Другая дорогая

      Славянка очутилась в странном для нее месте. Осмотрелась. Это была большая комната с многочисленным количеством матрасов с одной стороны — с другой — различных подушек, столиков, кресел и диванов. Огромные покои были расписаны различными узорами — точно стоившими владельцу немало денег. Все помещение выглядело богато и пестрело от самых разных ярких цветов и расписных ковров, и Настасья пришла к заключению, что не видела такой роскоши даже во дворце Крымского Хана.       Перед глазами из ниоткуда появилась девушка. В ней русская тотчас узнала свою дорогую сестру, которую потеряла накануне. Насте захотелось выйти из-за столбца, протянуть руку девушке, сказать: «Сашенька, Сашенька! Ты жива, как же я скучала!», но перед ней тотчас возникла еще одна фигура. Это была взрослая женщина. Славянка увидела лицо погибшей матери. Одинокая слеза норовила выкатиться из глаза, но крестьянка поспешно ее вытерла, чтобы слезы не мешали ей наблюдать открывшуюся картину.       Александра, сотрясаясь в беззвучных рыданиях, шептала: «Мама, мамочка, помоги мне…» и держала в руках крест. Женщина же, застывшая ныне как скульптура, наконец начала говорить. Голос ее был беспристрастным, а глаза — жестокими и равнодушными. Настасья никогда не видела маму такой.       — Александра, ты там, где живут наши убийцы. Там, где совершался приказ о нападении. Из-за них всех наша семья сейчас пребывает на небесах. Ты — наша надежда. Ты должна отомстить за нас.       — Мама, где Лука? — Настя закатила глаза.       — И за Луку, Сашенька, ты должна отомстить. Мсти им, не оставляй живого места. Помни, мы все видим. У тебя есть наша поддержка. Соверши месть во имя семьи, — и женщина в миг растворилась, будто по колдовству. Младшая славянка пошатнулась. Но ведь Лука жив. Почему мать соврала? Была ли это она вообще? Девица не знала. Ей хотелось одного — утешить рыдающую навзрыд сестру. Это Настасья и хотела сделать, было, уже вышла из-за укрытия, но стоило ей коснуться рыжей, как все окружаещее свернулось в комок, как и желудок младшей. Она вскричала.       Визг резонировал от стен, и девушка зажала уши. Открыв глаза, поняла — она все еще в Крымском дворце. Не дома. Мамы нет и семьи нет. Никого нет. Лишь пустота в душе и сердце, в котором образовалась бездонная дыра.        — Чего орёшь, — грубо бросила зашедшая в комнату служительница. Даже не пытаясь получить ответ, не глядя на девушку, она продолжила — собирайся. Ты продана в Стамбул для Султана. Вечером выезжаешь. И сестру прихвати, — закончила она весьма грозным и… завистливым тоном и с треском закрыла двери. Послышались тяжёлые удаляющиеся шаги. Настя вздохнула.       «Отныне мне не видать счастья».

***

      — Беременна! Беременна, Дайе! О Аллах, — Хафса Султан чуть ли не упала на тахту; воздуха катастрофически не хватало. — клянусь, мне это надоело. Я никогда и подумать не могла, что до такого дойдет!       Хазнедар, словно тень, молчаливо стояла подле госпожи, тоскливо глядя на неё.       — Что будем делать, Валиде?       — Пиши письмо моему брату Сахибу Гирею. Пусть немедленно вышлет нам сестер этой русской нахалки, — женщина в своём фирменном жесте начала массировать виски.       — Как прикажете. Но где нам их поселить, Валиде? Девушка еще не закончила обучение, да и ей только пятнадцать, а сестре десять. Если оставим их здесь, то Хюррем узнает их непременно. Точно также как и ее сестры. Они против неё не пойдут.       — Ты права. Поселишь их в Эдирне, а позже я сама их навещу.  Наставницей пусть им будет… — Айше начала перебирать в памяти имена и лица. Мысль вдруг подтолкнула ей знакомый лик, от которого она скривилась. — Дильруба. — с презрением произнесла Валиде Султан.       — Дильруба Хатун? Та, о которой я думаю?       — Верно. Пусть, она чуть не разрушила мою жизнь, призна́ю, что она очень умна и красива даже сейчас. Пусть обучает старшую сестру.       Дайе Хатун кивнула, думая о том, как благородна ее госпожа, что пересиливает свою гордость.

***

      — Мария, поторопись. Ты все собрала? У нас мало времени, — девушка вместе с сестрой хлопотала над вещами, но из-за несобранности собственных мыслей спрашивала один и тот же вопрос на протяжение часа. Десятилетняя девочка закатила глаза.       — Настя, какой раз ты спрашиваешь меня об этом? Почему ты такая потерянная?! Скажи наконец, куда мы едем! Иначе я не сдвинусь с места. — Маша угрожающе села на свою кровать. Старшая русинка в последний раз перебрала ткани, нервно взмахнула руками и упала на пол, словно обессиленная. Вздохнула, грубо стирая рукой слезу на щеке. Встала и подошла к сестре. Присела, чтобы быть с ней на одном уровне.       — Мари, мы… нас продали. Султану Османскому. Туда, куда забрали Александру.       Глаза девочки загорелись — Настасьи же — наполнились еще большим горем. Младшая Лисовская совсем не знала, что значит — жить в гареме Султана. Из-за ее маленького возраста обучению ее не удостоили, в отличие от Насти.       — Мы увидим Шуру?! Ура-а-а! — Марья подпрыгнула на месте, встала и закружилась. Глядя на сестрёнку, глаза Настасьи наполнились слезами. Слезы эти были полны каждого понемногу: радостью, горем, злостью. отчаянием. Славянка прекрасно понимала — если Александре удалось стать наложницей — то она уберёт с пути даже родных, чтобы добиться своего. А если добавить к этому любовь — то рыжая русинка становится сущим зверем.       Настя помнила, как зависима была ее старшая сестра от своего возлюбленного — Луки. С какой горящей ненавистью и собственничеством в глазах смотрела на каждую, кто смел поднять очи на жениха девушки. Как она лелеяла его и берегла от чужих чувств.       Марья остановилась, озадаченно глядя на сестру, подметив, все же, что ее красота очень выгодно смотрелась на закатном солнечном свете: совсем светлые, почти белые волосы длиной до поясницы покоились на плечах и блестели, словно в них спрятана была куча самоцветов. Насыщенно-голубые глаза, наполненные слезами, будто стеклом, выглядели как самые настоящие драгоценные камни. Раскрасневшиеся нос и щеки придавали виду девушки ранимости, коей в ней было достаточно. Русинка выглядела такой хрупкой и нежной — такой ее вид всегда и на каждого имел действие. Маша опустилась рядом с сестрой. Погладила по плечу.       — Расскажи мне, что случилось. — тон ее в миг изменился.       Старшая опустила голову на колени девочки. Последняя успокаивающе начала перебирать светлые волосы своими волшебными руками — Настя верила — они избавляют от всех болезней и бед. Пусть только ее.       — Александра не будет нам рада, ангел мой, — начала было девушка, но снова всхлипнула и залилась слезами. — По крайней мере мне.       Младшая русинка не стала больше пытать сестру: понимала, что сделает хуже.       Стало быть, им обеим пора взрослеть и понимать, что мир не подготовил для них красивую жизнь на блюдце.       Через несколько часов девушки уже стояли на палубе. Им дали, хоть и маленькую, но свободу в передвижении по  относительно небольшой каракке. Как оказалось, у них было маленькое сопровождение в виде слуги крымского дворца, которое, впрочем, не доставляло дискомфорт, как обычно это бывало.       Марья воодушевлённо и несколько отчужденно смотрела в морскую даль, за пеленой которой скрывалась ещё тысяча различных островов и земель, а Настя с печалью оглядывала грязных худощавых рабынь, таких же, как она тогда-то. Русинку передёрнуло. От предстоящей картины она отвернулась и последовала к сестре, мысленно благодаря Господа за то, что девочки не переживают этот ужас снова.       — Как тебе снова ощутить морской соленый воздух и поглядеть на водную гладь, ангелок?       — Только теперь на свободе. Хоть и относительной… Но прекрасно. — ответила младшая, не отрывая глаза от неспокойного моря. Запахло дождём.       — Где мы будем жить во время плавания? — казалось, что блондинка задала этот вопрос сестре, однако больше он прозвучал как вслух упомянутая мысль и исчез в дуновении теплого ветра. Настасья подошла к неподалёку стоящему сопроводителю и задала тот же вопрос.       — Эта каракка не предусмотрена для «гостей». Будете в трюме вместе с теми рабынями. Вам выделят чистые места и сделают так, чтобы никто до вас не дотрагивался. Мне велено заботиться о вас наилучшим образом, так что не беспокойтесь. Только не создавайте шум.       Славянка кивнула, подумав, что сейчас ее положение в стократ лучше. Слушая крики и мольбу бедных рабынь, ей захотелось закрыть уши. Она не могла слышать это, прекрасно понимая, что ничем не сможет помочь. Перевозка на судне и для нее, что в прошлый раз, что в этот — пытка. Пытка отвратительными воспоминаниями.

***

      Девчонка дергалась, словно бешеная, пытаясь вырваться из мёртвой хватки пиратов, кусалась, кричала и метала взглядом молнии в каждого, кто на нее посмотрит. Тогда казалось, что тихая голубая гладь в ее глазах сменилась страшным темным штормом, который никого бы не оставил в живых.       Державшему ее боцману это в конце концов надоело: он вынул из-за широкого пояса кинжал и тонко полоснул кожу на шее девушки, а затем повернул ее к себе и жестко, без лишних стеснений и прелюдий, ударил.       Русинка с отвращением и печалью потерла шрам на шее и сглотнула. Глаза забегали.       Марья не кричала, не закрывала рот руками, не бегала по трюму в отличие от остальных. Она застыла словно статуя. Округлившимися глазами девочка смотрела на медленно оседающее тело, слушала попытки сестры произнести хоть слово. Пират плюнул в старшую и ушел, молча предупреждая: так будет с каждой, кто проявит неповиновение.        Маша спохватилась кинулась к сестре, перевязывая рану на шее — еще немного — и боцман бы задел сонную артерию.       Молча проливая слезы, младшая русинка прижала к себе сестру. Сейчас она была не готова ее терять. Также, как и Настя Марью.

***

      Довольно на сегодня воспоминаний.       — Gidiyoruz! Çapa kaldırın, — послышалось с верхнего моста. Настя распознала: «Отправляемся». Кричал это грузный мужчина с необычной рыжей бородой и в весьма интересной одежде, украшенной бусами и амулетами.       Маша неподвижно глядела в сторону моря, будто совсем не слыша грозного мужского голоса, отдававшего приказ. Старшая тепло улыбнулась, глядя на свою сестру и думала о том, как сильно ей дорога девочка. Настасья и вправду очень сильно ее любила: с самого рождения малышки она была к ней привязана невидимыми и неуязвимыми золотыми нитями. Точно такой же была и любовь Мари к старшей сестре — пусть, средняя Лисовская была для семьи почти изгоем.       Подумав о последнем, русинка скривилась. Ее сделали такой же изгнанницей семьи и чуть ли не всей деревни, как и ее бабушку, за близкую связь с которой как раз-таки девушку недолюбливали ни соседи, ни родители с дедушкой. Лишь отец и младшая все же отдавали ей свою дозу любви — в которой она очень сильно нуждалась, хоть и гордость показывать этого не позволяла. И все же славянка была рада, что выбрала бабушку. О последней ходили плохие слухи: ведьма, посланница черта, несущая несчастья. Хоть и раньше Екатерину Алексеевну любили все. Она не была никем, кем ее называли, была лишь травницей с одним единственным негативным опытом, который разрушил ее жизнь.       Средней Лисовской было безмерно её жаль. Пусть, бабушка всегда говорила, что жалость — для слабых, Настасья ее никогда не слушала. Но сейчас каждое сказанное Екатериной слово она вспоминала все больше, и к превеликому своему сожалению, понимала.       Судно тронулось с места. Надвигающиеся темные тучи грозно нависали над морем, а оно в свою очередь бушевало пуще прежнего.       Подул сильный ветер, сдувая с Настасьи Лисовской все то прежнее, то, что сейчас бы помешало ей стоять напротив неизвестности и смело смотреть ей в глаза.       Ветер перемен.