Невидимости

Сигма шагал в пустом коридоре. Очевидно, что место не с кладбища — человеческий коридор. Живые кабинеты, в которых не слышно звука. Но всё это можно было охарактеризовать лишь одним словосочетанием: «до смерти». Возможно ли назвать такую обстановку тем, что Сигма является живым? Ожил после смерти? Нет, к сожалению… слишком ощутимо, что это всего лишь иллюзия. Даже больше: это нечто, подобное программе, по которой парень должен следовать безукоризненно. Наконец бесконечный коридор кончился. Впереди лишь стена, а на неё опирается нечто, что в темноте Сигма не может разглядеть. Интенсивно, словно завлеченный чем-то, идет к незнакомцу. Убьет? Ну, убитого уже не убьешь. Причем убитого дважды, а второй раз будучи убитым своим напарником — и подавно. Хотя… вина ли в том Гоголя? Безумные глаза всплывают в памяти, Сигма ежится и встаёт напротив человека. — Умер? — двуколор отчеканивает вопрос, словно бросает монету. И на какую сторону она с грохотом упадёт сейчас, по ту сторону он и будет вечность. Из темноты выходит человек: странный, без лица, словно вместо человекоподобного перед ним та же самая иллюзия, голограмма. Каштановые волосы и неразличимое во мраке, что кутает их, тело: лишь бледная шея со странными ожогами. Такими же, какие оставляет Гоголь. Не одного на тот свет отправил? Занятно. — Нет, — человек всплескивает руками в темноте, эмоций его не разглядеть: перед ним просто множество цифр, как шифр на компьютере. На месте лица дыра со множеством пикселей, словно его уничтожили или вырвали лицо, оставив за собой лишь провода. — Не умрешь, пока тебя не захотят убить целенаправленно. До одержимости. — По его безумным глазам сказал бы, что он этого яро желал, — парень морщится и отводит глаза куда подальше, лишь бы не смотреть на это странное лицо. — И где же я? — Ты на грани. Но в человеческий мир проход тебе закрыт, Сигма. — Занятно… и что же, я останусь здесь? — двуколор равнодушно интересуется, стараясь пробудить в себе былой, — очень давно пропавший, — острый язык и желание съязвить первому встречному. Возможно ли ему оправиться, вновь стать самим собой и быть таким же свободным, как раньше?  — Нет. Но я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — человек берет его за руку, и все тело тут же пронизывает сильный ток, а к горлу подкатывает противный острый ком, от которого глаза желают засиять слезами. Нечто издаёт подобие усмешки и сжимает руку крепче. — Не вижу твоего будущего, но не оставлю здесь. Бесконечные коридоры — лучше, чем небытие. Но в небытие нельзя. — Небытие?.. Естественно. Небытие же склизкое и противное, такое же бесконечное. Лучше уж на небесах, — серебристые глаза направляются вверх, в высокий темный потолок. Словно сквозь каменную преграду он увидит облака, за которыми находится слащавая смерть. — Лучше уж здесь. — Ты не видел небытие. — Я бы поспорил. Видел бесконечную лестницу, и… — Сигма не успел договорить, перебивают. — Ты не видел небытие… — с чего такая уверенность? Хотя теперь пошатнулась лишь уверенность Сигмы. — Видел бесконечную лестницу. Это не небытие: это место не так уж и далеко за пределами кладбища, охраняемое высшими архангелами. Ты многого не знаешь. — Хотел бы знать. Но я уверен, что сейчас ты сожмешь мою руку и отправишь куда-то, где я забуду про наш разговор, — Сигма тяжко вздыхает, прикрывая глаза. Как же это порядком надоедает: загадочность, недоговоренность. Когда же вернётся его пыл, когда прекратит смиряться? Сможет встать, словно врос в землю, и добьется своего, не сдвинется с места, пока не узнает правды. — Я свыкся. Смирился. Давай, утаи правду! — Нет, — Сигма удивляется. Нет, нисколько странному тону в перемешку с помехами, как на телевизоре, а тем, что этот человек не оставит его без информации. Незнакомец мотает головой из стороны в сторону. — Не могу говорить точно, но… Ты видел забвение. Видел место, куда попадают люди и вещи, мысли и жизни, про которые забывают. Попал в месторождение эрозии: туда заключают бессмертных, что совершили что-то недопустимое. Туда попадают люди, которые нагрешили за свою жизнь и не попали в ад. Ада не существует: есть забвение. Забвение порождает безумие, что концентрируется способностями бессмертных, что попали туда. Их сила погружается во мрак, а контролировать себя они не могут. Попавший в забвение остаётся там навсегда, склонный бродить по лестницам и понимая, насколько скоро все напрочь забудут о его существовании. — Гоголь… был в забвении? Как выбрался? Я видел его, он действительно выглядел так, словно он не в себе. Точнее, его поступки… — Сигма прикусывает нижнюю губу: как же схожи эти опустошенные глаза Николая из забвения с глазами, что были в сражении с Кёфу. Знает слишком много, Гоголь его самолично убьет. Даже если он выживет здесь и сейчас. — Видел безумие… его глаза. Они безумны? — Николай выбрался из забвения. Я не знаю как, но спокойствия ему не отнимать. Скорее всего, это из-за его чудотворного происхождения, — незнакомец цокает и странно откидывает голову. — Гоголь совершил невозможное. Гоголь — не человек, и ты сам об этом догадался. Но я уверен, что вы как-то связаны, раз ты до сих пор находишься здесь, а не в небытие. — Смешать две крови… — Не знаю. Этого я не знаю, я знаю не всё — лишь проводник. Но забвение находится на земле, ещё есть, несмотря на то, что старшина обещал его уничтожить, — на запястье погружается вторая ладонь, и теперь руку Сигмы охватывает пылкий жар, крепко сжимают — выбраться невозможно. — Тебе пора. Но, хочу сказать одно… Повисает неловкая пауза, а из ладоней нечисти струится светящаяся энергия. — Мы ещё встретимся. И я знаю, что ты найдешь ответы на все свои вопросы. Ты не дождешься ответов от Гоголя — полагайся на себя. Но Николай тебе не враг и не помеха, он не убил тебя. Скорее всего, по доброте душевной, но сам же он — привязывается. Не убьет тебя, он слаб. Морально слаб. Физически он вечно будет таким, какой он есть. Таково его проклятие.  Сигму обволакивает сонливость, он вот-вот упадёт с ног. Падает на незнакомца и тяжело дышит, шершавой кожей чувствует ожоги под одеждами. Что же это такое? Почему он так корректно отвечает на большинство вопросов? — Не доверяй старшине. Он убьет то, что создал. Вижу в будущем… Глаза закрываются. Бесконечная темнота… В ладонь ложится что-то колкое, незнакомец сжимает ладонь Сигмы, чтобы тот не отпустил. Что-то колкое, похожее на амулет или подвеску — сигма чувствует цепочку на пальцах, но глаза открыть не в силах. И последний, уже отдаленный шепот. — Надень его и никогда не снимай. Отныне ты тоже не так прост.

***

— Хаос уничтожает всё на своем пути! Ты бредешь уже от своего рвения помочь. Поделился — будь добр, уже не отнимай! — голос Тацухико звучал отстраненно, словно не от мира сего. Словно в уши налили воды, кровь в ушах всё шумела и шумела, не позволяя расслышать диалог полностью. Но повышенный тон альбиноса позволял хоть что-то расслышать. — Я уже забрал. Чего тебе ещё? — тихий голос, шепотом. От кого Гоголь прячется? Такой, какой он есть: холодный и неподатливый. Можно ли сейчас назвать Николая напарником? Да. Он бережет его, а хаос… надо что-то спросить, но губы не двигаются. Нужно узнать, что такое хаос, но в руке мельтешит колкая цепочка. Стоп, что? Сигма, словно почуяв неладное, прячет руку с украшением глубже под одеяло впритык к себе. Бедро отдает необъяснимая приятная дрожь, а в груди поселяется странное ощущение, словно её наполняют чем-то давно забытым. Вот оно: колдовство и необъяснимое, паранормальное. Он не может двигать ни единой частью своего тела, помимо завороженной руки. — Ты… — голос Тацухико обрывается, в ушах начинает звенеть, но Сигма слышит короткие обрывки диалога. Слово Шибусава оборвал сам, а не из-за шума в ушах. Тон наполняется отчаянием, и он на последнем издохе чуть ли не жалобно скулит. — Призрак, какого дьявола?! — Меня. С седьмого круга ада. Я забрал — я спас. Я натворил — я увлеку следы. Не хочу же я снова быть в четырёх стенах, хотя там и стен нет, — Гоголь поворачивается на пятках и, на редкость тихо и бесшумно оказывается рядом с Сигмой, прикладывая горячую ладонь ко лбу. То самое чувство тепла в груди не покидает двуколора, но скопление сгустка энергии в голове опустошает мозг и мысли. Нет, Гоголь не забрал его воспоминания. Забрал яд… — Проснулся. Странное, смутное ощущение, но глаза открыть казалось теперь не настолько невозможным действием. Но Сигма не хотел: он чувствовал… полагался лишь на физические чувства сквозь пелену мрака перед глазами. Он чувствовал энергию Гоголя: сам ещё не определил, конечно, как он это понял и почему так уверен. Но вся часть тела, находящаяся почти впритык к блондину пылала, покалывала. Словно его тело чувствует присутствие владельца этой странной энергии, что погружена в него. — Не вижу, что он проснулся, — подает голос альбинос, скрестив руки на груди и становясь рядом с Гоголем. Начинает щупать пульс, начинает трогать лицо. Он может заметить цепочку! Сигма влип. — Пусть ещё лежит.       Облегчение. — А ты, уважаемый, вприпрыжку отсюда на смену! — двуколор чуть ли не кожей чувствует этот презрительный взгляд Гоголя по его физиономии. Сначала колкие глаза сверлят его лоб, потом свободную руку. Была бы у него возможность — заглянул бы и во вторую, не гордый и не робкий. Таков Николай, проницательный… и как только таскать теперь эту штуку в ладони с собой?

***

«Осаму… Что это за имя? Похоже, я слышал его недавно.» Сигма равнодушно сверлил опустошенным взглядом пустой футляр для ручек на столе Шибусавы. Очнулся относительно недавно – раз силы к нему вернулись, моментально поднялся с кровати и принял обследовать комнату своими золотыми глазами. Парень метнул взгляд в сторону полураскрытой ладони на столе, вглядываясь в подвеску. В золотой оправе с незамысловатыми узорами, гравировка старая, явно не из текущего века. И не из прошлого. Посередине воткнут какой-то черный, как смоль, камень, напоминающий перламутровыми переливами от воздействия света обсидиан. Может, именно этот камень в подвеску и прицепили? Но Сигма конкретно ощущает неясную ему энергетику, исходящую из амулета. И чертова обязанность перед выбором истощает: либо он надевает эту побрякушку вопреки своим опасениям, либо кидает на съедение Кёфу, пусть питаются. Сигма даже не может объяснить как давно он начала осознавать что такое энергетика. По какому критерию он определяет, что это не слепое наваждение от переутомления, а именно… тлеющая энергия кристалла. Вроде, эта острота ощущений зародилась ещё тогда, когда он овладел способностью Фёдора. Точнее, Сигма и по сей день не понимает, какая именно была у брюнета способность, ведь «хорошо видеть и анализировать» — далеко не похоже на вездесущую магию, написанную в дешевых фэнтези. Хотя возможно и иерархия, и представления о «сюрреалистичных возможностях» несколько отличаются в загробном мире. Энергетика Гоголя была одной из самых неуловимых. Сигма сделал такие выводы ещё когда понял, что не смотря на то, что он с ним постоянно мечется, различить присутствие пепельного без осыпание песка у него не получается. А в последнее время частицы оседают на холодный снег слишком тихо. Становится даже как-то нелепо и неловко: вот работаешь с ним, постоянно болтаешь, а раньше он тебя и по городу возил просто так. А теперь выясняется, что ты даже почувствовать его не можешь, что, судя по всему, многие умели. Да и Сигма не так прост, он уже давно должен был освоиться с этакой магией и энергией. Только заставляет разочаровываться, что он попал сюда не в то время. Хотелось бы иметь хоть какую-то способность, как Фёдор и Гоголь, но двуколор пуст и чист как белый лист! Ничего в нём не сияет, ничего в нём даже не издает какие-либо трепыхания с намеком хоть на долю процента способности. Фёдор не имел возможности использовать свою способность в текущей эре, Сигма понял это и из парочки видений с неконкретными намеками, и самостоятельно. Достоевский, хоть двуколор и не так уж тесно с ним общался, абсолютно всегда выполнял только естественные человеку и призраку обязанности. Его обязанность как человека, отвечающего за культурную деятельность кладбища, была выполнима и реальна. Да и в сравнении с Гоголем абсолютно все призраки прошлой эры оставались пустыми. Один лишь Николай мельтешит по территории всего кладбища, раскидывается язвительными фразочками и ожогами, хоть отбавляй! Но после светящихся глаз… это воспоминание заставляет неловко поёжиться и заёрзать на дряхлом стуле от осязаемого мороза. Холодно здесь, скоро концентрироваться сильне хватит и Сигма замерзнет. Здание для человекоподобного, как никак, а не согрето ничуть. Заброшено, промерзло и теперь стоит только обычному смертному здесь оказаться — скажет, что в Антарктике теплее будет. Воспоминание о безумии Николая снова возвращает мысли к мертвой точке, с чего начались размышления. Кто такой Осаму? Сигма не помнит тембр голоса, которым было произнесено данное имя у него в голове. Да и может это обыкновенное наваждение, разве нет!? С чего он вообще взял, что он какой-то невъебенный приближенный к равновесию и законам небес, что имеет право полагаться, что какое-то легкое самовнушение отныне — послание, которое он обязательно должен понять? Хотя иногда о своей связи с чем-то более приближенным к небесам Сигма, конечно, задумывался… Но с законами ему явно не светит. У него Гоголь – напарник, это даже звучит смешно. Ждать ли ему Тацухико? В состоянии ли он выходить? Сигма не знает. Но ждать Шибусаву, что последние дни своей жизни в этой эре хочет провести максимально продуктивно бесполезно. Нет, альбинос не придёт раньше, чем к позднему вечеру, даже к ночи, это слишком очевидно. И почему Тацухико не спал вместе со всеми? Было ли это предрешено с самого начала? — Было. Сигма вздрогнул, заозиравшись по сторонам. Нет, комната абсолютно пуста, никого помимо него здесь нет. Это значит, что голоса в голове вернулись к нему? И когда ни были? Сколько времени прошло? Двуколор поджал губы и встал из-за стола, раскрыв цепочку перед собой. Расстегнул крепление и надо на шею, скрепив металлические задвижки на шейном позвоночнике. В голову ударила резкая боль, Сигма отшатнулся и упал обратно на стул. Ожерелье упало под рубашку, холодным металлом обжигая бледную кожу ключицы.  Нагревается. Камень, что напоминал ему обсидиан, черт возьми, он нагревается! В глазах появилась темнота, словно неизвестная ему энергия пробегается по всем венам и остаётся на затылке, заставляя голову тяжелеть. Но он ведь не может умереть здесь, прямо сейчас? Его чуть не убили сегодня, или вчера, его чуть не убили до того, как он не очутился в том бесконечном коридоре.  Через силу Сигма открыл глаза, всё плыло, сориентироваться было безумно трудно. Но спустя несколько минут картина восстановилась, а в голове появилась необъяснимая легкость и ясность, словно какая-то информация сама забилась в его голову, а какая — двуколор не знает. В голове резко стало пусто, вопросы теперь не казались такими безответными, какими казались раньше. — Твою мать… — процедил сквозь зубы парень, поднявшись со стула и отряхнув невидимую пыль. Словно этот амулет мог оставить её на нём, какой абсурд! Сигма подошел к шкафу и нацепил тёплую накидку на плечи, подхватил перчатки для стрельбы и взял в руки лук. Новый… новое оружие. Двуколор запомнил каждую извилину от своего прошлого лука и стрел, и пускай то, что стрелы будут меняться — было очевидным, оружие менять он не желал. Судя по всему, Гоголь уничтожил и лук… Но виноват ли Николай? Стоит его найти. И где же его стоит искать? Синие явно не рекомендуется возвращаться на ту поляну, где проходил недавний бой: наверняка яд — подобие человеческой радиации, скорее всего туда мог пойти только сам Гоголь, оставшись невредимым. Хотя невредимым ли? Уничтожает ли Гоголя его… безумие? Его неконтролируемость? Его яд? Дверь открылась. Неприятный скрип прошел по перепонкам, отчего Сигма скривился и обернулся к вошедшему. Вот так удача! — Тебе нужно восстановиться. Не идешь, — Гоголь поставил перед фактом, закрыв дверь каким-то резким движением. Волосы Сигмы свисли с плеч от порыва ветра. — Тацухико ещё не возвращался? И вот оно опять. Никакой заинтересованности в его состоянии, никакого беспокойства в голосе, в глазах. Гоголь, заметив пристальный взгляд Сигмы на его лице, отвернулся и подошел к столу, присев на стул и зашумев выдвижными ящиками. Двуколор повесил лук на место и аккуратно подошел чуть ближе, но Николай быстро поднял раскрытую ладонь перед ним. Они были на приличном расстоянии, но блондин продолжал интенсивно придавать выражению своего лица серьезность. — Снова будешь пытаться избавиться от меня? Хочешь поставить перед нами очередную стену? — Сигма разочарованно нахмурился и прищурил глаза, виновато опустив голову и поджав губы. Вот-вот и комок в горле вновь выберется горьким всхлипом, но двуколор лишь громко глотает свою обиду, вину и нежелание отдаляться одновременно. — Гоголь?… — Я понимаю, о чём ты, — фраза, противоположная его ответу в прошлый раз, словно яд срывается с его губ. Гоголь поднимает свои мертвые глаза на Сигму, выражение его лица вновь облегченное и непоседливое, словно двуколор не видел его таким… какой он есть? — И так будет лучше. Это правильное решение, Сигма. — Нет, Николай! Прошу тебя, не нужно этого делать, я сам в этом виноват! — Сигма повышает голос, но Гоголь вновь поднимает руку, заставляя уняться. Глаза заискрились предательскими бликами, отчего двуколору пришлось отвернуться к шкафу. — Ну пожалуйста… — Из двух зол я выбрал меньшее, Сигма, — Николай беззаботно улыбается, лицо его не выражает настоящей радости. Он вновь говорит это так, налегке, словно двуколор ничего не значит в его бесконечной жизни бессмертного, словно это для него — лишая крепежа событий, не приносящий боли. До скрежета на сердце это обидно, это безумно неправильно, Сигме хочется ударить его по лицу и трясти за плечи до тех пор, пока он не поймёт, что так нельзя поступать. — Мне не жаль. Это правильно. — Ты лжешь! — Сигма бесстыдно смахивает слёзы с щек, впритык подходя к Гоголю, игнорируя все его попытки отстраниться дальше. Он стоит перед ним, сверлит полными злобы глазами, и Николай всё также бесстрастен, пуст, безразличен. Улыбается глупо, фальшиво, и это раздражает всё больше! — Пожалуйста, пожалуйста… — Сигма, не нужно давить на жалость. Я слишком черств для такого как ты, — Гоголь горько усмехается и поднимается со стула, собираясь обойти двуколора, но тот удерживает его за рукав и заставляет взглянуть в его глаза. Боль. Двуколор чувствует её, осязает, пальцами соприкасаясь с кожей Николая, но лицо последнего остаётся таким же, каким и было. Таким же, каким запомнил его Сигма: Гоголь не был ранен. Только металлические блики к глазах заставляли отшатнуться в своей уверенность, у блондина определенно была своя тайна. Тайна, которой он не хочет делиться и которой добьется Сигма. Они стоят в полной тишине, Тацухико их не потревожит, не найдет времени заскочить к больному. Всё идёт на самотек, и Сигма это понимает. Он видит Гоголя неживым, никогда не знал его при жизни: в каком веке жил этот засранец? Желтые глаза резко наливаются какой-то скрываемой горечью, но это не слёзы, это вообще ни единой физической эмоции, это — ощущения. Ощущения, что Сигма осязает через прикосновения с Гоголем. — Прости меня, — шепотом произносит пепельный чуть ли не одними губами, не желая нарушать тишину. Двуколор прикусывает губу до боли и не отпускает, хочет слышать всё. — Я так виноват перед тобой, а сейчас хочу всё испортить целиком и полностью. Наверное, когда-то мне правильно сказали, что нести горе — это моя сущность и работа, — Гоголь расцветает в полуулыбке. Сигма молчит, верит ему, не знает что сказать, как ответить. Завалить вопросами? Сейчас диалоги ни к чему. Что же сделать? Николай оттолкнет. Точно, оттолкнет. Нет? — Заткнись, я не виню тебя, и ты не несёшь мне горе. Ты несёшь мне глыбы проблем с психическим здоровьем своими странностями, которыми ты со мной не делишься, вот и всё. Сигма глубоко вздыхает и медленно, с опаской и пристальным взглядом только в глаза, прижимает Гоголя к себе. И Николай, как и ожидалось, не отвечает, но чувствовать себя отвергнутым двуколор не торопится. Медленно опускает голову и утыкается чуть выше плеча, не зная, что ему сказать и добавить. Николай сдержанно обнимает в ответ, повторяя странные отрывки фраз шепотом: «прости меня», «пожалуйста», «это всё моя вина». Эти слова звучат ядовито больно, Сигма ещё никогда не слышал голос Гоголя настолько сломленным. Что сейчас будет? Блондин очнется от транса и оттолкнет его от себя? Скажет забыть? Так и будет. Он всё скажет забыть, была бы у него способность стирать память — пользовался бы ей безгранично. — Это всё моя вина. Это всё моя вина. Я мог быть осторожнее, я мог себя контролировать, я мог не идти на такие крайности при тебе, я мог разобраться с ней сам, я мог, я мог… — Сигма осторожно проводит ладонью по косе вверх, останавливаясь на затылке. Ноги Гоголя подкашиваются и теперь он горбится, цепляясь за рубашку двуколора как за спасательный круг. — Как я мог допустить это… — Это было неизбежно.  — Было… неизбежно? — Николай кладёт голову Сигме на плечо и щурится. Нет, он не плачет, это так странно. — Сигма, это слишком опасно. Я просто хочу разделить этот момент с тобой сейчас и больше никогда не соприкасаться с тобой. — Тогда я себя сам убью. Без твоей помощи, — двуколор хмурится и отводит взгляд в сторону, дабы не смущать Гоголя и себя напоминанием о чрезмерно близости обменом взглядами. — Мне не нужна такая безопасность, Николай. Мне нужно, чтобы ты мне доверял и рассказал обо всех своих скрывающихся, как айсберг, сюрпризах, что могут мне навредить. Неужели это настолько сложно? — Сложно. Это всё безумно сложно, я боюсь навредить тебе, когда это буду не я… — Гоголь вздыхает и всхлипывает. — Это буду я, но это буду другой я. То моё «я», что не дорожит ни кем и не беспокоится ни о каких жизнях. Это и есть моё истинное нутро, я монстр, Сигма… — «Монстр»? — двуколор изумленно поднимает брови и открывает рот, но его перебивают. — Нет, забудь… Забей. Нет, так нельзя. Легче… легче… — Просто взять и поставить между нами стену? Заставить нас обоих страдать? Гоголь, мы с тобой и без того ничтожно близки. Мы не дорожим друг другом, — Сигма ударил бы себя за эти слова. — Мы – напарники. Мы должны прикрывать спины друг друга и забыть о тех твоих приоритетах, что ты там себе понаставил. Если тебя беспокоит только работа, да будет так, я не буду тебя донимать. Просто мне нужна надежда на то, что ты скажешь мне хоть что-то, когда будешь готов. — Безумие… поглощает меня всё чаще в последнее время. Это связано с одной вещью и я могу изменить свое мнение в две секунды. Следующая наша встреча может пройти совершенно иначе, Сигма, это слишком опасно… — Гоголь сильнее сжимает ткань рубашки двуколора. Сигма аккуратно поглаживает его по голове и старается переварить сказанное. Он предостерегает его, дает информацию, что возможно он снова его отвергнет в следующие минуты. Не контролирует себя? Раздвоение личности? Двойное «я»? Что-то Сигме подсказывает, что дело совершенно в другом. Что-то другое, что-то непостижимое и больное… Что-то, куда пока что лезть рановато. — Я просто хочу сказать, что ты безумно дорог мне, хоть ты и мой «всего лишь напарник», — Гоголь поднимает голову. — И в следующую минуту я могу сказать что-то совершенно противоположное, и это будет тоже правдой. Потому что я не могу жить с осознанием того, что на моих плечах ещё один груз в виде тебя. Хотя не в тебе проблема… Николай отстраняется и его лицо остаётся все таким же безразличным. Он не плакал, просто скулил от внутри переживаемой боли. Как предсказуемо. Сигма старается не терять их контакт взглядами, пока Гоголь не одумается и не отвергнет.  — Я сделал то, что хотел, — его голос приобрел стальные оттенки, непоколебимое безразличие и равнодушие. Словно ничего не было – как он и сказал. — Давать волю эмоциям, это хорошо, и это неправильно с моей стороны. Гоголь вновь отошел к двери, теперь из разделяло расстояние целого помещения. Колкие глаза, ядовитые слова – всё это сводит с ума. И это один человек, что-то в нём кроется… нечеловеческое. Животное. — Тацухико скоро вернётся, передай ему, что я его искал. Я буду на патрулировании, пусть подождет у дерева в центре кладбища, — всё обыденное, всё по делу и коротко. Неужели это их конец? Неужели Гоголь считает это правильным?! Николай вздыхает и поджимает губы, виновато отворачиваясь и склоняя голову. — Будь осторожен, Сигма. Я приду за тобой, когда посчитаю нужным. Сам определю, в состоянии ли ты. С этими словами Николай растворился на песок, оставив после себя грязную чёрную пыль на полу, что тут же взмыла вверх и исчезла в воздухе. Сигма упал на колени и накрыл ладонями лицо. Яростно ударила по полу, после чего дряхлая скрипучая доска вдруг покрылась черными язвами и раскололась на пополам, оставив по середине трещины кромешную тьму. Двуколор опешил и попятился назад, к стене. Из подобия «ущелья» вылетел странный сгусток тени, тут же растворился в воздухе, а трещина начала растворяться, словно произошедшее только что осталось иллюзией. Сигма раскрыл кулак: на нём, как по венам, пристроились черная волоса, заменяющая сосуды. Она видна была под кожей, отчего парень взвизгнул и тут же прикусил губу, делая подвить излишний шум в помещении, что отражался раздражающим эхом. «Блять, это что?! — единственный вопрос в голове, на который ответа, естественно, не последовало. Впрочем, как и на все вопросы Сигмы в целом. — Это я сделал? Твою мать…»

***

Тацухико пришел ближе к ночи, разложив документы для старшину в отдельную стопку в уголке, сказав, что их передаст Гоголь. Имя блондина теперь с солью отражалось на языке, одновременно коля чем-то кислым и сладким одновременно. Да, такая же соль на свежую рану, что теперь, наверное, никогда не станет «несвежей». Он выглядел взволнованным, постоянно шагал из одной стороны комнаты в другую, регулярно выглядывал в окно и выходил из помещения. У Сигмы голова вскружилась от его безудержных метаний по комнате. Двуколор сверлил взглядом недавно расколотую им же напополам доску, что сейчас сверкала как новая, словно ничего этого не было. И Сигма чувствовал натягивающийся на шее амулет, обсидиан внутри которого продолжал греться и ерзать в унисон с бьющимся сердцем внутри. Сердцем, которого нет. Сердцем, которое сгинуло вместе с ним в могиле. Как же Сигма порой отказывает верить во всё это произошедшее, как же порой хочется знать, что всё это лишь сон. — Сигма… ты придёшь завтра? — красноглазый со скорбью и смирением на лице подошел к постели пациента, грустно улыбнувшись.  — Куда? — двуколор насторожился и нахмурился. Приподнялся на локтях на матрасе, заскрипя и хрустнув позвоночником. — Завтра, на церемонию усыпления. Это не грандиозное событие, там будут пару-тройку жителей кладбища… Которые должны быть свидетелями и специалистами. Старшина, и… — Сигма дальше не слушал. Не желал. В голове застыла фраза, сказанная человеком из коридора, опасения и видения, и он лишь процедил в ответ: — Да, конечно. Я приду. Завтра он встретится со старшиной…