Другая дорогая

Красавицы нас дразнят постоянно, Им так легко увлечь, уйти, вернуться, И растравить закрывшиеся раны, И, наподобье розы, улыбнуться. Воистину, небесные созданья! Но изменяя нашему сословью, Они забудут все свои признанья, Чтоб насладиться новою любовью. Не жди от них тепла и постоянства! Они умеют все переиначить, И даже нежность обратить в тиранство. Они живут затем, чтоб нас дурачить! Пытаюсь быть и ласковым, и милым - Но не избыть любимой невниманья: Еще вчера мне поцелуй сулила, А нынче позабыла обещанье.

***

      Чуть позже начался ливень. К счастью всех находившихся людей на судне, без грозы, но беспокойствие моря ощущалось сильно.       К этому времени сестры Лисовские спустились в трюм. Десяток завистливых, жалостливых и даже злых глаз устремились на вошедших. Гробовая тишина угнетала.       — Ormar gynnades under kylan. Skäms du inte för att se oss i ögonen! — почти прокричала шведская рабыня, плюясь в сторону русинок. Ее тут же одернула девушка рядом.       — Dumskalle, tänk om de är viktiga damer, va? Hon är galen. Håll tyst, — через зубы произнесла она. Славянки переглянулись и опустились на чистые матрасы. Напряжения было столько, что казалось, что оно входит в состав воздуха. Никто более не желал произносить и слова. Настасья поймала взгляд одной из рабынь — на удивление, той, которая выглядела наиболее чисто в отличие от остальных, да и к тому же точно русской. Девушка смерила взглядом сестер, затем шведок — после отвернулась, и как заметила старшая русинка, к лежащей и не двигающейся бедняжке подле себя.       Более славянка сидеть не могла и направилась к последней. Перед Настей лежала совсем бледная черноволосая девчушка — кожа в некоторых местах содрана, губа разбита, а по телу множество царапин. Это зрелище напомнило русинке не совсем приятную сцену в прошлом. Она опустилась на корточки и проверила пульс у спящей.       «Жива».       Землячка, сидевшая рядом, мерила ее опасным прищуром, точно готова была напасть. Наконец заговорила.       — Как звать?       — Настасья Гавриловна, — не отвлекаясь от «осмотра» ответила девушка, подметив, что все же угадала национальность рабы напротив.       — Катерина Алексеевна.       Блондинка подняла голову. Только сейчас она обратила внимание на внешность незнакомки: тёмные волосы и голубые, почти серые пронзительные глаза.       В груди неприятно защемило.       «Бабушка…»       — Так звали мою бабулю. — Лисовская снова отвернулась.       — Вы любили?       Сразу же после произнесенного Катериной вопроса Настя нажала на чувствительную точку у бессознательной рабыни, и последняя резко вскочила, ловя ртом воздух. Незатянувшиеся раны дали о себе знать: потрескались и вызвали гром сильной боли, поэтому девице пришлось лечь.       — Да. Она многому меня научила.       — Этому, например? — с явным шоком спросила рабыня.       — Она научила меня делать правильный массаж, варить отвары из трав и лечить неизлечимые болезни всем этим, — старшая Лисовская в миг замолчала, — а еще она разговаривала также кратко.       Последнее Катерина предпочла пропустить мимо ушей.       — Польский знаешь? Девчонка эта из тех мест.       — Знаю. Бабушка полячкой была. — не дав вставить и слова, Настасья продолжила уже на другом языке, обращаясь к пострадавшей. — Jak się nazywasz? Co boli?       — Sama jestem Sylwia Mazur! Jak te zwierzęta odważyły się mnie dotknąć?!       Землячки переглянулись. Настя смотрела с жалостью — Катерина — с насмешкой.       — Ты понимаешь её? — тихо спросила Лисовская русинку, гладя руку Сильвии.       — Отчасти. Я понимаю язык, но разговаривать не могу. Нашамань ей спокойствие, иначе так и будет орать, да еще и добавки получит.       Блондинка кивнула, переводя взгляд на полячку.       — Uspokój się, proszę. Nie rób sobie gorzej. Powiedz mi, kim jesteś?       Очнувшаяся оглядела славянку недоверчивым взглядом, и, убедившись, что последняя не доставит проблем, выдохнула.       — Порядок. Я немного знать русский язык. Что ты сделать с меня? Нет боли.       — Ловкие руки, вот и все. Хочешь пить? — Сильвия кивнула. Настасья, встав, отправилась на палубу за водой, а Катерина укоризненно посмотрела на полячку.       — Со мной на русском ты не разговаривала.       — Я не думать, что делать тогда.       Русинка фыркнула.       И лишь наблюдающая за всем этим Марья, поджав губы, помотала головой.

***

      После спонтанного знакомства с «сёстрами по горю» Настасье на каракке находиться было премного легче, ведь в первые разы на нее мало смотрели как на дикарку, но и всячески задирали, не давали пить или есть, клеветали, лишь бы ухватить побольше еды или питья. Здесь такого не случалось. Славянка благодаря ее «дару» заработала такое-этакое, но уважение среди рабынь, к тому же с помощью своей небольшой привелегии в виде свободной прогулки по судну, и, в общем-то, исполнения сопровождающим любых ее или ее сестры желаний, помогала чем могла и часто приносила вкусности и даже новую одежду, которая хотя бы не была похожа на мешок с дырками.       Сестра, кстати, легкости старшей не разделяла, и за все несколько дней в пути скромно произнесла столько слов, сколько можно было сосчитать на пальцах. Угрюмо сидя на своем матрасе и читая купленную Настей книгу, Маша то и дело поглядывала на сложившуюся троицу из двух русинок и полячки, и чувствовала, что к добру это не приведет, хотя старшая ее заверила лишь в том, что «у маленькой сестрички от пребывания в таком пространстве развилась паранойя» и каждый раз отмахивалась от любых предупреждений. Марья и в самом деле иногда думала, что не помешало бы расслабиться, но слезы сестры в день отъезда и ее отчаянные всхлипы, а тем более и вовсе безнадёжный взгляд совсем не давали ей покоя. Она ведь прекрасно и без Настасьи знала, какая Алексанадра змея. Да, по-настоящему змея, и никак по-другому назвать ее было нельзя. Вспоминая хотя бы одну подлянку, сделанную белокурой сестре, Маше хотелось вырвать самой старшей волосы.       Ибо Александра поистине была жестока.       — Мы через несколько часов в Константинополе будем, сказали, — старшая Лисовская с улыбкой влетела в трюм, нарушая ход мыслей Маши, — наконец-то на сушу. Мне кажется, что у меня морская болезнь.       — Не глупи. Будь болезнь, ты бы по борту бы не скакала, как лошадь впервые без уздечки. Ты это знать должна лучше меня, — угрюмо произнесла девочка, съедая взглядом книгу.       — Напряженная. Хватит мысли крутить. — заметила Катерина, сдержанно разделяя радость подруги.       — Вот именно, — Марья закатила глаза. — Сильвия снова все еще спит?       — Ты каждый день встаешь по первому лучу солнца, причем единственная, — укоризненно говорила землячка, явно пытаясь сделать акцент на том, что она, Марья и Настасья — одни, которые не спят. — тебе еще и наглости хватает такое спрашивать, невоспитанная?       Настя тихо рассмеялась.       — Я не виновата в том, что у тебя настолько чуткий сон.       И стоило девушке перестать отвлекаться на разговор, как в нос ударил запах пота и мочи. Рабыни не мылись и не могли выходить из трюма больше нескольких недель. Некогда шелковистые волосы становились подобием старой мочалки, выбеленные тела — липкими и грязными. Свежий воздух требовался все чаще.       Славянка зябко поежилась. Потопталась на месте, и, все же, не смогла превозмочь отвращение, вновь отправляясь наверх.       Ей было по-настоящему грустно из-за того, что других рабынь обделяют возможностями, которые есть у нее, и поэтому она почти что проклинала тех, кто приказал привезти ее сюда так рано. Привезти вообще. Потому что Настасья видела все те взгляды. Пусть, скрытые пеленой благодарности, но она видела, какой настоящей завистью горели глаза каждой из них. «Даже Сильвии» — усмехнулась про себя русинка, ведь полячка была в тысячи раз ее богаче, ее, простой русской крестьянки, но во власти корсаров оказалась приравнена и даже понижена в статусе по отношению к новообретенной подруге.       Однако не из-за этого в душе девушки бушевал океан. Океан страха. Страха неизвестности. Что будет дальше? Куда их увезут? Кто приказал сделать это? Никому нет дела до существования двух сироток из обычной деревушки. Что все это значит? Может, Александра приказала привезти их, чтобы поиздеваться, иначе кому они понадобятся?       От проскользнувшей догадки девушка скривилась и устремила взгляд вниз — в неспокойное море.       Однако она и была самой логичной. От этого легче не становилось. В голове, против воли Настасьи, начал собираться по кусочкам план побега. Славянка мотнула головой. Мыслить трезво. Они не смогут убежать. У них ни гроша за душой — город незнакомый, им некуда идти. Бесконечный тупик длиною во всю их жалкую оставшуюся жизнь.       Издалека послышался шум кипящего во всю утреннего Стамбула. Русинка подняла глаза.       «Сердце рабства — Константинополь...»       Давным-давно уже вышедшее солнце заняло своё законное место на небе, освещая яркими лучами день, а приближающаяся пристань все громче и громче заявляла о своем присутствии. Крики чаек вместе с криками торговцев, отчаянно пытающихся продать товар или сторговаться, беготня крестьянских детей и душераздирающие женские рыдания. «Здесь рядом невольничий рынок…» — подумала девушка и ужаснулась. Мысль о том, что большую часть продадут туда, а не во дворец султана, заставила Настю содрогнуться и обнять себя руками.       А огромный город все приближался и приближался.       — Hatun, kız kardeşini uyandır ve eşyalarını al. Yakında buradan ayrılacağız. — произнёс рядом стоящий сопровождающий, и девушка вздрогнула снова. Кивнула.       — A… o kölelere ne olacak? Bizimle gelecekler mi?       — Hayır, hepsi Topkapı Padişahının ana sarayına gönderilecek. Edirne'ye gideceksiniz, o yetkilinin yakınında değil. — сухо закончил мужчина, и славянка решила больше не испытывать его терпение на прочность.       Так как каракка уже почти причалила, Настасья скорее спустилась вниз.       — Кто не проснулся — просыпайтесь, девушки, мы уже на территории Константинополя.       Рабыни начали суетиться и оглядываться. Лишь единицы знали, что их ждёт — остальные же — уповали на милость всемогущую. Русинка поёжилась. Подошла к подругам.       — Я бы не хотела с вами расставаться.       — О чем ты? — Катерина выгнула бровь, а Сильвия, искоса поглядывая, надеялась, что правильно поняла суть вопроса, заданного на иностранном языке.       — Вы поедете в главный дворец Топкапы. Я — в другой. Не знаю, увидимся ли мы… — блондинка вздохнула, опустив голову.       Землячка взяла ее за локоть и отвела в сторону, ближе к углу, где никто не мог их услышать.       — Я найду способ с тобой связаться. Уж не знаю, почему ты, такая, не едешь в главный дворец, но спрашивать не буду. Не рассказала — не время. Буду оповещать тебя обо всем. Вроде как, слуги со всеми дворцами связаны, так что, думаю, проблем не будет. А ты не волнуйся. Уж не знаю, как для Сильвии, а для меня ты уже как родная. Вот только ты наивная, невинная девочка. Не погуби себя, — в окончание она взяла Настасью за руки и ободряюще улыбнулась. — Удачи.       — Катерина, — подняла голову Настя, — у меня там сестра родная. Зовут Александра. Или уже нет… Впрочем, неважно. Ты бы могла мне рассказывать про нее побольше?       Девушка взглянула на землячку с надеждой и тоской в глазах.       — Хорошо, — рабыня в последний раз погладила руку Лисовской и под крики корсаров на судне ушла собираться.

***

      Сходя с мостика, Настасья то и дело оглядывалась в сторону рабынь, смотря на них глазами, полными тоски.       Ей все еще было безумно жаль. Да, они будут кормлены и обеспечены, но многие из них попадут в покои нелюбимого мужчины, а другие — останутся чахнуть совершенно нетронутыми и забытыми в гареме. Если повезет — выданными замуж. За стариков.       Взглянув на богатую карету и человека подле нее, Настя задумалась о том, что будет с ней самой. А ещё с ее сестрой.       Марья схватила девушку за рукав коричневого платья, дернула щекой в сторону кареты.       — Забудь о них. Надо — появятся. Пошли.       В последний раз взглянув на беспомощных рабынь, которых скоро ожидала, по крайней мере, не самая худшая жизнь, Лисовская шагнула на деревянные доски пристани. Рядом стоял мужчина — наверняка, воин, мужественный и совершенно бесстрастный. Про себя славянка отметила, что было бы жаль, если бы такой красивый человек ушел из жизни на поле боя так быстро.       — Benim adım Malkoçoğlu Bali Körfezi. Edirne'ye giderken arabanıza eşlik edeceğim. Sizi bekliyorlar, — он позволил себе поднять глаза на будущую наложницу и тут же пожалел. Ангельская красота девицы наверняка ослепила его, а полные печали глаза вызвали в нем желание защитить хрупкую девушку от всех несчастий.       Она кивнула.       Бали мотнул головой. Жестом руки пригласил русинок в карету — подал руку младшей, затем старшей. После робкого и нежного прикосновения последней по телу бея прошел приятный холодок, но он поклялся не обращать на это внимание. И он уверен — клятву эту он непременно нарушит.       — Ты вообще видела, как он на тебя смотрел? — ехидно улыбаясь, спросила Марья. Старшая выгнула бровь.       — О чем ты? Ещё совсем малышка, а уже во всю взрослых мужчин разглядываешь?       Маша рассмеялась.       — Ты как минимум его удивила.       — А меня удивило все это, — Настасья развела руками. — Богатая карета, личный сопровождающий воин… Зачем мы нужны и кому, Марья? Это не спроста.       Девочка закатила глаза, откинув рыжие волосы назад.       — Да какая разница, — она махнула руками, — мы явно дорогие гости.       — Рабыни.       — Да плевать. С нами точно не будут обращаться так, как в крымском дворце. Это точно. Ты вообще слышала, как был галантен тот воин? Да у него изящества и воспитанности больше, чем у боярыни Козловой, — девицы вместе хихикнули, — думаешь, с ненужными никому оборванками так будут обращаться? Да вообще воина приставлять?       — Не знаю. Клянусь Иисусом Христом, не знаю! И знать не хочу, — старшая отвернулась к окну, не желая продолжать разговор, а Марья лишь пожала плечами, мол — «как знаешь».       Через несколько часов длительной и раздражающей тряски в карете без остановок девушек наконец привезли в назначенное место. Настя взглянула за решетчатое окно. Относильно небольшой дворец, окружённый гущей деревьев и зелени напоминал дом из райской сказки. Девушка увиденным поистине восхищалась, а когда увидела из-под ворот огромный сад с множеством растений и цветов, кучей дорожек и большим фонтаном — засияла и вовсе.       — Марьюшка, ты только посмотри… Как же здесь прекрасно, — младшая, разделив энтузиазм сестры, пересела к ней и посмотрела в окно. Ахнула и улыбнулась.       — И вправду. Это твой рай, Ромашка!       В счастливой улыбке Настасьи показались зубы. Она всегда любила это прозвище — такое нежное и простое, как и она сама.       — Нужно выходить. Пошли.       — А руку нам подаст снова тот симпатичный воин? — девочка хихикнула.       — Замолчи! Вдруг он русский язык знает, а ты тут такими громкими словами разбрасываешься. Видит Бог… — старшая Лисовская уже хотела начать читать нотацию о том, насколько Марья невоспитанная девица, как последняя толкнула ее в бок, и если бы не крепкие мужские руки — Настя бы вылетела из кареты прямиком в гальку.       Рыжая девочка, ехидно ухмыльнувшись, тут же состроила полное паники лицо.       — О Боже! Настя, Настя, ты в порядке? Как такое могло случиться?! — младшая почти что театрально схватилась за сердце и начала осматривать сестру на наличие ран.       Упуская то, что последняя не коснулась земли и пальцем ноги, а Малочоглу лишь стоял как вкопанный, рассматривая белокурые локоны той, которую должен защищать.       Со стороны, посмеиваясь, смотрела на все это молодая женщина.       — Bali, onu bırak artık. Ey Allah, — все ещё хихикая, бархатистым спокойным голосом громко сказала она.       Брюнет моргнул и аккуратно, мягко опустил девушку, словно та — хрустальная ваза. Настасья, зардевшись, кивнула, и кинув полный ярости взгляд на сестру, направилась к стоящей в воротах.       — Benim adım Dilruba Hatun. Ben artık sizin mentorunuzum ve size öğreteceğim. Edirne'ye hoş geldiniz — İstanbul'un Cenneti!