Невидимости

Тлеющие деревья, искаженные формы сожженных кустарников. Яркие языки пламени – крики, раздающиеся в унисон с каждым новым потрескиванием огня. Сигма смотрел, не мог отвести взгляда, смотрел без перерыва на тлеющий лес. Знакомый лес. Лес, в котором находилось кладбище. Внутри спонтанно играли всевозможные чувства: смятения, боль, осознание. Он потерял сознание, это обыкновенное видение, но оно было настолько… осязаемо? Реально?  Горячие языки касались его плеч: Сигма никогда не свыкнется с тем фактом, что он больше не может… бояться боли. Он безумно, безумно боится, опустошен: но не может пошевелился. Не может заставить себя зажмуриться, закрыть глаза; он смотрит на бедствие, слегка приоткрыв рот от удивления, смятения.  Пожар. Но… это странный пожар. Ощущение, словно он черный, словно он не существующий. Словно он… есть, но в то же время его нет. И в настоящем, и в загробном мире, Сигма однозначно чувствует его присутствие всеми частями тела.  У его лица остановилась пара черных сапог. Подняв взгляд, двуколор снова потерял всякую возможность думать, всякую возможность понимать. Перед ним стоял Гоголь, без сомнений, именно он. От его левого виска шла пепельная тонкая коса, что растворялась на затылке, вслед за взлохмаченным небрежным низким хвостом. Глаза его не горели: они были тусклыми, чисто белыми, лишь слабые чёрные точки-зрачки позволяли убедиться в том, что призрак перед ним зрячий. Гоголь смотрел на него. Протянул руку с неизменно бесстрастным выражением лица, на секунду замешкавшись и оглядевшись по сторонам. Языки пламени тронули его словно частично, словно только из одной «половины»… Сигма незамедлительно ухватился за горячую руку, ощутив, как закололи кончики пальцев. Николай на то лишь вздохнул и прикрыл глаза, потянув весь вес двуколора на себя и подняв того на ноги. Парень уткнулся в опаленное языками пламени плечо. Здесь было безумно жарко, здесь нельзя было вдохнуть достаточно, глотнуть воздуха. Ткань рубашки Гоголя на мгновение показалась ему самым надежным местом во всех мирах: забвении, небытие, коридоре, загробном мире, настоящем мире… И Сигма мгновенно отшатнулся от него, отстраненно глядя на столь спокойную фигуру. Пожар, черт возьми, тут нечем дышать, но он… так спокоен? Рассматривает сгорающий дотла лес и кладбище незаинтересованным взглядом, словно… это его рук дело? — Гоголь? — понизив голос спросил двуколор, захлебнувшись от возобновившегося недостатка воздуха и закашлявшись. Николай дернулся от такого обращения к нему, но, поразмыслив с секунду, оказался подле Сигмы и вновь уткнул его лицо себе в плечо. — Не стоит обращаться ко мне так… в подобных случаях, — незнакомым двуколору тоном ответил пепельный, также понизив голос, дабы не напрягать Сигму. — В данном случае, «Гоголь» – это не я. — Ты!.. — парень сжал кулаки на ткани темной рубашки в районе плеч, всхлипнув. — Ты понимаешь о чем я! Видишь меня! Знаешь, что ты бываешь «другой»! Неужели ты… Гоголь? Ты Гоголь извне видения? Как ты смог пробраться в моё сознание?!  Николай затих на некоторое время, процедив сквозь пальцы взъерошенные пряди Сигмы. После холодно хмыкнул и бесцветно усмехнулся, похлопав его по макушке. — Понятия не имею, о чем ты говоришь. Я не разделяю воспоминания с другими «Гоголями», — Гоголь аккуратно приобнял двуколора за талию, поведя рядом с собой по опаленной тропе.  — Что ты такое говоришь? Как ты тогда узнал меня? — чуть ли не закричал Сигма, стараясь держать равновесие и не навалиться на Николая всем телом. Тот лишь взглянул на него неизменившимся острым взглядом, закатив глаза. — Ты разделяешь со мной воспоминания. Я вижу тебя уже во второй раз, естественно, я узнаю тебя, — Гоголь щелкнул пальцами, отчего сзади что-то вспыхнуло, и ближайшее от них дерево воспламенилось темной дымкой, после перетекая в ярко-рыжие языки пламени. — Что ты делаешь?! — Сигма отскочил, отпрянув от пепельного, но после чуть не свалился на землю, если бы разгоряченные отравленные руки не подхватили его и не уставили рядом с собой вновь. — Тогда как ты понимаешь, что тебя «несколько»?! — Потому что раньше я был чем-то целостным? — странным тоном то ли спросил, то ли проконстатировал Николай, взглянув на Сигму с осуждением. — Не рыпайся, чёрт тебя подери. Ты едва на ногах держишься.  — Ты… ты… Ты! Что ты делаешь?! Чёрт меня подери?! А что за чертовщину ты творишь? — двуколор не глядя ткнул пальцем в опаленное секундами ранее дерево. — Это твоих рук дело! Гоголь удрученно и глубоко вздохнул, прикрыв веки. На секунду блики в глазах его заиграли, а белоснежное свечение проездилось сквозь закрытые глаза. Но как только взор Николая обратился к Сигме, тот вновь смотрел на него неизменно отстраненно. — Да, это моих рук дело, — спокойно подтвердил пепельный, приподняв запястье на уровне плеч и слегка приподняв бровь в знак непонимания. — И? — Что это значит? — возразил Сигма, повысив тон настолько, насколько то было возможно. — Ты буквально спалил лес, судя по всему, наше кладбище, и до сих пор не считаешь, что поступаешь неправильно?!  — Смысл этому гнилому месту в принципе существовать? Лично я не вижу никаких неправильных действий с моей стороны, — Гоголь отвернулся. — А вот ты всё брюзжишь и нервируешь меня. Не знаю, откуда ты такой смелый нарисовался, но моё терпение далеко не вечно.   — Откуда я нарисовался?!  — Мы встречались с тобой в воспоминаниях, — Гоголь вдруг шикнул и остановился, окинув взглядом сгорающий лес. Вдруг на его лице заиграла сложная гамма эмоций, по итогу перешедшая в непереносимую боль, после чего тот поджал губы и накрыл ладонями лицо. Раздвинув пальцы он взглянул на Сигму светлым глазом. — Тогда, в забвении. Теперь сегодня… — Погоди… ты разве имеешь разум? Ты разве не обыкновенное видение? — Сигма громко сглотнул и зрачки его сузились от напряжения. Плечи его задрожали, но Гоголь неизменно тихо ответил: — Я – осколок воспоминаний, что был отправлен в забвение ради общего блага. Я – частица, и я… — Николай вдруг издал странный звук, больше схожий с полувсхлипом-полуиканием. — Устал быть сильным, в точности как когда-то.  — Что ты имеешь ввиду? — отчаянно снизил давление Сигма, взглянув обеспокоенно. Положил руку на плечо Гоголя, на что тот неожиданное вздрогнул и шумно втянул воздух носом.  — Как частица, я переживаю подобное, — Николай отстранил ладонь от лица и указал на окружающую из картину. — Каждую секунду своего существования. Некогда это были мои воспоминания, но я был отправлен в забвение… и был заперт за счет одного человека. Но теперь…  Гоголь вдруг побледнел и замотал головой, схватив Сигму за руку и переплетя с ним пальцы. — Теперь я воскрес, и я каждый день переживаю это! — вдруг закричал парень, взглянув на двуколора блестящими потемневшими глазами. Сероглазый потерял всякую способность дышать и говорить. — Я воскрес, кто-то высвободил меня… И теперь ты! Как ты оказался в моих воспоминаниях?! Второй раз? Ты не мог попасть под удар забвения во второй раз… — Я не понимаю… — тихо пропищал Сигма, стараясь отдернуть руку. Та постепенно накалялась благодаря наверстывающей температуру ладони Гоголя, что отступать явно не собирался.  — Когда-то я существовал так. После забвения я должен был обрести покой, а вскоре исчезнуть. Но, я же, черт возьми, не мог знать!.. — Николай вновь помотал головой, зажмуривались и пробормотал что-то нечленораздельное. — Не мог знать, что меня вернут к жизни! К жизни, воспоминания в которой остались только с того момента… — Да с какого момента?! Хватит говорить загадками! — возмутился Сигма, интенсивно постаравшись отдернуть руку. Слишком горячо, горячо, горячо! — Отпусти меня! — С момента… — Гоголь запнулся, сильнее сжав двуколора мертвой хваткой и взглянув на него светящимися белым сиянием глазами. — Как я выбрался оттуда! — Откуда?! — Из забвения!  Повисла тишина. Сигма захлопал ресницами, стараясь переварить информацию, Гоголь же смотрел на него все более сурово и неконтролируемо. Языки пламени в округе возгорались с каждой новой пульсацией его зрачков, его сердца.  — Всю жизнь мной руководила лишь жажда мести! Я был отправлен туда не по праву, я лишь знал… я лишь узнал, кто я такой! — закричал Николай настолько пронзительно, что в висках у Сигмы застучало. — Разве я был виноват, что Старшина сам был таким эгоистом?! Разве он должен был стал тем, кем он является сейчас? Кто выпустил эту тварь… кто выпустил из забвения Дазая?! Как он выбрался?! Кто ты такой, как ты вообще здесь оказался, как ты связан со мной? Почему как только ты появился в забвении, я потерял всякий контроль над своими способностями в воспоминаниях?! Гоголь тряс его за плечи, как вдруг между ними возникла внезапная светлая отраженного блестящего удара. Сигма моментально отпрянул, взглянув на своеобразного «спасителя» в данной ситуации, в душе истерически хихикая от абсурда, но после всё внезапно настигнувшее его возбуждения веселья в столь странной ситуации пропало. Человек с белыми волосами, взъерошенные волосы которого развевались под сильным порывом ветра, смотрел на них холодным взглядом, сжав рукоять клинка и недобро сияя красными глазами.  — Сколько раз я должен попробовать убить тебя, чтобы ты, наконец, отстал от меня с этим больным воспоминанием? Мне больно, мне очень больно, понимаешь, Шибусава?! — Гоголь сжал руку в кулак, второй щелкнул ещё раз, отчего крупные ближайшие к альбиносу языки пламени растянулись.  — Это сансара. Конечно же, все увядшие души будут переживать одно и то же событие, пока инициатор всего этого кошмара не наиграется, — в гневе прорычал Тацухико, брезгливо стряхнув с себя пепел и скривившись. — Я не желаю тебе зла… — Вы все так говорите, — вдруг невесело усмехнулся Гоголь, приподняв брови. После его взгляд накалился, а Сигма почувствовал, как надо ногами начала стремительно набирать температуру земля.  — Гоголь! — двуколор постарался схватить пепельного за плечо, но тот рявкнул и оттолкнул его локтем. Неожиданная вспышка меча вновь пронзила воздух, Тацухико подхватил Сигму за локоть от отвел себе за спину. Привычных невзрачных одеяний на нём не было: Шибусава никогда не являлся кем-то значимым для кладбища за счет своего странного происхождения и метаний по эрам в беспамятстве. Теперь же он был облачен в форму патрульного, от него веяло незнакомой Сигме злобой и пульсирующей яркой энергией.  — Ты сам только что сказал ему, — Шибусава крепче сжал руку на локте двуколора. — Что устал. Почему же именно эта твоя часть осталась в забвении и попала в сансару? Ты безрассуден, я хочу лишь поговорить… — альбинос значительно смягчил тон, добавив. — Прекрати противиться, это может быть решением проблемы… — Ты знаешь кого я подозреваю в этих бесконечных муках! — Гоголь схватился за голову и оперся спиной о ближайший полусгоревший ствол дерева, сжав зубы. — Именно эта моя часть… страдает больше всего! Я страдаю! — Он не мог выбраться, успокойся… — Тацухико отпустил Сигму и подошел к Николаю чуть ближе. — Всё, всё, Темный… нет-нет, Гоголь. Давай, здесь Дазая нет… здесь нет и Старшины, события прошли. Прекрати брыкаться, ты не ребенок. — Я вновь начну переживать их, как только попытаюсь расправиться с тобой, — запричитал Гоголь, вновь потеряв всякие амбиции и эмоции, сухим тоном подняв безумные глаза на Тацухико. — Я…  — В настоящем ты научишься брать контроль над собой, — неожиданно понаблюдав за ситуацией выдал Сигма, понадеявшись, что Николая это хоть как-то успокоит. — Но… что-то может меняться? Ты всегда будешь абсолютно трезв умом.  — Зачем… — Гоголь уткнулся лицом в ладони, на что Тацухико опустил знакомый Сигме меч на землю, приобняв его за плечи.  — Изменим сансару. Твои страдания могут облегчаться, если ты прекращаешь капризничать, — Шибусава обратил взгляд к двуколору. — Откуда тебе это известно? — Я… попал в вашу сансару из-за видения. Ты… в настоящем дашь мне свой меч, и, похоже… Я отрубился и попал сюда, — Сигма поджал губы и потер переносицу, устало опустившись на землю. — Я ничего не понимаю. — Меч? — альбинос помрачнел и фыркнул. — Вздор! Стал бы я кому-либо отдавать свой драгоценный клинок. Даже одна рукоять моего меча не стоит и тысячи жизней.  Двуколор страдальчески вздохнул и взглянул на Тацухико. Да, этот его знакомый был гораздо более умелым и быстрым, более эмоциональным и ворчливым. Но ранее он никогда не видел Шибусаву в своих видениях. Раз эти люди попали в бесконечную сансару, разве они не нашли бы способа решения этой проблемы? В этом видении Николай был не по годам силен. Он выглядел гораздо моложе себя настоящего, был гораздо эмоциональнее себя прошлого. Гоголь, которого знал Сигма, был безумно шумным и веселым, но этот же… Боится боли? Раз это больное воспоминание, а он переживает его изо дня в день, это означало бесконечные мучения Гоголя. Но что это всё могло значить? Как такое было возможно?  Он попал в воспоминания Николая. Это означало, что это лишь частица души Гоголя настоящего. Он когда-то поджег кладбище? Но зачем? Почему он кричит о том, что Старшина что-то наделал? Почему Тацухико противится? Ведь он буквально усыпил альбиноса… Николай не желал отступать. Он вел себя как ребёнок, но в то же время это было оправдано потерей всякого контроля над своими воспоминаниями, эмоциями и разумом. Это настоящее безумие.  — Это не Дазай. Нас мог вызволить кто-то другой, — понизил голос Шибусава, обеспокоенно взглянув на Гоголя. Неожиданно между ними вспыхнула черная ядовитая волна, отчего альбиноса откинуло на несколько метров. — Я знаю больше, чем ты, — ледяным тоном отчеканил Николай, презрительно взглянув на Тацухико и цокнув. — Но вы ведь никогда мне не верите. Я ни за что не позволю себя остановить в воспоминаниях! — Ты лишь осколок души, хватит упрямиться, попробуй набраться мудрости без других твоих осколков, — Шибусава вздохнул. — Гоголь, прекрати противиться. Ты ведешь себя слишком… неестественно. Ты не разделяешь со мной воспоминания, но мой осколок наполнен более глубокими воспоминаниями.  Николай возмущено поднял брови и щелкнул пальцами. В этот же момент бледная рука Тацухико стремительно начала покрываться ядовитыми ожогами. Черная сухая кожа начала пульсировать от боли и Шибусава сдавленно взвыл, ухватившись за рукоять меча. Сигма подбежал к Гоголю и постарался схватить его за руку. Прервать сансару. Прервать те события, что вдвоем они переживают уже сотни и тысячи раз. Нужно лишь… постараться предотвратить это.  Но Николай бесцеремонно откинул его на несколько метров от себя. Перед глазами поплыло, и единственное, что смог двуколор, это выкрикнуть жалобное «Остановись! Нет!», после чего картина перед глазами резко переменилась. Сигма все ещё не видел дальше вытянутой руки. Перед глазами плыли сплошные мутные пятна, что возникли после удара головой. Амулет резко обжег ключицы отрезвляющим холодом, отчего парень встрепенулся и сдавленно простонал от боли, крепко зажмурившись. Перед ним стоял силуэт без лица. Каштановые волосы, белая рубашка патрульного. Раздался пронзительный зловещий смех, что заставил Сигму остолбенеть и впиться пальцами в ближайшую от него вещь до белых костяшек.  — Ты хорошо постарался. Я приду за тобой, — улыбнулся ему мужской голос без лица, после чего голову пронзила резкая боль. Сигма закричал и накрыл голову руками, закрыв глаза, стараясь перевести дыхание, но нестерпимая неожиданная пульсирующая боль выводила его из колеи. Выводила его из сознания. Он упал на землю, придерживая голову и размытым взглядом взирая на удаляющуюся неизвестную ему фигуру. Незнакомец обернулся, скрестив руки за спиной и странно прокрутившись на месте, по итогу склонившись набок на одной ноге.  — Я вернусь за тобой, когда ты будешь готов, — раздался смягченный тон с легкой насмешкой. Сигма содрогнулся всем телом от настигнувшей его паники, но он больше не мог пошевелиться целенаправленно. — Мы ещё встретимся.

***

Двуколор проснулся от тряски за плечи и встретился взглядом с янтарными обеспокоенными глазами, что впивались в его лицо как тысячи стрел. Сигма вздрогнул, дернулся, не понимая как себя вести: Гоголь в видении — осколок души нынешнего Николая, что сейчас стоит перед ним, и, заприметив, что двуколор очнулся, неизменно отстранился и глупо заулыбался. Гоголь убийца? Гоголь сжег кладбище? Но как кладбище уцелело и почему… почему Гоголь сейчас так беспечен? Там, в видении, он чувствовал неизмеримую боль. И даже если отколоть от себя частичку души ничего не изменится. Боль не уйдёт. Но разве не по праву получил он эту боль? — Ник… — Сигма прерывается, помотав головой. — Гоголь?  Тот на секунду вздрагивает от такой неожиданной смены обращения к нему, но затмевает всё свое смятение глупой улыбкой и хихиканьем. Двуколор не понимает зачем. Зачем он подавляет всю свою боль и сомнения, почему не спросит, почему ничего не дополняет?  — Дазай, — как и ожидалось, от сорвавшегося с губ Сигмы имени Николай снова вздрагивает, и на сей раз в его глазах читается не смятение, а промелькнувший недобрый огонек. — Кто он? — Что? Сигма, — Гоголь сдавленно смеется и запускает руку в волосы. Выбившиеся из причёски пряди спадает на его глазах мелкими нитями. — Я не понимаю. Чего это с тобой? — Хватит, давай хотя бы сейчас ты ответишь на мой вопрос, и плевал я на то, насколько мы чужие друг другу, — Сигма качает головой. — Даже если мы с тобой не близки, я имею право знать ответ на этот вопрос. Объясни мне всё. Гоголь на минуту замолкает. В его глазах играет странная гамма эмоций, что двуколор не может распознать. Да и какое дело чужим людям друг до друга? Сигма лишь хочет ответов на свои вопросы, ведь так? Нет смысла держать пепельного в узде, при себе, пытаться истощить себя тщетными попытками помочь ему… Боже, Сигма безумно запутался во всём веретене чувств и видений. Каждый новый раз он узнает о Гоголе всё больше, но это только притягивает, манит-манит и заставляет смотреть на него всё мрачнее, всё обеспокоеннее. Но они ведь чужие. Они призраки. Гоголь облизывает губы и лишь сдавленно констатирует: — Ну, это призрак прошлой эры, — улыбнулся парень, прищурив глаза и рассмеявшись. — Ну, и много тебе то дало? Сигма, ну же, прекрати вот так в лоб задавать вопросы. Я, конечно, быть может и стар, но не настолько, чтобы помнить всех знакомых мне призраков и людей.  Людей. Но Гоголь уже несколько раз кидался невзрачными призрачными фразами о том, что человеческую жизнь свою он не помнит и понятия не имеет, с кем был знаком, кто его родители. Была ли у него любящая семья, были ли у него надежные товарищи? Каково это: проснуться в гробу и знать, что ты начал свою жизнь отныне с чистого листа?  — И всё? — Сигма возмущено изогнул бровь и только сейчас окинул взглядом помещение, в котором он находился.  Пахнет сырым дождем, пахнет смертными цветами и… хвоей? Пахнет свободой, свежестью, весенним ветром. В комнате этой царит хаос, на деревянном письменном столе раскинуто множество бумаг, некоторые из которых исписаны непонятными для Сигмы символами. На ящиках были прилеплены чертежи сероватых кружков. Точно такие же сгустки энергии создавал Гоголь с помощью яда, и рисунок был безумно искусен, безумно подробен, словно это была фотография. Снизу было подписан процент яда, содержащегося в столь маленьком шарике. Множество бумаг были хаотично исписаны записями, что Сигма прочесть не решился. Было смутное ощущение, что это мысли, что это наблюдения. Поодаль стояли уже давно разлитые чернила, впитавшиеся в поверхность изрезанного чем-то стола. Стояли бутыльки с подписанными неизвестными названиями, но чаще всего появлялся лишь «погаситель» с высокими процентами. — Где мы? — спросил Сигма, смутно понимая ответ, но в своем догадке пока не уверяясь на все сто. Гоголь, что был счастлив от смены темы разговора, лучезарно улыбнулся и прошелся по комнате.  — В моих владениях! — город заявил тот, раскрыв руки и прокрутившись на месте. Доски в полу были потрескавшимися, из некоторых бесконечно медленно в воздух вздымалась черная пыль – яд. — Ты же не думаешь, что сам Темный Призрак останется изгоем на кладбище? Да мне тут поклоняться!.. — Гоголь резко побледнел, но тона не сбавил. — Все должны… — Что ты поджег? — отрезвел Сигма, мотнув головой и взглянув на ничуть неизменившегося в своем оптимизме Гоголя. Двуколор невольно нахмурился: его снова нельзя было понять и прочесть. Или… — Не знаю! — с улыбкой ответил Николай, сведя руки за спиной и склонив голову. Да, в его глазах даже не метались сомнения… Неужели он не помнит об этом? — О чём ты говоришь, Сигма? Я мог поджечь только себя и Кёфу.  Сигма раскрыл глаза в удивлении, недоуменно захлопав ресницами. Что, чёрт возьми, происходит? Что, вашу мать, несёт Гоголь? Два Гоголя? Два разных человека? Осколок души, попавший в сансару, однозначно принадлежал ему. Но почему же тот даже не помнит о том, что Сигма упоминает? Должна же промелькнуть в глазах какая-то боль или сомнения, как при вопросе о Дазае… Но Сигма тут же вспоминает, насколько хорошо Гоголь умеет блокировать свои эмоции за маской улыбки. Трясет головой в разные стороны и бесстыдно пялится ему в спину: блондин ощущает его взгляд между лопаток, но на то лишь выпрямляется и ухмыляется. Знакомо, словно сейчас они снова пришли к нулю, и всё пережитое – лишь жалкое подобие воспоминаний, которые разбились в пух и прах от слишком несерьёзной личности Гоголя. Или нестабильной. Это уже нужно разузнать… — Ты врешь, — холодно подмечает Сигма, и Николай устало вздыхает, словно этот разговор его безумно утомил, хотя серьезным как таковых тем они ещё не обсудили. — Говори. — Да не знаю я ни о каком Дазае помимо имени, да статуса в прошлой эре, — пожал плечами блондин, страдальчески закатив глаза и крестив руки на груди. Его пальцы заметно напряглись: вот оно! Сигма вновь смог раскусить его ложь, и под пристальным взглядом серых глаз Гоголь млеет и сжимается. — Ладно. Дазай был правой рукой Старшины.  — И? В каких отношениях ты был с ним? Гоголь, черт возьми, мне нужно знать гораздо больше, нежели пару-тройку слов! Это откровенное распиздяйство: врать мне сейчас прямо в лицо, когда я вижу тебя насквозь! Я вижу гораздо больше, чем ты думаешь! — Сигма нахмурился, продолжив. — Пускай мы и чужие люди друг другу, но я имею полное право знать о Дазае. Ты не живешь в моем теле и не понимаешь, что я переживаю. Гоголь резко выбил из легких воздух, судорожно выдохнув и вздрогнув от какой-то их фраз двуколора. Сероглазый понимал, насколько это эгоистично: но разве не тот же эгоизм — молчать и делать вид, что ничего не понимаешь, когда собеседник явно страдает из-за этого?! Разве можно ли оправдать это хоть чем-то? Разве что… уберечь? — Чужие, значит чужие, — усмехнулся Гоголь как-то потускнев, после вновь улыбнувшись и захихикав. — Мои отношения с Дазаем были несколько напряженными, понимаешь? Не очень люблю о нём говорить. Я был раньше в не самых доверительных отношениях со Старшиной в силу своего юного характера. Поэтому Осаму тоже меня не любил, понятно? Так что отношения у нас несколько… напряженные. — Дальше. Говори больше. Как умер Дазай, и где он сейчас? Он жив? Быть может он на кладбище, но я слепой, и не заметил его? Что навряд ли, — Сигма встал с постели, заскрипев половицами под ногами. Николай вдруг окинул его острым взглядом и, помассировав точку между бровей, взглянул на меч Шибусавы на полу.  — Дазай умер. Сейчас он канул в забвение. Это место, где души умирают и теряются в беспамятстве без шанса на перерождение и что-то подобное, — Сигма про себя усмехнулся, как бы подмечая: «Спасибо, без тебя знаю». Николай не отреагировал, но после его тон ударил по ушам с невыносимой дрожью. — Дазай умер… по моей вине. — По твоей вине? — Да. — Корректнее, Гоголь. И прямее. Ладно?! — двуколор невольно повысил голос, даже не отследив. — Я слишком долго нахожусь в неведении! Не думаешь же ты, что я какой-нибудь придурок, что не способен принять информацию так, как нужно? Призраки новой эры не должны знать о прошлых: но кто тебя остановит? Гоголь, ты нарушаешь правила чаще, чем я моргаю, я уверен!  — Дазай… — Николай вздохнул. — Ты видел пожар? Вот, он погиб там. Всё.  — Зачем ты устроил этот пожар?! — закричал Сигма, вцепившись в рукав рубашки блондина. Пепельный окинул его недоброжелательным взглядом и скинул его руку с себя: двуколор почувствовал опустошение внутри себя. Махнув косой, Гоголь спокойно подошел к дверям своего ветхого домишка и цокнул языком.  — Это была необходимость. Просто вам не понять, — он сверкнул бледными глазами по комнате, открыв дверь и перешагнув порог. — Завтра на дежурство. Узнай о Шибусаве сейчас. Можешь работать один. Я не горазд отвечать. И закрыл дверь, оставив Сигму в исступлении рассуждать о только что услышанном. Он однозначно что-то не договаривал: и это «что-то» рушило Сигму изнутри. И не менее импульсивно что-то внутри разрушало его сердце от сказанного им же самим. А возможно, его слова обратятся против него же. Как же всё запутанно…