Невидимости

— Представь, что все мы — это мои таблетки. Разные, красивые, разноцветные, круглые-овальные-квадратные… Не обессудь. Единственное, чего я бы хотел добиться в своё время — это человеческого сочувствия. Сейчас же твои извинения мне ни к чему, потому что даже если я наглотаюсь таблеток мне это не поможет, насколько бы я не хотел бы сдохнуть от собственных рук, а не от рук одной падлы из вас или чего-то иного. Возможно, легче даже в яд прыгнуть, но как видишь… — послышался горький смешок. Горький, пустой, фальшивый и машинальный, лишь как качество реакции. Навряд ли сейчас этой фигуре настолько смешно, насколько ярка его фальшивая улыбка. Хотя её не видно — это ведь всего лишь фигура. Но можно это предположить по продолжающемуся грациозному смешку, насмехается над своей глупостью, или над косяком окружающих? Окружающие его фигуры — а точнее лишь одна, в проёме, жалка и бесполезна в своём обличии. Ему нечего скрывать, насколько он представит его идиотом. — Если это всё, о чем ты хотел поговорить, прошу удалиться. Мне больше предпочитаемо сидеть на подоконнике один, а не в компании с идиотом в проёме. Не думаешь, что здесь слишком много омерзительности на парочку квадратных метров? — мрачная фигура присела на подоконник, судя по всему, недостроенного здания. Он был недостроен, был из бетона. Незнакомец слегка повёл головой в сторону, наискосок глядя на фигуру в проёме двери, потянув руками в сторону и зажав в кулачки. — Я не обращался с тобой так, как остальные! — незнакомая фигура сжала рукоять клинка на пояснице, презрительно мотнув головой чётко в сторону окна. — Я хотел как лучше. Я никогда не был одним из инициаторов действий, что сотворили с тобой! Я не хочу извиняться за то, к чему я не причастен, и вообще… Черт возьми, неужели яд — единственный способ?! И мне нужно… узнать от тебя какую-то информацию, даже выпытать, но это последнее, чего бы я хотел. Просто… позволь мне дать тебе препарат, хорошо? Он слишком силён для обыкновенных поражённых ядом, но для тебя… я делал это вне работы. Это необходимо. — Хах, бред. Эта фраза звучала в голове настолько отчаянным откликом… Был слышны звуки разбивания слёз о кафель, которых не существовало на самом деле. Было слышно частое сердцебиение, несмотря на то, что я реальности о учащенном ритме сердцебиений не шло и речи: сердце колотилось больно, скрипуче и медленно, плавно, постепенно. Словно действия органа, качающего кровь было машинальным, механическим, инертным, словно, будь сейчас перед ним объект любви всей его жизни, это проклятье не поддалось бы чувствам, продолжая стучать всё в том же ритме, в котором стучало впредь. Сигма слышал, слышал диалог в голове, но сквозь кромешную тьму не видел этого. Не различал голоса, не понимал, между кем состоялся диалог, но одно он знал однозначно: лишь один из них хочет реветь. Лишь один из них не чувствую бабочек в животе, они же отравлены. И Сигма уже меньше сомневается в личности артерии из видения. Ведь, он — несомненно мёртв, пусть, даже и иначе.

***

— В точку! — воскликнул Сигма, попав очередной стрелой в мишень на сухом дереве. Практика работы с оружием давала определённые сдвиги, помогала с развитием его меткости, его реакции, его скорости натяжения тетивы за несколько миллисекунд. Его это не останавливало, его это восхищало, мотивировало, а в груди разливалось тёплое чувство свободы и умиротворения. Он способен, он достоин, совсем скоро он станет нужным, от этого на сердце становилось спокойнее… Особенно, когда его хвалил Гоголь. Хотя… нет, когда его хвалил тот Гоголь, которого можно завидеть очень редко. Спокойного, искреннего и задумчивого. Это стоит дороже навеса золота. — Ты молодец, Сигма, — Гоголь улыбался так спокойно, так искренне, в груди сердце билось чаще от такой близости. Это было дороже, чем что-либо на свете, ведь именно тогда в нем зарождался как-никак, а стоящий собеседник и достойный руководитель. — Думаю, такими темпами старшина достаточно скоро выберет тебя, как потенциального напарника в ночном дозоре. Сигма понимал, что через пару минут эти слова превратятся в пустышку, Гоголь снова забудет о проявлении тепла, но стоило бы смириться. Двуколор был отдал все, чтобы узнать, что же произошло, что за переломный момент, связаны ли его видения с Николаем? Это было очевидно, ведь плодили видения артерии яда, который хранится в блондине, но не очевидны многие вещи, которые стоило бы узнать. Сигма смотрел на Николая настолько обнадеживающе, насколько мог, чтобы заслужить его доверие, его искренность, его доброту и признание. Но Гоголь оставался себе неизменен, ненавидел близость, ненавидел Сигму?.. Вновь надевал на себя эту улыбку во все тридцать два, непоколебимо безразлично относился к его достижениям, не был настолько тёплым и доверчивым, как минуту назад. «Ники действительно нуждается в тепле, — рассуждал Сигма, улыбаясь собственным мыслям, после огорчаясь, поскольку реализация его планов невозможна в таких ситуациях. — Но я никак не могу внушить ему, что данное желание нормально. Он, наверняка, считает это угнетением.» Перчатка для стрельбы, сшитая Николаем — просто чудо! Искусно и компактно, и главное, удобно и сшито исключительно на размеры руки Сигмы. Обычно подобные перчатки имеют небольшие размеры, но, Гоголь же, обнаружив на руке двуколора огромный шрам от ядовитого ожога, решил удлинить её исключительно до остатка мертвой кожи, поскольку при ее свободном воспалении в бою существует риск о заражении крови. Николай действительно умён в этом, конечно, очевидно, но учитывая то, что он вообще тратит на это время хочется выразить свою благодарность. Однако, это невозможно, поскольку при раскрасе Гоголя, он мгновенно переведёт это как идеальная причина для стеба. Прямо сейчас он занимается один, Николай ответил, что у него личные дела, о раскрытии которых не было и речи, ведь он очевидный идиот, считающий распространение своих проблем одному человеку чем-то запретным. Спустив стрелу с тетивы и убрав ее в сумку за спиной, Сигма страдальчески вздохнул, присев в сугроб и накрыв лицо руками. Хочется рыдать: от одиночества, от смерти, от всего, что мучает его поодаль. Как же он мог умереть и так быстро смириться, отнестись к этому как к всему существующему? Как же проходили его похороны, как же, как же?! Как он мог забыть все это, или он и не вспоминал? Сколько всего он пропустил, сколько его мыслей было сослано в глубокую дыру, что называлось «небытие». Он слышал об этом, слышал об истории «небытия» — туда попадают лишь забвенные мысли и сокровенные рассуждения, что было под запретом небесного равновесия и порядка. Почему же его прошлое предпочлось небесами настолько ничтожным, что он просто забыл это всё? Забыл, черт возьми, забыл всё, о чем мог рассуждать часами, о своих планах на будущее и…! Слёзы не текли настолько импульсивно, как в первый момент осознания подобных навязчивых мыслей. Чаще всего, терапией после такого был разговор с Тацухико, но тот сейчас был сослан в какую-то неизвестность, неизвестно по какому мотиву и кто является главным инициатором данной идеи. Быстро смахнув ничтожную соленую жидкость со своих щёк, парень взглянул на свои слегка намокшие руки. от снега, от слез. В чёрную облегающую руку ткань впитывались слезинки, как бы доставляя всё больше хлопот, ведь с такой ткани всё высыхает гораздо дольше. Отныне ещё ближайшие пару часов дуновения ветра буду забираться под перчатку: и зачем ему это? Взглянув на лук рядом с собой на сугробе, резко настигло чувство агрессии, хотелось разломаться его к чертям. Зажмурившись и сведя брови к переносице, выдавив из себя крайние слезинки, двуколор резко схватил оружие, натянув стрелу на тетиве настолько сильно, насколько он мог, хотел, желал, насколько позволяла ему врезающаяся в пальцы нить, тонкая, прочная. Парень открыл глаза, резко вздрогнув и спустив пальцы со стрелы: на наконечнике образовалось скопление светящейся энергии: она переливалась сиреневым и серым, соблюдая баланс и превращаясь в единый цвет: такой же серый, как глаза Сигмы. Его глаза приобрели секундное такое же свечение, воткнувшись в сухое дерево стрела вспыхнула электрическими искрами и погасла, выпуская от сухого дерева пар. Чертов пар… Это удивительно. Сбив дыхание и запаниковав, Сигма встал и бросил лук на землю, попятившись назад и врезавшись в ствол дерева. Вопрос: что это было? Черт возьми, он… он ударил током дерево! Он сделал это!

***

Первое, что пришло на ум после данного происшествия — рассказать Николаю. Да, черт возьми, безумно велика вероятность, что сейчас он далеко не в том духе, в котором стоило бы его видеть: не похвалит, не улыбнётся забвенной улыбкой, не похлопает по голове, ничего из этого он не будет делать, «сильная» сторона Гоголя — эгоизм, хладнокровие и непереносимость нежностей. На что Сигма мог надеяться? На ответы, на заботу, на проведённое с этой бестолочью время, на ответы, хотя бы, какого черта стрела ударила о дерево далеко не так, как должна была? Именно сейчас Сигме жутко не везло. Искать Гоголя сегодня было чем-то невозможным, настоящая морока, будто искать иглу с стоге сена. Его не было ни в доме Тацухико, его не было ни на кладбище, ни у дерева, его даже не было на поляне. Это всё означало лишь дежурство, но Сигма даже не знает, где он дежурит! В чем заключается его работа? Насколько парень знает, в уничтожении плодов яда, ведь они могут выбраться и повлечь за собой множество последствий: зазомбировать страхами, например, а позже воткнуть тебе кинжал в печень, и… Не хочется вспоминать. Но он же, Гоголь, явно ворочался где-то в другом месте, на ум не приходило абсолютно ничего… Кроме этого места. Одного мрачного места в пасмурную погоду. «Святой источник», где Сигма впервые встретился с Кёфу. Идти туда — дело гиблое, особенно учитывая состояние двуколора после потери большинства знаний из-за эрозии, но делать больше нечего: Ники и так ушел туда не так уж и недавно. Дорогу он знал, и никогда не забудет: он шёл по заснеженной тропе, шёл в то самое пасмурное место, хотя казалось, до сей поры здесь было солнечно и светло. Кажется, что это место настолько изолированно, что его никто никогда не увидит, лишь Сигма может видеть эту пасмурность, эти стрелы, эту опасную поляну. Прошагав до того, чтобы лицезреть «святой источник» скопления яда, парень снял с предплечья лук и взял одну из стрел, натянув на тетиву в знак готовности в случае атаки. И с каких пор он решил, что ему дозволено ходить здесь? Сражаться? Он не стал настолько силён, чтобы сражаться в одиночку. Если Николая здесь не окажется, это будет мало ли провалом, а для начала — огромным риском потерять жизнь после смерти. Но Гоголя он нашёл. Кажется, Сигма впервые застал его либо в отрубе, либо спящим. Как ни в чем ни бывало, блондин прерывисто дышал, с закрытыми глазами опираясь головой на ствол тонкого дерева, в то время как все тело было в мелких царапинах и ссадинах. Сигма ахнул и чуть не уронил лук из рук, оглядевшись по сторонам с подозрением он медленно убрал оружие обратно, откинув стрелу куда-то в снег, моментально подбежав к Николаю и намереваясь прикоснуться к его плечу. Гоголь резко перебил его, схватив за руку и слегка приоткрыв глаза. Его глаза выглядели ещё более мертвенческими, он казался фарфоровой куклой, нежели человеком или осмысленным призраком. Из-под подрагивающих белых ресниц Сигма видел болото: болото из янтарных, хотя уже не совсем, глаз, вечное болото, отображающее ужаснейшее местоположение, где они сейчас находятся. — Не приходи сюда без повода больше никогда, — словно отрезал Николай, шикнув и опустошенно вглядываясь в сторону. Он не старался что-то найти, его взгляд был далеко не изучающим, не заинтересованным, не напуганным — он был абсолютно никаким. Просто… пустым, эмоции и активность его не переполняли. Он не был добр, но и не был эгоистичен, сейчас он явно вызывал спорные эмоции. — Но ты только что лежал, практически без сознания! Ты выглядишь потрёпанным, ты выглядишь уставшим, не мог же я остаться в стороне?! — возмутился Сигма, сам того не понимая. Он сейчас абсолютно не был зол на Гоголя, он всё осознавал, он знал, что блондин говорит это сквозь скрежет зубов из-за собственной безысходности, Сигма не мог оспорить тот факт, что показывать свои слабости другим — сложно. — Я просто лежал, отдыхал, передышку делал… — задумчиво сказал Николай, вдруг повернув голову в сторону двуколора и слегка приподняв подбородок, смотря прямо в серые глаза. В серые, глубокие, жизненные, необходимые глаза. Ники огорчённо усмехнулся своим мыслям, резко схватив Сигму за плечи и потянув на себя, заставив упасть на колени. Заключив двуколора в свои объятия, Гоголь, с подрагивающими руками крепко держал парня, сводя руки на спиной и не желая что-либо комментировать. — Мне нечего сказать. Просто пообещай мне, что больше никогда не пойдёшь сюда без меня. Сигма просто-напросто забыл как дышать. Он боялся пошевельнуться, боялся спугнуть или оттолкнуть: горькая усмешка, как тогда, в тот вечер после нападения: словно после борьбы с Кёфу у Николая, черт возьми, промывает мозги и он просто не в состоянии поддержать свой ежедневный образ эгоиста. Предательски руки начали дрожать, боясь пошевельнуться, Сигма решительно поднял руки и обвил ими шею Гоголя. Лишь бы не спугнуть. Лишь бы не спугнуть. Черт возьми, только бы не спугнуть… — Обещаю? — более в вопросительной форме задал сам себе Сигма, вглядываясь в окровавленные потеки на плече Гоголь, на котором он склонил голову. Николай вовсе не демонстрировал свои раны, не говорил, что ему плохо — нет. Он продолжал смеяться, улыбаться и вести себя, как обычно, но двуколор чувствовал, чувствовал это слабое сердцебиение, это медленное уставшее сердцебиение, оно напоминало ему что-то… — Нельзя так запускать себя, Ники. Пойдём к Тацухико сейчас… — Я сам. Да и Шибусавы нет сейчас, так ведь? — Николай усмехнулся, ослабив объятья, на что Сигма несколько огорчённо выдохнул, вглядываясь в пустоту отравленной травы. Тут ещё видна трава, ведь яд горячий, яд обжигает, яд плавит. — Спасибо, что сказал. Правда, я запускаю себя уже так несколько столетий, навряд ли я раньше обращал внимание, — Гоголь снова засмеялся. Засмеялся так тихо, слабо и коротко, спокойно и комфортно. Наверное, это один из самых лучших моментов времяпровождения с ним, пока он вновь не придёт в себя, пока вновь не наденет свой привычный образ. — Я не ранен, — как только Сигма коснулся открытой раны на плече с почерневшей кровью лишь слегка бордового оттенка, послышалось невинное «ой» и смешок. — Ну, практически. Кёфу всегда оставляют после себя несколько секундную вспышку яда, от которой практически не скрыться. Так что, — Гоголь резко притянул к себе сильнее, рассмеявшись. — Иди куда-нибудь, а я дальше сам. Я провожу тебя до выхода с этой поляны… — Нет! Ты идёшь со мной, я тут Кёфу по близости не наблюдаю, а значит, твоя миссия уже выполнена! Тебе нужно отоспаться. — Нет, с последним утверждением я не согласен, — Гоголь лениво, будто сквозь тягу, отпустил Сигму и оперся руками о землю. Двуколор действительно не хотел его отпускать, но почувствовав толчок плеча по челюсти он неохотно отстранился, поставив блондину собственно плечо, на что тот лишь вздохнул в полусмешке. — Мне не нужно, Сигма. Я в порядке, — чуть пошатавшись секунду, Гоголь тут же встал в исходное положение и, как ни в чем не бывало, подтянул за собой двуколора, ведя его прочь с поляны и смотря себе под ноги. — Ты не в порядке, дебил, — фыркнул двуколор, на всякий случай подойдя вплотную и принудительно положив руку Гоголя на своё плечо. — Ты буквально не лучше меня сейчас выглядишь. Только вот я — сплю, а тебя я спящим никогда не вижу. Это ведь не есть хорошо. — То, что ты не видишь — не значит, что этого нет. Да и я просто отдежурил несколько больше и раньше, чем требовалось, потому что сегодня вечером я ухожу. — Уходишь? — Да, — спокойно повторил Николай, потрепав себя по влажным вспотевшим от движений волосам. Резко наконечник клинка в ножне заскрипел, слегка ударившись о землю, отчего Сигма чуть не подпрыгнул на месте. Гоголь лишь безукоризненно поправил меч, натягивая чуть повыше от земли, повернув голову в сторону Сигмы. — Хочешь со мной? — А ты ожидал какой-то другой ответ услышать? — Сигма усмехнулся и искренне улыбнулся, глядя в лицо Гоголю. Николай лишь слабо натянул на себя безжизненную улыбку, прикрыв глаза, после чего вновь продолжил заглядываться впереди себя, демонстрирую свои стеклянные безжизненные глазные яблоки, что так и стремились начать блестеть, словно лак.

***

Время близилось к позднему вечеру, и Сигма понятия не имел, как ему поступать: идти искать Гоголя снова или ждать его. Он лишь в полной глуши сидел на своей поляне: холодно, сыро и темно. Рядом лежало оружие, на небе можно было разглядеть звезды, но стоило ли считать их? По-моему, он уже пересчитал все звёзды в этом мире, в мире, где он мёртв и ему нечем заняться. В голове не отходила мысль о произошедшем, насколько же трудно бороться с Кёфу, раз они имеют возможность оставлять после себя такие раны, даже учитывая что ты уже заражён, даже учитывая, что ты профессионал и они не могут обыграть тебя? Насколько же это больно, насколько же это выматывает? Эти вопросы были вполне очевидными, если бы на них отвечал Сигма, но Николай? Устаёт ли он так сильно, что хочется упасть? Опускаются ли руки от подобного, и насколько Кёфу могут задурманить разум, что он полез обниматься? Или… или его удалось напугать? Может, двуколор смог помочь ему? Ему стало легче после этого? — Сигма-а, идёшь со мной? — резко выдернул из мыслей голос за спиной. Гоголь как всегда: вовремя и тихо. Кажется, Сигма даже перестал различать звуки осыпающегося песка после его появления в такой тиши. Сероглазый лениво повернул голову назад и вздохнул, медленно кивнув и поднявшись с земли, наклоняясь, чтобы поднять лук. — Можешь не брать. Он тебе не понадобится. — А куда мы идём? — Сигма удивлённо распахнул глаза: его эмоции настолько удивительны, не поймёшь, зол он или обескуражен. Николай лишь ярко улыбнулся, распахнув руками в сторону и засмеявшись. — Я и сам не знаю! Просто, каждый раз в этот день количество Кёфу увеличивается, а в городе появляются огоньки, взрывающиеся. Они такие красивые, я хочу на них посмотреть! — Николай говорил, как будто ребёнок. Речь шла о фейерверках? Неужели Гоголь не знает, как это называется? Запускать фонари в небо, запускать фейерверки, зима, темно… Люди празднуют Новый год. Неужели призраки его не празднуют? — Речь идёт о фейерверках на праздник? — Возмо-ожно, идём? — Гоголь протянул руку в тёмной перчатке, прямо как у Сигмы. Сероглазый сразу понял, что идти мирным путём Николаю просто-напросто лень, и двуколора он приглашает обжечь все свои органы и ебнуться куда-то, куда блондин хочет пойти. — Я понимаю твой взгляд, — разочарованно вздохнул Николай, тут же улыбнувшись и захохотав. — Ладно, на сей раз я пожалею тебя, и не буду обжигать! Ну, постараюсь… Правда! — Ой, всё, давай уже, мне терять нечего, — двуколор крепко взялся за протянутое запястье, пальцами вцепившись в перчатку. — Не кипятись. Просто лучше закрыть глаза во время возникновения пространства. Даже я так делаю, — над ухом пронёсся шёпот Гоголя. Сигма крепко зажмурился и закрыл свободной рукой глаза, чтобы точно ничего не видеть. Резкий шорох и удар в грудь, словно все органы скованы, а двигаться невозможно. Яд постепенно начал щипать раны, колоть по всему телу, каждому фрагменту кожи. Словно тысячи иголок протыкают его, но Гоголь не дрожал, не двигался, руки блондина даже не ощущалось на пальцах. Подвигав ими, что удивительно, он всё-таки щупал тёплое запястье и слегка приоткрыл глаза. Тьма, но под ногами виднелась сероватая пустота, в ней мелькали частицы пепла, искажались капли, летящие поперёк. Так похоже на тлеющий пепел, прямо как волосы Гоголя… Резкий удар. Сигма грохнулся на твёрдую каменную поверхность, обнаружив небольшие царапины на ладонях после приземления. Они не были глубокими, просто, он проезжался по поверхности твёрдой, как по асфальту… Двуколор поднял голову в сторону Николая, что уже отошёл от него. Это крыша, крыша высокого здания. Даже отсюда, далеко от края, можно разглядеть фонари города, многочисленные движения машин и много, много звёзд. — Это… — выдавил из себя Сигма, не поднимаясь с пола и вглядываясь в чудесный вид с крыши. — Потрясающе, — дополнил Николай, сказав это настолько эмоционально, что от настигающих его чувств в груди Сигмы что-то резко зародилось, а в животе появилось чувство легкости. — Один из самых любимых дней в году. — Любишь фейерверки? Удивлён. Гоголь ничего не ответил. Лишь усмехнулся: горько или нет, непонятно. Настолько эта эмоция нечитаема, непредсказуема, непривычна, что мысль о том, что Ники просто издевается и не шла в голову. Тишина — главный враг перед бурей. Сигма знал это, понимал, и ждал, пока Гоголь сам заговорит. Нечего спрашивать, нечего докапываться и вытягивать слова. Нужно просто подождать… — По-моему, я нашёл это место так давно, а узнал о фейерверках так поздно, — прокомментировал Гоголь, вглядываясь в движения людей вдали. Он отслеживал то самое «начало», когда люди запускают в небо фейерверки. Выглядело завораживающе. — Люди… живые люди. Они часто запускают фейерверки? — Множество поводов для праздников есть, чтобы запускать их. Некоторые даже запускают их просто так, или в честь своего дня рождения, — пожал плечами двуколор, вскинув руками и поднявшись с пола, медлительно подойдя к краю крыши и оперевшись на перегородку. — В такое время люди готовят салаты и покупают десерты, заказывают еду или делают сами. А потом они ждут заветной цифры «12» и встречают Новый год. Неужели ты никогда не праздновал? — Сигма повернул голову на блондина. Тот слабо улыбнулся. — Я и не знаю. Я не помню, — улыбка стала шире, вновь демонстрируя наступающий призрак зазнайства и эгоизма. Сигма мысленно готовился к этому. — Хотя, может и помню, просто это лишь от настигающих меня чувств. Фе, — Гоголь махнул рукой в сторону и отвернулся. — Слабость — она такая. Порой так хотелось бы иметь больше возможностей, чтобы её не было. — Без слабостей никогда нельзя стать человеком. — Согласен. Значит ли это, что я до сих пор человек? Я же так давно здесь, что во мне и живой души не осталось, так ведь? — Сигма не знал, задавал ли Гоголь вопрос ему, или хотел знать ответы сам. Но такая близость заставила невольно улыбнуться. — Ты всегда будешь человеком, — спокойно заявил сероглазый. Ни комментария, ни объяснения. — Несмотря на все свои слабости, насколько бы они не были глупыми или абсурдными, это делает нас особенными. Каждый в живом мире индивидуален: пока ты не стал таким же серым, как будни или пасмурное небо с утра, ты будешь человеком, Гоголь. Николай кивнул, и резко его глаза заискрились от счастья. В небе взорвались те самые «искорки», что вызывают у настолько старого призрака восхищение, как у ребёнка. Сигма не видел его таким. Свободным и живым, может, фейерверки заставляют его оживать на какое-то время. Но Гоголь действительно выглядел лучше, чем раньше. Его бесчувственные глаза вновь загорелись ярким янтарем от переживаемых чувств, его восхищение и заинтересованность, любопытство и умиротворение — всё это было настолько искренне и читаемо, что Сигма просто смотрел на это. Нет, не на фейерверки, их он видел в жизни предостаточно. Он смотрел именно на того человека, что восхищается обыденным вещам, таким удивительным для призрачного мира. — И как давно ты восхищаешься таким? — спросил Сигма, наконец отведя взгляд от Гоголя и взглянув на фейерверки. — Не знаю. Но я видел такое лишь двадцать восемь раз. — Неужели? Сколько прожить, и встретить Новый год только двадцать восемь раз?! — Сигма неподдельно удивился, и задумался. — Судя по всему… Да. Хотя, может быть я когда-то праздновал этот праздник, но явно не в этой жизни, — Николай задумался, обдумывая что-то. На пару секунд повисла тишина. Сигма не понимал: неужели Гоголь напрочь не помнит ничего до попадания на кладбище? Несмотря на эрозию, Сигма помнит хоть что-то, но Николай… Он ведь даже не страдает от эрозии! Так почему он заявляет, что мог праздновать только в другой жизни? Неужели, праздновать будучи живым настолько неважное воспоминание? — Правда, всегда я приходил сюда один. Наверное, одиночество гораздо проще принимать, нежели компанию. Я ведь теперь выгляжу странно… Хотя, я и до этого выглядел странно, так ведь? — Не сказал бы… Но то, что ты напрочь отказываешься хотя бы принять, что ты праздновал, будучи живым — вот это называется странным, — парень облокотился о перегородку и сгорбился, подпирая голову и глядя на Гоголя. Тот лишь усмехнулся своим мыслям, пожав плечами и спустив руки с перегородки. — Почему ты отказываешься говорить, что ты праздновал? — Потому что я не живой. — Это сейчас. А раньше? — Сигма еле заметно нахмурился. Взглянув в нечитаемо направленный на него взгляд выражения лица сменилось непониманием, даже беспокойством, даже ужаснейшим предположением… В голове мысли сами вцеплялись в нескончаемую нить, потоки предположений бликов в глазах, попытки ухватиться хоть за что-то, чтобы понять человека, который ничего не чувствует даже глазами. Даже телом, даже кровью, даже смехом. Даже радость, он же не чувствует ее, очевидно. — Гоголь?.. Неужели, Ники настолько поехал, что не считает себя за человека отнюдь? Бредни, бредни, бредни… А если он не шутит? Если он и не был живым? — Хаха! Повелся! — резко засмеялся Николай, стукнув по ржавой перегородке с широкой улыбкой. Сигма не верит, Сигма готов его прикончить, но прикончит первее себя, пока будет размышлять, правду ли сейчас сказал блондин. Шутки ради, настолько нечитаемый взгляд? Нет, обычно его взгляд во время подъебов настолько холодный и не смешно, что тянет тошнить. Но сейчас Сигма мог ошибаться из-за настигнувшего адреналина от мыслей. Да, точно… — Твоё лицо такое забавное, когда ты веришь в такую чушь несусветную, Сигма! Твои эмоции потрясающие! Никогда не верь клоунам: мало ли, в следующий раз скажу, что я бывший президент Атлантиды! — Не очень то смешно, подходящее время для шуток. Пф! — фыркнул двуколор, нахмурившись и отведя гневный взгляд от физиономии клоуна. Черт возьми, клоун, это ведь он. Никогда не стоит доверять клоунам. — Я вообще… приходил сегодня к тебе не за тем, чтобы тебе помогать. Я хотел сказать, что моя стрела наполнилась каким-то сгустком энергии и сожгла дерево. — А? — Гоголь резко сменился серьёзным лицом, приставив пальцы к подбородку, держась за перегородку крыши и задумавшись. — Яд? — Яд? — Ну да. Возможно, твоя стрела стрельнула ядом, неочевидно? — Николай захохотал и подскочил к Сигме, положив кисти ему на плечи. — Яд — опасная штука, в порыве эмоций она всегда слишком опасна. Поэтому, лучше этим не пренебрегать, когда будешь атаковать Кёфу. Даже я их не бью способностью, бить яд ядом — дело этакое, а наши неприятели становятся от такого сильнее. Хахах! И всё?.. Больше ничего? Лимит эмоций Гоголя исчерпан? Это больше похоже на издевательство: Сигма нуждался в ответах! Сигма нуждался в том, чтобы понять, что пережили призраки прошлой эры, а Гоголь — и подавно! Это просто издевательство…

***

Рассвет. Рассвет всегда красив, в любом своём обличии, будь то ночь, проведённая на крышу, наполненная стебом и фальшью, или поднимающееся солнце после бессонной ночи, в попытках убежать от собственных видений. Или рассвет после смены, рассвет после глубокого одиночества в тиши на поляне: в такие моменты ты чувствуешь себя живым. Словно ты просидел всю ночь, листья ленту соцсетей, и вот оно, солнце, что испепеляет все твои тревоги и чувство вины, слёзы испаряются за счет его лучей, а руки перестают дрожать. Сегодня красивый рассвет, хоть и поздний. Сегодня уже новый год. Сегодня — уже не вчера, Сегодня Сигма сможет всё, он всё забудет, этот год пройдёт намного продуктивнее, и он докопается до каждой истины. Шагая по кладбищу, обходя стороной ужасные места, где люди покинули все миры, и попали в небытие историй, Сигма сам смог дойти до дома Тацухико. Он не собирался, он сделал это машинально, это было в порядке вещей. В такое время Шибусава всегда спит, но этот раз был иным: да и альбинос вернулся вовсе, неужели не в радость? Двуколор улыбнулся собственным мыслям и без стука вошёл в помещение: хотелось поделиться с ним, хотелось поговорить, расспросить, оказаться снова рядом. Он будто родной. Но Тацухико явно не был в состоянии говорить. Красные глаза светились в темноте, свет проникал слабо, да и кровать находилась далеко не в зоне освещения. Только сквозь растопыренные пальцы можно было видеть блики, этот отблеск рубина и сгоревшие, тлеющие, безжизненные глаза. Шибусава накрыл лицо руками, явно не спал. Явно не был в порядке. Этот рассвет явно не такой, как обычно, явно сейчас происходит что-то ужасное. Сигма моментально подлетел к альбиносу, пытаясь потрясти его за плечи: нет, нет-нет-нет, только не ещё одна потеря, только не ещё одна рана на сердце, только не ещё одна трещина, только не слёзы, только не обмороки, не видения, не мучающие его кошмары, не вина, не тревога, пожалуйста!.. Но Тацухико дышал. Он мгновенно отреагировал на прикосновение, чутка вздрогнув и убрав руки с лица, резким, даже оторванным движением протерев глаза. Влага осталась на щеках, двуколор смотрел с нескрываемым беспокойством, ему было страшно. Почему? Потому что Тацухико дорог. Не дорог никто, кроме основной пару-тройки призраков прошлой эры, не дорог никто, кто недооценивает Сигму и презирает Николая, хотя так делают практически все! Не верь клоуну, не доверяй медику, но нужно верить. Верить, что Тацухико не будет также сломлен, как Гоголь. — Что происходит?! Вы сегодня все решили отчекрыжить себе голову, или вас преследуют каким-то сменно-эрные суицидальные наклонности? Что происходит, пожалуйста… — судорожно пытался достучаться до Шибусавы Сигма, не повышая тон, лишь делая его твёрдым и негибким. Лишь прямым, лишь строгим, чтобы его поняли, чтобы его восприняли всерьёз. И вот опять… — Всё хорошо… Можешь не беспокоиться.

Могу не беспокоиться.

Хах.

Это издевательство…

Сигма просто упал на колени, ударив по матрасу кровати и уткнувшись Шибусава на колени лицом. Это всё похоже на какую-то массовую дискриминационно, в которой нельзя не знать ничего, не знать ни о чем, лишь бы Сигма, черт возьми, не знал! Лишь бы молодой призрак не был оповещён, а давайте весь с крыши пойдём прыгать и свергать старшину, а Сигме не скажем? Ничего мы не скажем! Только и будем мучить его кошмарами, видениями, посылать ему осмысленные сны и издеваться над ним, сламливать морально, хоть и не втягивая его в их проблемы. Это уничтожает гораздо больше, нежели быть втянутым в какую-то критическую ситуацию, гораздо хуже, чем быть изгнанным. Слёзы снова предательским потекли по лицу, к горлу подошёл ком, который невозможно было убрать, в груди снова разбилась очередная бутылочка крепкого алкоголя, что пьянила своим содержанием, что пьянила, заставляя быть одержимым от настилающих эмоций, что заставляла рыдать от ненависти к каждой травинке этого мира. «Я ненавижу это.» Зачем? Зачем молчать, зачем предавать, зачем вам язык, черт возьми, зачем вам дар говорить, связки?! — Вы издеваетесь надо мной! Что это за секта?! Как в неё вступить? Я тоже очень хочу выражать к себе такую «подкожную» ненависть, я тоже хочу быть таким же, как вы: знать всё и себе не рассказывать! — в истерики прокричал Сигма, набирая побольше воздуха, стараясь взять в легкие все, что мог. Крик был приглушённый за счет тёплой ткани одежды Тацухико. — Я не хочу! Я хочу быть, как вы, что мне мешает?! — Я не хотел тебя обидеть… Я просто посчитал, что тебе это нужно. Извини, — Шибусава мягко положил голову на двухцветные волосы Сигмы, не найдя лучшего действия сейчас. Секундное молчание, двуколор чувствовал, как Тацухико набирает в легкие воздух и прикрывает глаза, сосредотачиваясь. Чувствовал, как начинает колотиться его сердце. — Я… — голос предательским сорвался, Сигма чувствовал, понимал это колющее ощущение в горле и на сердце, словно боль, но не материальная. — Ходил к старшине сегодня на весь день. Осуществлялись переговоры, по поводу дальнейшей судьбы большинства призраков, поскольку близится новая эра, а это может несказанно принести нам дополнительные потери. Призрак не сможет справиться со всеми опасностями в одиночку, даже если к нему подключишься ты, были мысли о звании архангелов на стражу, но наш старшина не имеет высокого статуса для этого… И… чтобы не травмировать большинство призраков, для некоторых «с особыми привилегиями» решили подобрать индивидуальный подход, — Тацухико старался держаться как мог, старался сохранять спокойствие и одной рукой прикрывал своё лицо, стараясь уменьшить это: настигнувшие эмоции, непостижимую боль и осознание. — …Меня хотят… усыпить повторно.