх! — Ты лишь иллюзия. Я замахнулся на Кёфу мечом, дрожь пробежала по моему телу. Я не чувствовал ничего из того, что мне нужно было ощутить в тот момент. Страх, боль, холод, слёзы… Мой движок эмоций потерял свой смысл. Я смотрел, как возможно, когда знакомый мне призрак, рождённый артериями, расплывается в яд от моих рук. Я прикоснулся к ядовитой жидкости кончиками пальцев, ощущая боль от обжигающего металла. Раскалённый металл, скрестившийся с непостижимым рвением выжить от моих рук, я чувствовал ее горечь, сострадания, боли… Я не видел надежду. Но, черт возьми, я чувствую эту надежду в настоящем! Сигма, он порождает во мне надежду. Он так добр ко мне, он — непогасимая звезда, с рвением петь песни по утрам, светить настолько ярко, насколько это возможно. Рвётся как можно больше узнавать обо мне, рвётся постоянно видеть меня, рвётся быть под моей опекой. Я брезгую этого, как пискливый Тацухико, что не может видеть себя в виде неперфекциониста. Я ненавижу себя, но не смею порождать ненависть к нему. Он не причастен к моим проблемам, я не должен подпускать его к себе настолько близко, чтобы начать чувствовать свои настоящие горечи. Чтобы не размякнуть в его руках, не пустить слезу. Я должен быть холоден. Должен. Мне без разницы.

«Мне без разницы.» 

«Но я не могу…»

«Руки снова дрожат от этих видений. Пожалуйста, когда я обрету свободу?»

Пожалуйста, пожалуйста… Что я делаю не так? Почему я не заслуживаю уважения? Почему это всё на моих плечах? Я снова ною… кажется, нужно перестать думать об этом. Нужно снова заблокировать эти навязчивые мысли для проникновения а мое сознание.