Невидимости

— Странные они, люди.  Странно слышать это от призрака, который раньше тоже таковым являлся. Хотя Сигма и не уверен, ведь в личности особо не осведомлен, а холодный тон знакомым кажется только смутно. В кромешной тьме видения пребывать любили очень часто: двуколору пришлось, пересиливая себя, как никак смириться с тем фактом, что он не может целенаправленно узнать личность кого-то из видений. — Люди пребывают в агонии, постоянно мечутся из стороны в сторону, держась за живое как могут. Но не легче держаться за мертвое? — наверное, будь это сказано кем-то Сигме знакомым, послышалась бы усмешка, зловещая, и тёплая улыбка, что никак не соответствует с образом. Был бы оскал. Но голос во тьме даже не повышается ни на полтона, дыхание ничуть не изменяет своей позиции. — Никогда не понимал людей. — А ты как думаешь, кому легче пришлось: такому сладостному предмету обожания как ты, или людям, что терпят катастрофы в своем мире ежедневно? Каждый день умирают, а ты даже не знаком со смертью, — слышится звонкий смех, разливающийся эхом по помещению из тьмы. И вдруг раздается отчетливый звук звона меча. — Ох, как же ты жесток. Даже убить меня не можешь! — Я не делаю это только согласно правилам и уважению к тебе. Хотя уважению место давно уступило лицемерие, что в тебе кроется толстым слоем, как пыль, — теперь насмешка слышится в прошлом холодном голосе. Такая же колкая и пустая, удивленный вздох срывается с собеседника. — Наверное, я бы мог всё изменить. — Что именно? — Не убивать себя. — Себя или меня? Хахах! Ты безумно забавный в подобные моменты! — незнакомый голос заткнулся, похоже, словив хлопок звонкой оплеухи. 

***

Давно не спал. Давно не ел, давно не чувствовал себя живым. Да и не чувствовал себя живым никогда. Крови у него нет, заместо него пульсирует агония ненависти вражды и несправедливости. «Только я могу говорить вам о справедливости! Только я могу повелевать здесь тем, что мне принадлежит! Я – и есть тот, в ком вы нуждаетесь! Прекратите!» Такие высказывания затыкаются подобно цензуре. Кого-то в далекие времена за излишние высказывания в сторону правительства ссылали, кого-то вешали, ну, а его… его отвергли. Низвергнуть никто его не может, это просто невозможно! Убить тоже его невозможно: это не по силам даже ему самому. Именно поэтому «он» ещё живет, точнее, он мертвец и продолжает заблудшей душой и субстанцией темного сгустка боли метаться по землям этого гнилого места. Волосы ниспадали с плеч. Кровавые струйки затягивались под рубашку, застывали в кровавой сетке, прерывая попытку вдохнуть полным воздухом. Полным глотком, что мог утешить боль.  «Вам никогда не победить меня! Вы не запрете меня! Вы не можете! Я могу быть мудрым! Не нужно меня ограничивать! Я не опасен! Я не опасен!!!» Холодная ладонь коснулась его плеча, слегка надавив и заставив пасть на колени перед фальшивым правителем, перед ненастоящим божеством и покровителем. Это позор, такое унижение!  — Я не буду сохранять снисходительность, чтобы демонстрировать свою мудрость таким унижением. — Мне не нужна снисходительность пешки. Ехидная ухмылка, ядовитый смешок. Сказанное божественным сгустком настолько противно на вкус, что хочется произнести его же слова повторно, чтобы выплюнуть их из головы.  — Да кто ты такой?! Кем ты себя возомнил? Я… — Ты ещё юн и глуп. Тебе никогда не стать тем, кем ты должен. Потому что ты не сможешь превзойти «его» в своих никчемных победах. — Больно! Прекрати! Мне больно! — Нет. — Мне больно!!! Гоголь очнулся, как только покачивающиеся ели брызнули на его плечи тяжелый снег. Стряхнув его руками, парень звонко цокнул и даже не обернулся в сторону шедшего. Ладони вспотели и окрасились в серебристый оттенок, но стоило ему прикоснуться к свежей «крови», как она растиралась на мелкие крошки чёрного пепла.  — Идем, Темный Воин, — сказал нехотя бог за его спиной, сокрушив фразой поваленное Гоголем дерево. Пепельный нахмурился и сжал губы, секунду погодя его выражение вновь приняло бесстрастный вид. — Кажется, ты прекратил расчищать путь. — Ты способен и самостоятельно повалить эти деревья. К чему их срубать: чтобы на пути не валялись? — Николай вздохнул и взмахом ладони сжег толику деревьев впереди их пути. Растения раскрошились в пепел, прожигая мелкие углубления в сугробах неподалеку. — Власть меняет людей. — Искажает, сказал бы, Темный Воин. — Это не я, — парень поднял одну бровь в знак презрения, прошагав по обожженной земле под деревьями, скрестив руки за спиной. — Ты же издеваешься надо мной. — Помоему я соблюдаю субординацию здесь в одиночестве, — усмехнулся мужчина, повторив жест Гоголя. — Не заслужил. «И меня никогда не волновало ничего из всего груза на моих плечах. То, что я могу быть дорог кому-то – лишь сказки. Меня это не волнует. Мне плевать.»

***

Сигма стоял в полном смятении неподалеку от хижины Тацухико. Стоял под заснеженным деревом, метая искры волнения у себя в сознании. Через считанные минуты произойдет необратимое: его друг уснет на сотню лет. А что если Сигма не дождется его возвращения? Что если Кёфу быстрее поглотят его? Шибусава оставался невозмутим, и, на удивление, даже с толикой удовольствия прощался со всеми окрестностями, обещая сделать сравнение по пробуждению. Он и на секунду не позволял себе сказать и фразы о том, что, может быть, это последняя их с Сигмой встреча. С Гоголем ничего не будет. Они оба понимали это. Николай резко очутился пеплом на приличном расстоянии от Сигма, скрестив руки на груди и оперевшись на ствол дерева, под которым стоял двуколор. На голову упали тяжелые комки снега с ветки, парень фыркнул: — Не мог бы ты немного менее импульсивно качать дерево? — сероглазый нахмурился и попытался поймать взглядом Гоголя, чью ауру он ощущал: но тот оказался за его спиной, а точнее, на противоположном стороне дерева. — Не мог бы. А что, боишься заболеть? — ядовито поинтересовался Николай с привычной ему издевательской насмешкой в голосе. Сигма готов его придушить здесь и сейчас. Двуколор обходит дерево, вставая с Гоголем на небольшом расстоянии. Взгляд того полон беззаботности и озорства, словно произошедшее в хижине Тацухико мало того, что никак не смутило его: так ещё и придало смелости вновь нацепить на себя маску шута!  Сигма уж было собирался вставить слово в знак негодования, но вдруг холодная рука опустилась на его плечо. Взгляд Гоголя моментально сменился острым и не означающим ничего хорошего. Двуколор медленно повернул голову, и… 

вопросительно изогнул бровь?

— Гончаров? — спросил Сигма, действительно наблюдая перед собой самодовольное лицо Ивана, приукрашенное слабой улыбкой. Или неприятной ухмылкой. Двуколор не мог описать свои впечатления от увиденного: светловолосый не являлся представителем какой-либо важной структуры обязанностей вне кладбище. Да и после смерти Достоевского, благополучно позабытого преданным Иваном, но стал достаточно бесполезен и невзрачен. — Что ты здесь делаешь? — Пришел наблюдать за церемонией усыпления, конечно же, — спокойно откликнулся Гончаров, метнув непроницаемый взгляд на недовольную физиономию Гоголя за спиной Сигмы. Это, наверное, странно… Но двуколор буквально чувствовал, как раздражение и негодование Николая скапливалось сгустком темной энергии где-то в жилке. И тут Сигма окончательно выпал из жизни, как только Иван невзначай опустил руку и задел пальцем амулет под грубой тканью рубашки. Тут же этот сгусток растворился где-то внутри тела, расползаясь непривычным теплом и приливом новообретенных ощущений тьмы. Но как это… — Старшина скоро подойдет, — спокойно подал голос Гоголь где-то за спиной. Его раздражение заметно поубавилось, но только теперь его спокойствие и бесстрастность создавали горячку внутри тела. Темная энергия почему-то пропиталась мощью намного сильнее, как только блондин поубавил свой пыл, а не продемонстрировал. Отчего это зависит? — Это прекрасно, — Иван хихикнул и исчез из поля зрения. Сигма ещё долго щурился, стараясь сконцентрировать внимание на каком-нибудь невзрачном белом сугробе и сложить мысли в единую кучу. Но тьма, что расползлась по его венам, душе и порезалась по мозгам, буквально разложила весь пазл на ещё более мелкие осколки. Гоголь в полном молчании встал поодаль с плечом Сигма, учтиво кивнув и метнув не менее острый взгляд в его сторону. Но что-то промелькнуло в этих глазах: смятение? Неуверенность? Тьфу, ну это уж точно не про хладнокровного эгоиста Николая, что тебя на колени поставит ради забавы. — Не мешай мне, — резко выпалил он понизившимся голосом, тут же резко толкнувшись вперед. Чёрные рукава безмятежно развеялись по образовавшемуся от движения ветру. — Козырь в рукаве у меня.  Сигма вопросительно приподнял брови, на что Гоголь теперь обратил к нему… черт, ну только не это! Только не этот взгляд! Белые радужки, освещенные небольшой окружностью свечения, смотрели на него то ли с презрением, то ли с равнодушием, а быть может и вообще видели в нём свою наживу! Николай отвернулся в полном молчании. Сигма пристально сверлил недоверчивым взглядом его спину, но тот даже не поёжился. Это удивительная способность быстро отстранять от себя людей или ему реально вообще нет дела до такого осторожного наблюдения? За спиной Сигмы шелохнулись одежды. Он невольно нахмурился, поняв, что наблюдение за высокомерным Гоголем закончилось. Пригладив складку между бровей он оборачивается и вздрагивает.  Светлый мужчина, более напоминающий какую-то статую. Все его одежды и кожа сливались с одним необъяснимо бежевым цветом, словно это пустая раскраска, которую закрасили одним цветом. Одна только серьга в ухе была какой-то странного цвета: темного, этот камень даже переливался перламутром и напомнил Сигме об амулете на шее… Значки у мужчины были, но светлые, еле заметные в принципе. Он весь так и сиял божественным свечением. 

Старшина.

Двуколор потерял дар речи на несколько секунд, на Старшину то ничуть не смутило и он в полном молчании прошел мимо. Встав рядом с Гоголем он не малозначительно кивнул, на что Николай, на удивление, не отшутился: его лицо полным светом не выражало ничего, а в глубине глаз бурлило презрение. — Господин Старшина! — с улыбкой на выдохе произнес Иван, глубоко поклонившись и выпрямившись. — Рады вас видеть. Только вот кого подразумевал Гончаров под словам «рады» не понять: лицо Сигмы от оцепенения было бледнее чистого листа бумаги, а выражение Николая приняло уж слишком глубокий дурной оборот презрения. Словно Гоголь смотрел на какую-то букашку, а не предводителя этого кладбища. Тацухико с отстраненным выражением лица встает на пороге собственной хижины. Внимание Сигмы в мгновение ока фокусируется лишь на нём, он отходит от трёх странных материй под деревом и спешит к нему.  Альбинос, только завидев двуколора, улыбается мягкой улыбкой и глубоко вздыхает. Не описать, наверняка, эмоции человека, или не совсем человека, который понимает, что возможно большинство своих знакомых он больше не увидит. Или, тем хуже, забудет их. — Сигма, — Тацухико крепко хватает ладони Сигмы в свои, его улыбка дергается в неистовой печали. Парень так и не знает как реагировать на подобное: Шибусава всё это время был… заботливым, как родитель. Учтивым, как брат или друг. И теперь он видит, как столь прекрасная фигура рассыпается на части от боли. — Ты пришел. — Конечно, я пришел, — по-детски возмущается Сигма со слабой улыбкой, вновь принимая серьезный и озадаченный вид. В его глаза так и сверкают молнии беспокойства и тревоги. — Мы сможем увидеться? Надолго ли это? Как проходит церемония? — Старшина проводит церемонию в одиночестве. Меня запрут в хижине, заклинание усыпления подействует и через неделю меня можно будет навещать, — Тацухико ежится от порыва ветра, продолжая: — Но… Старшина никогда не тревожился о делах своих детей. Сигма на секунду застывает: он, конечно, это заметил, но в контексте Шибусавы и с нынешней ситуацией эта фраза заставляет его на секунду почувствовать исступление.  — Старшина… не будет контролировать, просплю ли я дольше, чем положено. Если я проснусь раньше — он это заметит. Но если я проснусь позже… — выражения лица Тацухико на секунду скривляется от тревоги и боли. — Он не заметит. Я бы хотел попросить тебя кое о чем. — Что угодно! — восклицает Сигма, с опаской кидая взгляд на стоящего позади Старшину. В его руках оказывается вырванный из блокнота листок. — Через сотню лет… — Тацухико не добавляет «если ты выживешь». Это прозвучало бы слишком отвратительно, осознание бы наконец потеряло слепую надежду. — Если я не проснусь, ты сможешь произнести это заклинание и разбудить меня. Пожалуйста, Сигма, — альбинос быстро прячет скомканный листок бумаги двуколору в рукав. — Разбуди меня, если что-то пойдёт не так. Обещай мне. — Обещаю! — машинально отвечает Сигма, ни на секунду не сомневаясь, что он обязательно исполнит данное обещание. Проживет ли он сотню лет? Разбудит? Конечно, он разбудит!  Старшина оказывается рядом с ними. Он пристально наблюдает за двуколором, что поспешно удаляется на приличное расстояние. Гоголь встает рядом, плечом к плечу, а глаза его недобро поблескивают. Что-то сейчас случится?

И что-то случилось. 

Стоило целебному траве достаться из мешочка, как сзади Старшина послышался звон меча, а следом ржавый, но наточенный клинок полетел в его спину. Гоголь мгновенно отбежал от Сигмы и отбил удар, скрестив руки за спиной и выпрямившись.  Следом послышался звон второго меча, Николай растворился на мелкие частицы.  «Нашел время! — возмутился про себя двуколор, внимательным взглядом очерчивая всех присутствующих. Никто не выглядел подозрительно, все как один побледнели от происходящего.» Нападение на Старшину наверняка считало чем-то более чем недопустимым. Виновного несомненно ждала смерть: поэтому все сохраняли искаженные ужасом лица.  Сигма бросил взгляд на Гончарова, и мгновенно побледнел пуще прежнего вместе с остальными.  Иван выглядел довольным. Между средним и указательным пальцем правой руки покоилась карта темного цвета, словно из самодельной колоды. На ней можно было разглядеть силуэт двух скрещенных мечей белого цвета.  Самодовольная и гордая ухмылка украсила его вечно бесстрастное и благожелательное лицо. Вся дружелюбность и доверие резко взмыли вверх, Сигма покрылся испариной, напряженно сведя брови к переносице и смотря в сторону Гончарова. Тот уловил его взгляд. Теперь эти глаза с читаемой насмешкой смотри прямо в лицо двуколора, не скрывая, отвечая нахальным и настойчивым взглядом. И тут Сигма уловил, нет, услышал ход его мыслей!

«Неплохо, Сигма.»

Неплохо?! Да о чем он вообще может говорить, это он напал на Старшину? Но как такое возможно?  Неожиданно карта в руке Гончарова крутанулась, совершая неизвестный никому пас: второй меч настиг локоть Старшины, на что тот лишь обернулся. Он не издал оглушительного рева от боли, он даже не изменился в лице: что вообще здесь происходит? Взгляды Гончарова и Сигмы вновь скрестились. Иван улыбнулся дружелюбно, открыто, покачавшись от ветра из стороны в сторону. Кажется, что ключицы двуколора начали гореть; и они правда чуть было не горели — амулет решил снова начать раскаляться! Сигма поспешно юркнул за дерево и постарался снять проклятую цепь, но неожиданно теперь меч направился в его сторону. Двуколор оцепенел и увернулся, пожалев, что не захватил с собой оружие даже на столь безобидную на первый взгляд церемонию.  Но вторая атака прерывается лишь двумя пальцами левой руки. Гоголь как ни в чем не бывало выворачивает клинок без хозяина, щелкает его по лезвию, на что оружие бессильно опадает на пол, потеряв душу. Последнее лезвие, краем глаза которое заметил Сигма, остановилось как только Николай метнул на него острый взгляд, после чего тот опал на землю. Двуколор тяжело дышал, не в силах прокомментировать эту ситуацию. Гоголь только что спас его, но раз уж эти клинки столь смиренно слушаются его, значит… эти артефакты принадлежат ему? Но неужели он хотел убить Старшину? Нет, что-то нечисто: откуда в руках у Ивана тогда эта карта? Сигма повернул голову к Гончарову, а что тот смотрел на всю сложившуюся ситуацию с нескрываемой насмешкой. Скрестив руки на груди голубоглазый обратил свой взор точно в глаза двуколора вновь: между ними возникла искра недопонимания и лицемерия. Они не были равными друг другу в этой ситуации, как вдруг Сигма заметил, что карты в руках Гончарова уже нет.  Темный артефакт оказался в руках Гоголя. Двуколор вздрогнул и отпрянул, только заметив это. Николай же в пол-оборота повернулся к Гончарову, начав с ним ту же самую битву взглядами, но теперь никто никому не уступал: взгляд Николая — холодный и пустой, взгляд Ивана — горячий и возвышенный. Но Гончаров проиграл, ухмылка постепенно начала слезать с его лица и казаться натянутой. Больше он не разделял удовольствия от сего нападения. Старшина же аккуратно отряхнул порванный в районе локтя рукав, невзирая на капли крови, повернулся к Гоголю и цокнул. — Кажется, покушения на мою жизнь никогда не будут прекращены? — спросил тот, явно недовольный поведением Николая. Но Гончаров… разве он не заметил? — Темный Призрак, ты меня разочаровываешь. Сигма сделал шаг вперед, стараясь связать в голове узлы из реплик, что можно сказать в защиту Гоголя. Ведь по факту артефакт мечей изначально располагался в руках Гончарова, разве нет? Неужели нельзя хоть раз поверить изгнаннику, ведь он по факту не виноват? Но не стоило ему сделать и полшага, как вдруг сквозь зубы прорычал Николай: «стой на месте». Его тон был явно недовольным от действий Сигмы, и двуколор уж было плевать хотел на его предостережения, как вдруг почувствовал, словно все тело не двигается. После слабо поднял руку: значит, никакого заклятия. Просто тон Гоголя приводит в оцепенение. — Прошу прощения, Старшина. Это моя вина, я не смог контролировать свои собственные артефакты, — Гоголь хитро улыбнулся и отошел от Сигмы на несколько шагов. — Кажется, кто-то не проследил затем, чтобы я не выкрал своё по праву обратно.  — После церемонии… мы побеседуем по этому поводу, — Старшина отворачивается и обнаруживает, что место, где стоял Тацухико пустеет. — Если это какая-то шутка, то она неимоверно глупа.    Сигму в стороне резко схватила за запястье рука, потащив в кусты. Двуколор хотел было вскрикнуть, но узнав знакомую ладонь, что закрыла его рот, решил промолчал и лишь пискнул от неожиданности.  Альбинос вздохнул, встряхнул головой и встревоженно метнул взгляд в озадаченного Старшину из-за кустов. Шибусава присел на корточки, потянув вслед за собой Сигму, обреченно улыбнувшись. В грудь Сигмы уперлось что-то прохладное и тяжелое, и, хвала небесам, это металлическое нечто не соприкоснулось с амулетом, издавая неприятное «звяк». Воссоздалось бы довольно много ненужных вопросов. — Забери его, — отчаянно шепчет Тацухико. В грудь Сигме упирается рукоять его меча, холодная и исписанная незамысловатыми узорами. — Это всё, что у меня осталось от способности. Забери, забери его, Сигма, пожалуйста, быстрее, быстрее… — Если я выйду оттуда с тобой, нас мало того, что заметят, так ещё и увидят твой меч при мне! Я пришел без оружия! — шикнул двуколор, также встревоженно метнув взгляд на Старшину, что медленными и тяжелыми шагами обхаживает территорию дворика у хижины. — Тацухико, что ты собрался сделать…? Меч с еле слышным звяканьем отправился в ножны и повесился на поясницу Сигмы. Тацухико принялся наматывать узлы на ножных собственного оружия, обвивая вокруг железного изделия красную ленту. Двуколор нахмурился и вздохнул. — Тацу, я ведь… Его заметят. Я даже не знал, что ты управляешь мечом, хаха, — Сигма нервно усмехнулся, заметив, как голова Старшины повернулась в их сторону. Учитывая, что зрачки его почти не видны, а голова, волосы и одежды одного цвета это вызвало волну мерзких мурашек по коже. — Твою мать, твою мать… — забормотал двуколор одними губами. — Он заметил, кажется, он нас заметил, он идёт сюда!.. Из глубины леса вдруг послышалось осыпание песка, а через пару секунд перед глазами Сигмы и Тацухико встало два темным сапога. Гоголь изогнул бровь и сверкнул неприветливым взглядом, но для двуколор по необъяснимой причине появления Николая стало не более, чем счастьем и надеждой на выход из столь странной ситуации. — Гоголь! — шепотом воскликнул Сигма, напрочь забыв о том, что рядом сидит ошарашенный его появлением Тацухико, который имени его, в теории, не знает. Николай, похоже, заметив оплошность парня, приглушенно цокает языком и направляет непроницаемый взгляд на Шибусаву. Тот сжимает губы в тонкую линию, взмолившись: — Темный Призрак, пожалуйста, прошу… это необходимо… Пожалуйста! Это мой единственный шанс, пожалуйста, убери Сигму, я не хочу, чтобы моё оружие придали огню на этот раз… Давай же, прошу, прошу… Неясные и отстраненные бормотания Шибусавы на удивление Гоголь воспринимает моментально. Он поднимает Сигму за шиворот, всё ещё яростно демонстрируя то, насколько он к нему равнодушен, после кивает и, наконец, выражение его лица смягчается, а после и вовсе отдает отголосками боли. Двуколор не успевает задать вопроса, его язык вдруг немеет, губы тоже, абсолютно всё тело немеет, а после вспыхивает, как от пожара. Он в пространстве пепла. Он в том пространстве, благодаря которому блондин телепортируется. Сигма невольно открывает глаза, те тут же намокают от жара и недостатка воздуха, его моментально охватывает пульсирующая головная боль. А после он приземляется на землю где-то поодаль от кладбища. После разгоряченного пространства зимняя погода и мороз создают нужный контраст: Сигму в момент охватывает озноб, судорожно он выдыхает клубы горячего пара, а после аккуратно обнимает себя за плечи в попытке свыкнуться и проконтролировать энергию в теле, чтобы не чувствовать холода.  Меч. Обыкновенный меч, повязанная красная ленточка на нём. Он весь сияет от энергии, что на удивление знакома Сигме: но парень уверен, что силы Тацухико он никогда не чувствовал. Любой призрак, кроме Гоголя, на кладбище был абсолютно пустым сосудом, Сигма же преисполнился в способности Федора. И то он так и не разгадал загадку истинной силы, а в сравнении со способным Гоголем Достоевский выглядит очень даже жалко. Вдруг амулет на шее Сигмы цепочкой обвязывается сильно-сильно, оставляя красные следы. Двуколор рефлекторно хватает его так, что перламутровый обсидиановый камень утыкается ему в прохладную ладонь. Обычно это бы утихомирило его, чисто теоретически, но сегодня артефакт совсем не идёт на уступки: он раскаляется до невозможного, отчего Сигма отдергивает ладонь. А после замечает, что на рукояти меча Тацухико также пылает подобный камень. Парень хмурится, прикасаясь к рукояти, как вдруг амулет издает духовный взрыв энергии. Сигма тихо и надрывно стонет от боли, согнувшись пополам и хватаясь руками за сердце. Больно, это очень больно. Необъяснимо, но и неисчислимо больно, эта боль пронизывает тело тысячью ударов ножа. Двуколор еле как прищуривает глаза, полные слез от настигает его боли, как вдруг видит небольшую кривую подпись на ножнах меча.

«Осаму».

Сигма не выдерживает, и пустующую местность накрывает яростный вскрик: — Опять ты!  Двуколор теряет сознание, упав грудью на холодный меч. Амулет, наконец, раскалившись и наигравшись вдоволь, удовлетворенно снижает свою температуру, пока потяжелевшая голова Сигма падает на наконечник рукояти меча, ударяясь виском. Снег вокруг почернел на мгновение.

***