Невидимости

Крики? Пустошь, лишь назойливый звук. Он раздражает перепонки, лишь изредка вызывая какой-то небрежный всплеск тревоги в груди. Иначе — лишь жалкий бред, с которым можно справиться, можно преодолеть. Бушующие внутри шторма эмоций, настоящий ураган осязаемой боли и трещин на сердце, всё это — пустошь, если вовремя начать правильно мыслить. Но какова же цена, что приблизила бы тебя к «настоящему мнению», а не зависимости от осуждения взглядов окружающих? Какова гарантия того, что ты не притворяешься собой во благо обществу, в то время как внутренние овраги на сердце, что порождает твое впившееся в лицо и кожи притворство, трещат и всё больше стремятся спустить твое осязание… к ядру Земли? К магме настоящих ощущений, чувств и эмоций, что ты прикрываешь своей чуткостью и бескорыстием; агрессивностью и неуязвимостью; спокойствием и великодушием… эгоизмом и счастьем? Это ведь всё лишь очевидный фальшь, все врут тебе, ты этого не в силах изменять. Стоит просто смириться с этим, довериться в объятья судьбы и погрузить свою жизнь в продолжительное отчаяние, но отсутствия фальшивой приветливости, «бюро точных ответов», и всей это таинственности, лжи и боли? Отправишься ли ты намного глубже, чем в небытие? Смогу ли я тебя вызволить? Скептически выгибая бровь, блондин зарывается пальцами в свои волосы на затылке, с презрения озираясь по сторонам. Мгновение секунды, лишь мимолётный маневр, и парень склоняет голову, резко корчит лицо, словно от боли, мешки под глазами покрываются морщинами и складками неестественной синевы, вдыхает воздух сквозь зажатые зубы и шипит, что-то шепчет тихо-тихо, себе под нос. Отчаянные глаза мелькают по траве, серебристые отблеск — зеленое болото за фальшивым блеском. Запускает между своих прядей вторую руку, стягивая шевелюру, сжимая ее в кулак до побеления костяшек и что-то болезненно шипит, не перестает нашептывать молебные крики души и жмуриться. Спускает второе запястье от головы, зарываясь в тлеющую воду рядом с ним: сгоревшую, потемневшую, мертвею. Крепко держит давно завядшие стебли когда-то ярких и красивых цветов, направляет полный отчаяния взгляд на умершую жизнь… Это из-за него. Это всё из-за него. Он помнит, каково это было ощущать, осязать тлеющее тело в руках, повторять свои ошибки, и ловить себя на провале стекавших по щекам слез. Можно ли назвать это настоящим всплеском эмоций, настоящей жидкостью, что зовется «слёзы»? Очевидно, нет. Никогда не могут быть они мрачными, грязными, настолько жгучими, что сама трава, попадя на неё лишь капля, поникает. Красивые бутоны склоняются вниз перед их убийственным господином, пока его руки по локоть в крови, в то время как он и не на сантиметр не оказывается за гранью жизни и смерти. Почему же ему всегда везёт? Почему сладость смерти ощутил не он? Глупые слезы, их ни к чему лить. Это обыкновенное, чуждое лишь человеку, чувство; не должно оно вызывать в блондина какого-либо сочувствия. «Что сделано - то сделано» — и горький взгляд направился на тлеющую в его мире качель. Под тяжелыми, влажными, холодными и бесконечными каплями дождя она продолжает подгорать из-за него, из-за его волны чувств. Будь это в реальном мире — он бы себе не позволил такой оплошности. Но есть ли смысл скрываться сейчас? В небытие… нет жизни. Есть лишь одинокая стена, что манит тебя за собой, заставляя погружаться в свои кошмары, в свой мир. Это единственное, чем можно заняться в таком месте, что могло бы предотвратить сгорающую в пепел душу, наблюдать, как уничтожается личность, как деформируются её взгляды на жизнь и как быстро приобретает она более ожесточенные и серые краски, в то время как все вокруг становятся лишь ярче, становятся такими, за каких судили ранее. За честных, обреченных, удачливых и чистых. Теперь он им не нужен. Им снова нужен другой. Но другого теперь нет: он мёртв от рук прошлого. А прошлый так и остался ни с чем. — Зачем же?.. Голос дрогнул, но в одиночестве бы не пригодилось скрывать это. Разве что лишь кто-то, кто-то новый не наблюдает за ним. Блондин взглянул пустым, мрачным и безразличным взглядом прямо в сторону Сигмы: зрачки были как непроглядный мрак и тлеющий пар; словно его глаза состояли лишь из горечи и стекла, битого стекла, в которое он опускает руку по плечо и усмехается, горько и фальшиво, получая от этого безграничное удовольствие. Стеклянный взгляд отводит обратно, тупит его примерно в одной мертвой точке и накрывает лицо ладонями, шумно вздыхая и отчаянно выдавливая из себя полуулыбку. Хриплый голос, надорвавшийся в край лишь с мелкой дрожью и тихими вспыскиваниями от всхлипов, еле разборчиво проговорил: — Зачем же смешивать две крови? Незачем над пролитыми смертями слезы лить, а из них порождать чувства. Зачем же я обрёл их? Нет же… зачем они мне породили их? Как же это нестерпимо. Лучше бы я родился без них; превосходно было бы, не будь у меня в сердце осколок человеческих чувств, терзаний и мыслей. Мне бы хотелось иметь холодный рассудок всегда: я добьюсь этого. Пока он снова не примет меня в свое общество за мою оплошность, за мой грех, за моё преступление. Смешать кровь, пролитую на поле боя. Вытиснуть из неё всю боль, страдания и хладнокровие, все терзания, муки, гордость и неутомимую жажду смерти. Что же вышло из этого? Взгляни на это сам, старшина. Помогло ли тебе твоё самомнение и высокомерие? Или думал не ты?

…

Сигма продрал глаза: ничего удивительного для него сны уже не гласили. Почти каждое новое посланное видение казалось все более насыщенным и красочным, больше его сновидения напоминали лишь моменты из прошлого, а может и вовсе настоящего, либо лишь подступающую важную в будущем информацию. Осталось лишь надеяться и строить догадки, насколько скоро это закончится? Перед глазами поплыло, на пару секунд Сигма словно повторил действия знакомого лица из видения, зарывшись пальцами обеих кистей в свои двухцветные волосы. Слегка мотнул головой, стряхнул напряжение и поднялся всем корпусом своего тела, приняв сидячее на снегу положение, вглядываясь в стемневшее небо и ожидая. Наверняка, либо раннее затемнение, либо уже позднее время, так или иначе Гоголь сам придёт за ним… пятый день их совместной деятельности. На удивление, до жути простой распорядок движений, если вслушиваться в каждый шепот Николая, следить за каждым его жестом и взглядом. Порой его глаза загоняли двуколора не просто в тупик, а в целую Вселенную безответных вопросов… За спиной оказалась дымка, а после и погрузившийся с мелким шуршанием на снег песок. Тлеющий песок… Сигма обернулся, одарив напарника убийственным взглядом. — Сегодня ты вовсе выглядишь, как вампир, — резко опаляет язвительным комментарием колкий голос Николая. Звонкий, но в тоже время мутный, фальшивый… с каких пор Сигма так хорошо умеет анализировать его поведение? Хотя, вопреки всему, блондин не изменчив: двуколор просто не верит ни одной его улыбке. Скорее, это уже определяется методом тыка, а не стратегией или определенным потоком мыслей… Взгляд серебристо-лиловых глаз метнулся на руки Николая: всегда перед сменой он ходит в перчатках, а под ними — еще одни, для стрельбы, рассчитывая на комбинации оружия для более эффективного боя. Но была сегодня необычная деталь в них: отсвечивал я серебристый металл, словно обмазали специальной перламутровой краской из канцелярского ларька. Но в то же время Сигма уже построил предположение: это, очевидно, яд. Но почему же Николай не протер его, почему он не впитывается и не прожигает его кожу? «Кровь, пролитая на войне… впитавшаяся в землю… порождает новые благовония, порождает собой нового человека? Так?» — Что с твоей рукой? — Сигма несколько изогнул брови в качестве недоумения и недовольства одновременно: будучи обожженным ты идеально катанку свою не продержишь долго в бою. Но тут же эта грубая формулировка мысли улетучилась, учитывая, насколько свободно сейчас себя ощущает двуколор. Гоголю абсолютно не мешает не изменять своей проницательности и догадаться о его потоке мыслей, а дальше — тухлы Сигмы дела. Теперь его взгляд сменился озадаченностью и настороженностью, избегания того, чтобы Николай, боже, не стал бы залезать в его голову. — Яд. Не впитывается, потому что это мой, — улыбнулся Николай, вскинув руками и хихикнув. По правде говоря, Сигма ожидал… такого ответа. И Гоголь ожидал этого вопроса: читали друг друга по глазам. Правда вот, наверняка Ники было гораздо легче определиться с переживаемыми Сигмой эмоциями, что не сказать о парне: читать этого засранца — настоящая морока. — Протри. — Я подумаю, — коварно ухмыльнулся Николай, демонстративно помахивая рукой с раздражающим перламутровым блеском. Сигма шумно выпустил пар, образовав небольшой клубок перед собой, грозно обернувшись на неповинного Гоголя. Всё не укладывалась в голове эта чертова мысль. Порожденный кровью, пролитой на войне… Суждено ли видоизмениться каким-либо факторам? И как вовсе можно родиться из крови? Нет, это несущий безумие бред, бред сумасшедшего. Сигма просто чересчур утомился от однообразной сансары его кошмара без жизненных сил. Прижав пальцы к вискам, в попытке стараясь унять головную боль и необъяснимый тревожный трепет на душе, двуколор, не обмолвившись и словечком с злорадным Гоголем, поднялся с земли и аккуратно вслед за собой поднял лук. Командная работа с Николаем — дело достаточно… Интересное. Блондин улыбается, снова широко и отталкивающе, но не протягивая ядовитые руки для рукопожатия — не хочет? — Пробиваешь на воспоминания своим взглядом, Сигма. Эта фраза эхом отразилась в шибко опустевшей голове двуколора. Чистосердечное признание — это, несомненно, хорошо. Но услышав это от Гоголя, от того, чьи мысли и действия никогда не могут быть предсказуемы, никогда нельзя опередить их или додумать хотя бы один шаг. Лишний шаг. В голове всё ещё слабо звенело от боли. Словно что-то, да он упускает из своего взора… И его излишнее любопытство решает, что пора подавать признаки жизни физической активностью. Хочется домой…

***

Схватившись за рукоять меча, Гоголь, словно играясь, растворился в воздухе на осыпающуюся чёрную дымку, восстанавливая свою физиономию за стволами деревьев. Смеётся, как ребенок, хихикает, будто, подумать только, их работа настолько забавна. Не понять Сигме Николая: серьезен в небрежные, обычные, повседневные моменты, словно это задевает его, как будто его эго тронули настолько сильно… И абсолютно безответственен в такие странные, явно не забавные моменты. Они идут сражаться, идут орудовать своими фамильярными оружиями, подобно напарничеству: Гоголь руководствует, Сигма выполняет. Смотрит ему в глаза, читая перемещению мутных зрачков то в одну сторону, то в другую. Следит за направлением его взгляда, наблюдает за движениями тонких, идеальных и хрупких пальцев, пускай и в перчатках: не для того они созданы были, Сигма почему-то безгранично уверен в этом. Стоило задуматься об этом раньше: сразу же всплывала догадка о прошлом Гоголя, теориям, каким же он был до попадания в эту прорубь от цивилизации… Но после сегодняшнего видения никакая всеобщая, связывающая нить не мелькала в логичных рассуждениях сероглазого. В голове всё не утихали слова, словно отчеканенные, специально чётко произнесенные для Сигмы: «Смешать кровь, пролитую на поле боя. Вытиснуть из неё всю боль, страдания и хладнокровие, все терзания, муки, гордость и неутомимую жажду смерти. Что же вышло из этого? Взгляни на это сам, старшина. Помогло ли тебе твоё самомнение и высокомерие? Или думал не ты?» — снова в голове. Смешать две крови, две враждебные крови разных рас, наций или миров, что поражают собой ядовитые воспоминания. Кровь хранит в себе память, запечатлеет в корнях подрастающих на ней деревьях горькие эмоции, душераздирающие крики умирающих. И вот, их нужно вытеснять, чтобы наполнить тело новым порывом эмоций: абсолютным безразличием, апатией, но в то же время с осознанием власти, что порождает холодное отношение. Истинный правитель и мышцей не пошевельнет при казни, не отвернется, будет смотреть прямо в цель, прямо в погибшего, не стыдясь своего божественного, нечеловеческого хладнокровия… Прямо как Гоголь. Они ступают на достаточно уютную поляну, каждый невредим и расположен в своих размышлениях. Сигма направляет взгляд на открывшееся им темное небо, покрытое густыми тучами. Работка не из простых, раз уж луна загорожена клубками. Сражаться будет в разы сложнее, поскольку именно в полнейшей темноте Кёфу приоткрываются возможности… Возможности контролировать, возможности манипулировать и одурманивать разум твоими собственными страхами. Они утверждают, что помогут справиться с ним, оставляя с ним навеки… Гоголь выхватил клинок из ножен, опрокидывая его на ядовитую физиономию у засохшего дерева. Сигма приглядывается, и только тогда, когда всю поляну озаряет вспыхнувшим цветом разъяренного от своего поражения яда, наблюдает, сколько их… Не так много, что странно. Гоголь предпочёл так быстро перейти на более серьезные игры? Что за чертовщина? Сигме ведь не среагировать на каждое прикосновение и шорох, воспроизведенный Кёфу. Ники же, похоже, моментально привыкнув в темноте, поскольку его глаза сверкнули янтарным отблеском, что осветил небольшую территорию неподалёку от него, огляделся, будучи менее удивленным. Это можно заметить лишь по свечению его глаз: когда он в смятении, свет приобретает более жесткий и яркий оттенок. В спокойствии и равнодушии более мягкий и ближе к белому оттенок. — Сигма, любишь играть в казино? — иронично, со своей читаемой насмешкой спросил Николай, пристранившись к его плечу и соприкоснувшись своим, разгоряченным, с плечом сероглазого, охлажденным. Контраст перемены температур Сигме не был приятен, отчего он слегка поёжился и отошел на пару сантиметров. — Не особо. Не удавалось играть. Да и тебе тоже, судя по всему? — парень виновато отвел взгляд и резко вздрогнул, словно его ударило током. В голове вспыхнуло воспоминание противного инородного вещества и яркие пылинки светящегося золотистого песка, на который рассыпался образ блондина. Стоит ли прибегнуть и блеснуть своими познаниями прямо сейчас, когда речь зашла именно… о таком засекреченном месте, что Гоголь самостоятельно отвел его туда почти мгновенно? Сигма так не думал. — Догадливый. Но сейчас представим, что мы играем в покер, а ты ни черта не умеешь, в отличие от меня. Я даю тебе указания, и… — Гоголь не успел договорить, оторвал фразу на полуслове, пока не махнул клинком справа от себя и не растерзал Кёфу на две вертикальных части тела, сотканного из чертового сплава яда и чего-то темного, на подобие угля… — Ты объясняешь мне то, что мы делаем изо дня в день? — Сигма настороженно свел брови к переносице и закатил глаза, выдыхая пар, как разгневанный, так и естественный. Натянув тетиву на указательный и средний пальцы, нервно потеребил лук, за спиной хватаясь за желанную стрелу. Прицелившись в направлении одного из врагов молча и несогласованно стрельнул в Кёфу, оставив горячий след и истошный крик с острием в груди. Способность Федора помогала привыкать к темноте с невероятной скоростью. — Бинго. — Не торопи события. Ты все ещё под моим надзором, поэтому, лучше будем делать так, как скажу я. Иначе такие чайники как ты испортят мне доверительные отношения со старшиной! — Гоголь по-ребячески рассмеялся, растворившись в воздухе и очутившись впереди. Боковым зрением Сигма ощутил на себе пристальный взгляд нескольких пар глаз. Скептически выгнув бровь Гоголю повернулся в сторону отравленного сгустка яда, прицеливаясь в их сторону и ожидая указаний Николая. — Стреляй. Двуколор молча спустил пару стрел. Они, как по привычке, вонзились в сердце Кёфу, но та не заорала. Даже не пискнула. Сигма уж было развернулся на пятках к новой цели, как боковым зрением обнаружил, что стрелы опали наземь, а противник смог регенерировать в свой обыкновенный вид, словно ничего и не случилось. На этот раз недовольный, гневный и вопросительный взгляд направился в сторону занятого своими тараканами блондина. — Какого… — Сигма поймал и обломал себя на полуслове, резко и настолько неестественно отшатываясь вправо, что в глазах стремительно потемнело. Гоголь достаточно быстро среагировал, что с развлечениями и игрушками пора заканчивать: «О, боги, он догадался до этого сам!». Шустро схватил двуколора за руку и отвел на пару метров подальше, грубо толкнув в грудь и требовательно заставляя отстоять здесь, пока разум не перестанет туманить. Тень ядовитого сгустка темной энергии слился и промчался прямо перед лицом, тут же оказываясь поодаль, где-то рядом с Гоголем. Без размышлений Сигма потянулся за стрелой за спиной, прислушиваясь к звукам рядом. Но разговор заставил его остолбенеть, и кисть с доминантой стрелой застыть в воздухе, в недоумении вслушиваясь в слова, сказанные Кёфу. Они же своеобразные гипнотизеры, верно? Похоже на какой-то цирк со стадом клоунов и неких «волшебников». И именно по памяти ядовитым чудовищам удается узнавать о триггерах соперника. Как сирены, но более реальные, написанные реализмом и кровью. — Ну же, Николай, почему бы не убить меня? У тебя же это так хорошо получается! — Кёфу прекрасно умеют заговаривать зубы, но Гоголь не казался поддатливым. Лишь театрально приложил тыльную сторону ладони ко лбу и трагично притворился, насколько проникся её заявлением. И насколько же это рабочая схема? И вообще, как у него получается подшучивать даже в таких опасных ситуациях? Но как только ледяной взгляд с яркой улыбкой впился в двуколора, как осколки стекла, парень понял, что нужно предпринять меры. В сидячем положении стрелять чертовски неудобно. Сигма выпрямился, даже вытянулся, настолько высоко, насколько мог, натягивая стрелу на тетиву и прищуриваясь к противнику. Гоголь заговаривал зубы Кёфу, хотя должно было быть, черт возьми, наоборот… Окинув его неодобрительным взглядом, двуколор спустил стрелу, на что та вонзилась в бедро противника. Долгие пару секунд и ещё одна стрела просто-напросто упала на землю, чуть запачкавшись в яде. И вот теперь Гоголь наконец удивился. Непритворно его глаза расширились и он немедля достал клинок из ножен, срубив Кёфу пополам. Та лишь растворилась и впиталась ядом в землю, но они оба понимали, что она до сих пор рядом. — Это… — Сигму прервали на полуслове, выставив ладонь. — Это то, чего ты не достоин видеть за такой маленький срок своей работенки, — Гоголь отпрянул от места, где недавно стояла Кёфу, обернувшись и начав сверлить взглядом всё, что ему удавалось. Резко плечи Сигму сжали за спиной, отчего сердце забилось в висках гораздо быстрее, а дыхание сбилось. Горячие ладони начали пропитывать ткань изящной рубашки ядом, а двуколор не был в состоянии даже пошевелиться, сам того не понимая. Почему? — Твою мать. Гоголь шустро растворился, очутившись, предположительно, за спиной рядом с Кёфу, вновь срубая её и подхватывая Сигму за руку. Двуколор недовольно нахмурился, поднявшись и собираясь стряхнуть с себя липкую и вязкую жидкость, что лежала как тяжесть на плечах. Николай мгновенно перехватил его руки, сжав своими и заозиравшись по сторонам. — Ты совсем спятил? Яд ты не смахнешь со своей жалкой рубашки. Тем более, прикоснувшись к нему, есть вероятность более серьёзных ожогов, чем от меня. Ты не понимаешь, что яд Кёфу более концентрирован? — Николай недовольно опустил брови, сдохнув воздух полной грудью и самостоятельно выжимая яд с плеч одежды. Он снял одну перчатку, придерживая клинок под подмышкой, сжимая ткань и впитывая жидкость себе в руки. Странное, а самое главное, противное зрелище: яд оседал на его руках небольших жидким осадком, после превращаясь в какую-то необъяснимую плёнку, что напоминала что-то вроде маски для лица. Также блестит, такие же катышки от неравномерного распределения препарата на коже… — Советую уйти. — Нет, — Сигма уперся, разглядывая, как эту поблескивающую пленку Гоголь вновь прячет за перчаткой, снимая вторую и проделывая точно такие же действий с соседним плечом. Николай нисколько не был удивлён его ответом, скорее, его недовольство ощущалось более колким морозом по коже. — Я помогу тебе, я выполняю свои действия строго по твоим указаниям. — Я не могу вечно контролировать твои действия, а вот отчет за них я даю! — боже, в который раз он прикрывается или оправдывается тем, что на нет висит якобы такая ответственность? Словно на Сигму прикрепили клеймо: «Ответственность Гоголя. Натворит дерьма — не поздоровится». Настолько эгоистично рассматривать ситуацию именно под таким углом в самые неподходящие моменты. Вскоре противный смех утерянной Кёфу раздался позади Николая, но Сигма её не видел. — Хорошо, с этой я разберусь самостоятельно. Ты же имеешь право сейчас пойти и потеребить остальных. Договорились? Сигма медленно и неуверенно кивнул, скривив лицо от мерзкого ощущения противника рядом. Отбежав от Гоголя, схватился за стрелу за спиной, и быстро натянул на тетиву, отходя на пару шагов дальше, целясь в «попутных» противников. Сейчас все мысли сосредоточены на том, что он впервые встретил противника, что не способен быть настолько уязвимым, как остальные. И как часто Гоголя встречает именно таких противников? — Подумай о том, что ты бы хотел видеть на месте своих манипуляций, — Кёфу никогда не обладали конкретными чертами лица. Они могли лишь смеяться или насмехаться, но прямо сейчас в этом слащаво-противном тоне ощущалось ухмылка. Противник медленно опустил руки на плечи Николая: очевидно, он не чувствует ожогов от своего же оружия. Но что-то Сигме подсказывало, что их разговор, что слышен краем уха, ни к чему сносному не приведёт… — Ты ведь так хотел всего, что имеешь сейчас. И Сигма задержал дыхание, в точности как и Гоголь. Сигма — оторопев. Гоголь — забеспокоившись. Казалось бы, такая незаурядная манипуляция, такой пустой, черт возьми, звук… Но к чему порой приводит. Послышался шорох ткани и грохот катаны о землю. Он опустил оружие? Черт возьми, зачем?! Двуколор моментально метнул наспех последней стрелой, попав примерно в плечо противнику и обернулся на озадаченного Гоголя. В его глазах играл интерес: его не волновала опасность. Он хотел знать, сторона скажет дальше, и Сигма это понимал. — Ну… мы допустим это, — Гоголь улыбнулся, но Кёфу его дружелюбия не разделяла. — Я подумал. Меня манипуляции вполне устраивают, несмотря на то, что целенаправленно я не манипулирую. Просто переворачиваю ситуацию вверх дном, как ты любишь. Ведь ты не любишь порядки? Или ты осознанная материя, вызванная бубукалкой Агатой? — сердце на секунду дрогнуло и упрыгало в пятки, стало нечем дышать. Как же, черт возьми, Сигма давно не слышал из чьих-либо уст её имя… Её не помнят, её забыли. Он знает. — Теперь ты точно не соответствуешь критериям хаоса, а я уж было подумал, что ты хорошенькая. Хочешь повидать счастливую семью с твоими союзниками? Каким образом желаешь? — Глупец. Убил нас всех и играешься со мной?! — Сигма вздрогнул и обернулся, вслепую запустив крайнюю стрелу. Ядовитое подобие руки беспощадно нацелилось конкретно на физиономию Николая, но тот моментально перехватил её, даже не морщась. Даже не дрогнув, ни пошевельнув мышцей на лице или шее, даже не втянув воздух от боли, не прошипев, ни вздохнув. Лишь сощурив глаза, и этот взгляд не вещал ничего хорошего. Он не смотрел на Сигму — тот его не понимал. Но Гоголь однозначно взглянул бы на него, если бы рассчитывал на действия напарника. Так ведь? Да? — Надолго тебя не хватит. — Не хватит, — улыбнулся Николай, и наконец метнул взгляд на Сигму, сурово и медленно покачав головой с прикрытыми глазами. — А тебя надолго хватит? — Я прожигаю в тебе дыру! — Я прожигаю тебе её в ответ. — Безумец. Не зря сказано связываться только с твоим щенком… — словно сквозь зубы глухо зарокотала Кёфу, заливаясь более светлым свечением, что от природы её должно было быть гораздо тусклее. Так ли выражается их ярость? До сей поры она не светилась. Они целиком и полностью состоят из сплава яда, но каков же этот яд? Почему он светится, а почему не мерцает и становится чёрным? — Щенком? — Гоголь изогнул бровь. — Не щенок. — Самый настоящий, — девушка рассмеялась нездоровым хихиканьем, тут же распавшись на капли и впитавшись в землю. Глубоко в недрах земли под собой Сигму ощущал чересчур сильный нагрев, словно магма лично подступала без помощи вулкана на поверхность земли. Интересно, может смертельный яд для человека — это магма? А для призраков он опасен только наполовину потому что… Ладно, эту теорию нужно будет зафиксировать в блокноте Агаты. — Ну и куда она… — не успев произнести вопрос Сигму резко опрокинули метра за три от его первоначального местоположения. Врезавшись затылком в ствол дерева двуколор недовольно поёжился, во рту подступил предательский металлический вкус в примеси со спиртом, гнилью и этой противной сладостью… Почему кровь сладкая? Знакомое ощущение: во сне всё-таки ударяться гораздо приятнее, но, такое ощущение, что тот гад из небытия только к этому моменту его и готовил. Звон в ушах проходил заметно быстрее, а кровь и чёрные точки перед глазами рассеивались в невыносимой скоростью. Хотя, может это потому что во сне он более уязвим..? Приближается к своей мертвой человеческой плоти? Всё возможно… — Ц. Это было единственное, что он смог произнести перед тем, как омерзительно начать выплевывать сгустки крови. Черт возьми, как противно глотать собственную кровь, неужели вампирам настолько легко живётся? Чисто теоретически, раз уж есть и призраки, то вампиры и подавно… Противно было бы после смерти оказаться на их месте. У Сигмы даже жизнь, — или не совсем жизнь… — можно назвать сахарком с мёдом. Забавные размышления, подходящий момент, но похоже задеть эго Гоголя неестественно сильной противнице таки удалось. Удивительно, что Ники постоянно оборачивается в его сторону, разве не плевать в такой-то ситуации? Но всё же что-то промелькивало в этих болотных глазах… Но гораздо быстрее Сигма потонет в из безысходности и непроницаемости, чем успеет хоть что-то в них разгадать. Всё произошло так резко: неожиданная чёрная вспышка в перемешку с пеплом, грубое отталкивание ею Кёфу в сторону. Неужели это сделал Николай…? Сигма видел, как клинок в его руках накаливался. Он поспешно упрятал его в ножны, но это еле-заметное раскаленное свечение продолжало лить из темноты. Николай снял перчатку, быстро что-то противное и не видное в темноте издало мрачную пыльную искру и отмахнулось в упавшую Кёфу. В этот же момент Гоголь моментально рванул с места, оставив ещё нечто подобное небольшому вихрю взрыва, если то можно было таким называть. Подбежав к Сигме тот упал на колени и начал трясти за плечи, щелкать пальцами перед лицом. Двуколор мимолётно провел взглядом по оголенным пальцам: на подушечках скопилась живая пыль. Она не опадала, она стремилась слиться с руками Гоголя, стремилась к своему хозяину. Похоже, яд способен не только травить… Как только последовал удар по щекам Сигма отпрянул и нахмурился. — Да я… — Ты в порядке? Нигде не жжет? — вопросы пролетели как пуля. — В полном, по мне не видно?! Нет. Единственное, где сильно печет, это моя голова и задница. А ещё я кровь пить не хочу. И вообще… — Сигма зажмурился и зашипел от боли в спине сквозь зубы. Гоголь разочарованно вздохнул, подставил плечо и тряхнул оголенной рукой, подставляя тыльной стороной ладони ко лбу двуколора. Обхватил рукой в перчатке за талию и приподнял. — Я ослепил её на какое-то время, но я не знаю, стоит ли тебя перемещать отсюда… Кровь является прекрасным проводником для пепла и пламени, — Николай тяжело сглотнул, как только поймал тяжелый и непонимающий, жалкий взгляд Сигмы на себе. Глаза блестели от непонимания и рефлекторного скопления слез от боли во всём теле, было очевидно. Слишком сочувственные и живые глаза… — Я не знаю, как это объяснить… Я знаю, что ты ненавидишь тайны, да, да, я знаю. Я обязательно всё тебе объясню как только посчитаю нужным и наберусь смелости. Но не сейчас. Эта Кёфу — огромная проблема, — поймав ещё один жалобный, требующий ответа взгляд, Гоголь прояснил. — Она… способна влиять на мой разум. Мой рассудок может обезуметь, поскольку… Её яд концентрирован гораздо сильнее, чем остальных наших противников. Есть одна идейка, но я её смогу осуществить только после того, как уведу тебя отсюда достаточно далеко. — Ты… ядовит, — Сигма предательски закашлялся, брызнув каплями крови на предплечье Гоголя. Тацухико явно не понравится… тем более, когда он узнает чья это кровь. — Бо… же. Прости пожалуйста… — Гоголь хотел бы хлопнуть его по плечу, но он старался провести его к выходу отсюда как можно дальше от ядовитой земли. Лишь покачал головой. — Ты борешься огнем с огнем. Это ведь… не работает. Не так работает. Это… Николая резко отшвырнуло в сторону, Сигма остался без опоры под ногами и свалился на колени, шустро нащупывал лук за спиной. И что он сделает? Нацелится в концентрированного врага своей хлипкой стрелочкой? Лицо Гоголя изменилось: помрачнело, стало непоколебимо серьезным. Да, ему надоело играться с таким раздражающим врагом. А может это из-за Сигмы? Хотя нет, сущий бред. Его глаза засияли серым отблеском, светлым светом, но не янтарным — словно, черт возьми, это тот самый незнакомец из снов. Или знакомый? У Сигмы все мысли в голове не складываются в единую кучу. Яркая вспышка. Двуколору казалось, что прямо сейчас он ослеп. Ослеп к чертям собачьим, но нет, лишь вспышка боли от яркого освещения в этой тьме. Кёфу не заорала, значит, не умерла, но растворилась на приличное от них с Гоголем расстояние. Николай чуть ли не искрился от возбуждения драки: явно не приятным, и не сулящим ничего хорошего. В пустых глазах не отражалось ничего теперь в абсолютности: там не «ничего не прочесть, запутано», там «пустыня, где прочитаешь только пустоту». Его лицо могло разрываться и искажаться в яростном оскале, но здесь все наоборот, не как в фильмах: он был непоколебимо спокоен, безразличен. В глаза мелькали искорки от вспышки, а кровь пульсировала в венах с невыносимой скоростью. Холод. От взгляда на такого Гоголя в голове встречал иллюзионный холод, но это лишь потому, что он не справлялся с концентрацией на собственном теле. Тем более после такой горячки с кровью этот мороз складывался короткой льда на мозгах, сердце и всех органов в целом. Холодный тон, безразличный, никакой: — Сейчас ты откатываешься на расстояние три метра или зажмуриваешься так, словно сейчас ты просыпаешься в своей постели с мирным ночником и всё здесь происходящее — ночной кошмар, — голос Гоголя отрывал от реальности. Неужели можно настолько пронизывать холодом каждую ниточку тела, лишь проговаривая неестественные для него вещи? Нет никакой шутки, что удалила бы тревогу. Только спокойствие. Неестественное, животное, бесчеловечное спокойствие. Сигма сглотнул, а Гоголь плавно вытянул руку вперёд. Глаза светились ярко, белым-бело: в руках скоплялось странное зарево, что мелкими каплями, похожими на крупные сгустки ртути, но не настолько светлой, почерневшей, расселялось из-под глубин земель. Нет, парень не мог зажмуриться. Вдруг одна из крупных продленных капель ртути загорелась желтоватым оттенком: примерно таким был песок, на который рассыпался ненастоящий Гоголь в зале казино. Нет, слишком много тайн. Нужно же как-то выкручиваться? Надоело. Сигма беспамятно схватился за каплю, словно не зная что делать, не зная, делает ли это он сам. В глазах потемнело, а всё тело пронзали тысячи кинжалов. Все органы внутри начали пылать от боли, в рука, которой он прикоснулся к светящейся капле, вдруг покрылась чёрными побегами, как трещины. В трещинах образовался мелкий просвет, как мягкая пыль складывалась на ладони. Но тем не менее лишь одна из них, приближенная к необычному сплаву, отсвечивала похожим свечением. Резкий взрыв над ухом: Гоголь что-то сделал. Что-то сделал с Кёфу. Но в сознании всё плавилось, весь его мозг плавился. Изо рта хлынула кровь, густая, местами застывшая старая, а следом и новая, свежая, горячая как никогда. Он пылал изнутри, из глаз бежала кровь в перемешку со слезами. И только на щекам оставался предательский чёрный слой ядовитой пыли, а не соленая жидкость. Гоголь крикнул его имя отчаянно, с хрипотцой. Голос звучал рвано, он дрожал и срывался за каждым новым произнесенным слогом. Это конец. Он умер? Он проснется? Или попадёт в небытие? К Фёдору? К Агате?…

***

Руки предательски дрожали над упавшим телом. Нет, волосы Сигмы никогда не должны были быть сожжены ядом. Это издевательство, шутка, плохая, неудавшаяся шутка. Отблеск в глазах предательски выдавал переживаемые эмоции: яд с новой силой набухал внутри, желая прорываться вновь. Его никогда не должны были так позорно заточить, он хочет убить всё на своем пути, ведь отныне у него есть прекрасный проводник вот уже который век. Но сейчас горячие пальцы наполнялись им снова: прикасаться к Сигме было чертовски опасно. — Что я… — комок в горле сжал все лёгким и трохею, кажется, Николай хотел бы поломать её прямо сейчас. В его глазах падал мир. В его глазах падала его последняя преграда, его слабость, он мог убить его. Но нет… Он обещал. Он не может, нет, даже не так! Не простит себе! Не простит никогда, сколько бы его не утешали! Да никто его и не утешал, не станет. Просто отныне будет очередная дыра на душе, пустота. Что такого? Просто пережить в очередной раз что-то очевидное? Гоголь глядел на отравленные пальцы: сожженные им самим перчатки и чернеющие, черствеющие и разжигающиеся от пламени внутри него пальцы. Стеклянными глазами он сверлил свои руки, не мог отвести глаза, набраться смелости, смотреть на Сигму. Нет. Нужно подавить это. Нужно справиться с приступом. Это безумие, этот хаос и бардак в его голове — всё это можно утрамбовать ещё более дурацким решением. Гоголь захихикал. Это лишь с полминуты, а после он рванет поднимать его… напарника? Он дорогой ему человек, да, именно, Сигма — человек. Не призрак, в нем осталось слишком много человечности, этой глупости и безрассудства, этих людских рассуждений. Как же Гоголь боялся его сломать… Он как хрустальная бабочка. Разрушил его крылья, отобрал возможности летать, как только поставил перед ними решетку на запрет. Запрет самому себе: не сломать, оставить. Но разве можно ограничениями оставить человечность в нем? Он запер в нем эту естественность, как птицу в клетку. Какой же он эгоист. Смех прекратился. Пальцы перестали нагреваться ярким свечением. Да, всё так, всё как нужно. Миллисекунда — Гоголь срывается с места, больно и с грохотом падая перед Сигмой на колени и судорожно поднимая его голову к себе на колени, меряя пульс на шее, постепенно стараясь угомонить самого себя и перебирая сожженную им же прядку. Да, нужно внушить самому себе прямо сейчас, что это — твоя вина. Так правильно. Ты ведь и правда сам виноват. Жив… дышит. Слабо, хрипло. Осторожно подхватив его к себе на руки Гоголь поднялся на дрожащих и подкашивающихся ногах. Зашатался, выплевывая раскаленное подобие чёрной крови. В глазах помутнело от насущности всей этой прекрасной картины. Назойливые тараканы в голове продолжали шептать, словно порывы ветра, его имя, его прозвище, его первые прозвища в далеких годах, его вину, его… мысли. Они загоняли его в угол. Прижимая разгоряченную голову к своему плечу и горько жмурясь, стараясь подавлять свои тревоги, Гоголь решительно побежал прочь отсюда, наступая на огромную лужу концентрированного яда и обжигая ноги от отсутствия сосредоточенности — и подавно. Ноги не пострадают, ноги не тронут Сигму. Сейчас его трогают и держат лишь его омерзительные руки. О перемещении не могло идти и речи: Сигма умрет. Далёкое расстояние, звонкая смерть, пепел и пламя, кровь и пепел, тьма, пыль и ярость… Николая. Всё опять складывается к его вине. Как же он перед ним виноват. Как же он перед ним виноват. Как же… Он не замечал, как за считанные минуты добежал с обмякшим телом в руках до самого дома Тацухико. Не стал даже испытывать свое терпение: ногой выбил хлипкую дверь и метнулся к кровати, судорожно стараясь громче, чем еле слышный шепот, прошептать имя Шибусавы не запинаясь, не вздрагивая и не заикаясь от дрожи во всем теле. Альбинос проснулся и увидел его взгляд, этот знакомый ему блеск и две серебристые точки под глазами, что озарялись голубоватым от ракурса. Понял без слов, подпрыгнул с кровати и подбежал к полке. Гоголь бережно положил тело Сигмы на постель, что-то судорожно зашептал и скомкал яркое белое зарево в своей руке, направив на место люстры. Помещение тут же озарилось светом, а Гоголь упал коленями на пол и повернулся в сторону двери. Тацухико не успел благодарно кивнуть за подаренный свет, но быстро метнулся обратно к Сигме: сейчас не было времени. Ткнул на отравленную напрочь руку не открытой пробиркой с погасителем. Высокий погаситель, потому что Шибусаве не нужно было ждать объяснений. Гоголь не пришел бы к нему по иной причине. Потому что яд Кёфу он может впитывать в себя. Рана зашипела, Сигма и не дернулся во сне. Черное облачко пара застыло над постелью, а Шибусава тут же судорожно принялся бинтовать его руку, размазывая яд полотенцем и впитывая кровь, выжимая в растворяющийся пар. Гоголь на ватных ногах поднялся с пола и с грохотом и скрипом о старые деревяшки навалился на стул, склонив голову и накрыв лицо руками. Закрыл глаза, стараясь унять голоса в голове: боже, старость и человеческие простые понятия не смогут охарактеризовать его безумие ни одним понятием заболевания шизофренического спектра. Он безумец, гораздо более чем. Всё повторяется. Неужели это конец? Его снова изолируют, он снова будет один. Хотя когда он не был? Не был, пока Сигма был в порядке. Всегда был, пока Сигмы не было. Старшина испытывает его на прочность, испытывает его терпение. Какой же он глупец. Он так надеялся, что всё будет хорошо, что Сигма наконец будет его напарником и что он будет в безопасности. Что не поведется на собственные эмоции. Когда он принимал его под свое крыло он давал обещание себе сохранять его. Оберегать. Так себе из него телохранитель, короче говоря. Выводы сделаны… Резкий выпад рукой вперед. Тацухико вздрогнул, сочувственно глядя на померкшие глаза Гоголя. Попытался высвободить её, но мертвая хватка не давала возможности. Пальцы над его кожей начали пылать изнутри, нагреваясь до неестественных температур. Альбинос старался оставаться невозмутимым и терпел возможное получение ожога, лишь бы Гоголь прямо сейчас был спокоен. Не раз это переживал: он помнил. Слишком много помнил, но не знал его имени. Он знает, что когда-то он уже видел Гоголя таким разваленным, старался не дать ему развалиться на кусочки. Не удалось. Николай снова взглянул на него животными глазами, полными отчаяниями. Опешил от самого себя и оттолкнул его, снова падая коленями на пол и накрывая лицо ладонями. — Нет… не нужно, — Гоголь старался создавать иллюзию, что голос его спокоен и невозмутим. Но предательская дрожь и хрипотца, и резко сорвавшийся голос на следующем полуслове наконец накрыла его чувством вины с головой. Тацухико знал, что подходить было нельзя. Знал, что это главное правило, чтобы выжить в компании Гоголя. Не приближаться только сейчас… потом он обязательно соберет из него пазл снова, снова вернет его как прежде. Он же медик. Забавно. Тихий всхлип удивил альбиноса, однако он продолжал оставаться на своей позиции не издавая лишних шорохов. Боже, как же Гоголю стыдно… он хочет провалиться сквозь землю. У него нет слез, и он не кривит лицо от боли, но лишь с таким же каменным лицом не может дышать, хотя ему и не нужно. Ком в горле перекрывает все пути к воздуху и снова виноват он. Он настолько бесчувственный, что не умеет нормально и красиво плакать. Убрал руки с лица и взглянул перед собой. Скупая черная, густая, тяжелая слеза из яда покатилась по щеке. Мёртвый взгляд виновато устремился в ноги Тацухико. Вместо ожидаемого мокрого слеза на щеке образовалась блестящая пленка, прикоснувшись пальцами она растиралась в ядовитую пыль. Шибусава сочувственно протянул руку, как вдруг перед ним оказался небольшое подобие барьера из квадрата сплава. Нахмурившись он отступил на два шага. Гоголь сделал выпад рукой и яд впитался в руку обратно. — Ты… — Виноват, — перебил Гоголь, стараясь не всхлипывать и не шмыгать носом. Скрестил руки на груди и лицо вновь стало… непоколебимым. Словно ничего не было. Лишь подрагивающие губы, поджатые, чтобы держаться, и кадык выдавали его напряжение. Ну, и естественно, черные потёки на щеках, превратившиеся в тонкую липкую пленку и местами растертые. Тацухико старался смотреть с сожалением, с поддержкой и теплотой, но стоило встретиться с колкими безжизненными глазами Ники, как смелость и отвага сразу растворялись в воздухе. Как давно он этого не ощущал… — Меня не нужно жалеть и лелеять. — Ты снова хочешь сделать это, Призрак. Я чувствую, и, как официальный медик… — Тацухико замешкался на месте и принялся шагать из стороны в сторону, бросая взгляд только на Гоголя. Взглянет на Сигму — сломит ещё больше. Но блондин снова эгоистично закрыл ему рот, перебив колкой фразой. — Скоро ты уляжешься спать, а твоя помощь мне не пригодится. Ты ничего не изменишь за считанные дни, Шибусава Тацухико, — официальное обращение вызывало волну противных мурашек по всему телу. Вся комната озарилась этим холодом. Холодом, что продолжал навевать Гоголь не только на Сигму. Такова его натура, несмотря на то, что, казалось бы, такой великодушный и добрый призрак. Хотя откуда ему знать, какова его настоящая натура? Явно ни одна из этих. — Я чуть не убил его. — Ты не виноват! — громко выговорил с незнакомым акцентом Шибусава, сорвавшись на возмущение и скорбь одновременно. Метнул глаза на Сигму, вспоминая ожог на руке, нахмурился. Сигма вздымал грудью вполне естественно и понятно. Он был в порядке, Николай вовремя унял свой безумный пыл, погасив горячку от собственного яда внутри двуколора. И это было правильно. Он не убил его, а спас. При каких обстоятельствах… даже знать не хотелось. — Я хочу помочь тебе… я не враг, разве ты не помнишь? Я всегда пытался помочь, так позволь приблизиться к тебе и хотя бы дать погаситель. Ты уничтожаешь себя прямо сейчас, и ты можешь рассыпаться от твоего рассудка… — Ударь меня по голове, буду счастлив. Колкая фраза, тонкий намёк. Гоголь поднял на него голову и взглянул своими ледяными побелевшими глазами в соседние, пылающие состраданием и виной за безвыходную ситуацию. Губы отчаянно искривились в улыбку, и, как ни странно, выглядела она естественно. Пальца начали затухать, а в глазах скопилась новая порция почерневшей металлической жидкости. Но на сей раз не такой густой, это действительно выглядело подобающе слезам. Только черным. Кровавым. — Снова за старые способы! Сколько раз я говорил, что яд можно погашать даже не погасителем?! Но не этим! Не притворством и не терзанием! — Тацухико сорвался с места, как Гоголь бережно схватил его за руки. Встал с колен и аккуратно оттолкнул от себя на приличное расстояние. Между пальцев замерцала яркая золотая пылинка. — Это — мое проклятье. Ты не смеешь и не сумеешь в него врываться. Тебя усыпят и ты никому не расскажешь. Даже… — Гоголь громко сглотнул, сморгнув мерную слезу, что бесстыдно скатилась с его подбородка и капнула на руку. Повернул голову к Сигме, кивнув в сторону постели. — Ему, — Тацухико интенсивно замотал головой в разные стороны, отказываясь принимать очевидное. Гоголь хочет, чтобы Сигма не знал. Хочет скрыть, хочет уничтожить себя и сохранить двуколора. Хотя всегда есть и будет варианты оставить целыми их обоих. — Я сотру свою личность в клочья, лишь бы наконец избавиться от этого. Я прожил слишком долгую жизнь в сознании. Ты — спал. Фёдор склонял над изучениями. А я? Я был дураком всю свою жизнь. — Осаму… — А вот про него вообще не надо ничего говорить! — неестественно для самого себя рявкнул Гоголь с нотками нахлынувшего урагана в его голове. Как же трудно держать мысли в порядке, когда… он в тебе. Яд бурлит и стучит по венам, стараясь высвободить твою истинную тушу на убийство. Ты ведь рождён для такого, или типа того… отвратительно. Как же хочется потерять все эмоции, что есть на всем белом свете. — Он тоже… кхм. Не виноват. И не был виноватым. Все это — течение… обстоятельств. — Старшина… — Тацухико взглянул в пустоту и складка между его бровями напряглась. Он смотрел в разбитое окно, стараясь исправить собственную безысходность. Он знал, что Гоголь его почувствует, предположит, о чем он сейчас думает. — Я не могу… ничего сделать. Старшина знает, что делает, я его останавливал. Клянусь. Я не хотел бы, никогда не хотел, — Гоголь спокойно скрестил руки за спиной, направляя спокойный взгляд в окно, куда смотрел Тацухико. Да, он понимал, о чем они оба сейчас думают. — Думаешь… забудешь нас? — Да. Очевидно. Как в прошлый раз. Мне нужно проспать ровно сотню лет, не больше, иначе… я не вспомню вас. Нет, я не вспомню… их, Призрак. Я забуду всех, с кем был с самого начала. От меня отломят очередной кусок. Но это необходимо. Да. — Ты забудешь их. Меня, к сожалению, нет. Это тебе не поможет, — Гоголь заправил прядь за ухо. — Я никогда не буду с тобой. — Я знаю. Это не прощают. — Я простил, — Тацухико, опешив, взглянул на непоколебимое уравновешенное спокойствие Николая. Тот лишь смотрел вдаль, следя на туманным небом. Кажется, в сердце появилось успокоение, но чувство вины никогда не пропадёт. Хотя бы потому, что Гоголь — единственные, перед кем он мог извиниться и заслужить признания. — И никогда не буду вспоминать. И не обижался никогда вообще. Я просто… раньше был гораздо прямолинейней и естественней. — А потом занялся этим мазохизмом с распадом твоей души на мелкие частицы, начал уродовать самого себя и погружать себя в глубины твоего яда… — прошипел Тацухико, подобно гадюке, и вздохнул, склонив голову и прикрыв глаза на пару секунд. Гоголь взглянул на него без всякого сожаления или понимания. Он просто давал знать своими поджатыми губами, что и без дополнений знает, о чем идет речь. — И потом за твоей душой погналась вся эта чепуха. И я… правда надеялся, что Сигма сможет заполнить эту пустоту. Старшина мог принять разумное решение… — …Или заставить угодить меня в одни и те же грабли, Шибусава. Что ему мешает? — Гоголь несколько поднял одну бровь, искривив губы в недовольном выражении. Да, его остроумию никогда не придет ничего выше. Его мастерству и годам, векам тренировок, испытывающих маневров и пережитых ударов молний, уже никогда ничего не поставит преграды. Всегда одно и тоже во всех ситуациях. Даже под влиянием безумия и непорядка в мыслях. Настолько, что идет кровь из всех ран, опадая и отравляя все под собой. — Верно, ничего. Тацухико хотел было что-то добавить, но Гоголь резко поставил перед ним ладонь и тяжело вздохнул, взглянув на Сигму. Лицо исказила боль ощутимого в груди давящего чувства, потому призрак лишь сморгнул и подошел чуть ближе к постели, тихо усевшись на пол и лицом уткнувшись двуколору, накрытому тканью где-то в бок, всхлипнув. Альбинос не решился подойти и успокоить. Он уверен, за проявление сочувствия к нему Гоголь готов и убить без всяких шуток и прелюдий. Просто Тацухико… приближен к нему. Красноглазый вздохнул и взял блокнот со стола, в полном молчании метнувшись в сторону двери. Открыл, поёжился от противного скрипа старых креплений. — Я… пойду. Дождусь рассвета. И проверю кладбище. С этими словами дверь захлопнулась. Гоголь наконец расслабил плечи, позволив буквально упасть лицом в ткань. Что же такое творится? Почему, казалось бы, не первая его жертва так сильно забирает из него все силы одним лишь своим равномерных дыханием? Он ведь просто спит, просто в отключке. Живой, Тацухико его спас. Спас… а Гоголь чуть не убил. Ну вот опять. С безумием невозможно справляться. Ему нужно остеречь Сигму, но поможет ли разрыв их взаимоотношений, пересечений?.. Поможет ли то, что Николай начнёт избегать его? Нет. Точно нет. Тянет в сон…