Другая дорогая

      — Аллах, какие же вы грязные! Быстро в хаммам, — женщина взглянула на рыжую девочку, — А она говорит на османском?       — Очень мало, но способна понять простую речь, Дильруба Хатун, не волнуйтесь, — Настасья погладила голову сестры, а та, исподлобья глядя на встретившую их женщину, чуть наклонила голову в сторону.       — Очень красивая девочка. Как её зовут?       — Я Марья! — громко и с явным акцентом произнесла младшая, отчего Дильруба скривилась.       — Над акцентом ей еще работать и работать... Ладно. В хаммам, скорее.       Женщина грациозно развернулась, держа руки в районе живота, чуть обогнала девушек и поманила их пальцем, не оборачиваясь. Настя ею истинно восхитилась, и не зря — Дильруба уже была зрелой женщиной, однако все еще сияла и не теряла своего шарма, красоты и фигуры. Она имела грацию и статность, сочетала в себе строгость и беззаботность. Вспоминая свою мать в этом же возрасте, славянка печально улыбнулась, ведь Луиза Лисовская и выглядела в два раза старше своих лет, лицо ее было в морщинках, сама она была вечно хмурой и ворчливой. В их семье не было места радости для всех — почти всю ее забирала любимая дочь Александра.       Старшая русинка чуть замедлилась, привлекая внимание сестры. Марья, непонимающе смотря на блондинку, подхватила ее за руку и чуть потрясла.       — Идем уже.       Настасья кивнула.       Вскоре они вошли в большую баню; в огромном помещении пахло различными маслами, благовониями и фруктами. Девушек здесь было совсем немного, да и они внимания на вошедших не обратили.       Русинок раздели и провели вглубь хаммама, где за стеной их уже ожидала лекарша.       — Нужно чтобы вас проверили на наличие болезней, а потом вас помоют. Это вынеужденная мера, — женщина положила руку на плечо Насти, и последняя, поджав губы, кивнула.       — Меня зовут Дилара́. Проходи, дочка, я постараюсь быстро. Не бойся, — доброжелательно сказала пожилая женщина, похлопав по мраморной лавке. Настасья послушно села и развела ноги — затем отвернулась, кривясь от боли, но совсем скоро лекарша закончила. Потом осмотрела рот, глаза, голову на наличие вшей и в конце, улыбнувшись, повернулась к Дильрубе. — Теперь девочка.       — Но ей десять! — вскрикнула старшая славянка, посмотрев на наставницу.       — Правила обязывают, Настя, — она погладила ее по плечу; блондинка же сочувствующе посмотрела на сестру, мирясь с османскими традициями. — Гюльфидан, Перване, помойте ее хорошенько и сделайте массаж. Предложите масла какие захочет. Идите, — Дильруба махнула рукой подошедшим девушкам, и они, взяв под руку Лисовскую старшую, удалились вглубь хаммама.       Наложницы уложили русинку на кушетку животом вниз и принялись растирать ее тело различными ароматными маслами — от самых пальчиков ног до шеи.       — Не волнуйся, хатун. Здесь тебя примут, обучат, все хорошо будет! Как тебя зовут? — с энтузиазмом произнесла одна из рабынь.       — Настя, — ответила славянка, расслабившись и прикрыв глаза. — вы здесь долго?       — О, месяц назад нас привезли сюда из Топкапы. Мы бывшие наложницы султана Селима.       — Вам здесь нравится?       — Намного больше, — сказала другая девушка, — здесь спокойнее и свободы больше. Никто не ссорится, все дружные и приветливые. Тебе здесь понравится.       Настасья замолчала, давая наложницам доделать работу, и они тоже перестали говорить. Русинка думала лишь о том, по чьему приказу они с сестрой оказались здесь.

***

      — Что ж, как я и сказала раннее — Эдирне — рай среди дворцов Стамбула, — жуя, говорила Дильруба, — вы ешьте, ешьте. Вопросы потом зададите. Так вот. Этот дворец почти можно считать священным. Сюда отправляют по желанию тех девушек, которые отличились хорошим поведением, знанием, манерами. Султаны часто приезжают сюда отдыхать, и для них всегда устраиваются праздники. Для этого здесь и нужны девушки. Пусть, некоторые из них уже немолоды, — женщина хихикнула, показывая на себя, — и свободны, но это ничего не меняет. Здесь никогда не ссорятся, не осуждают, не ходят поодиночке. В этом месте царит гармония и сестринство. Всегда так было и будет. Здесь прекрасный сад, свежий воздух, рядом море.       — А книжки здесь есть? А гулять свободно можно? А чему здесь учат?       Из Марьи тем временем полилось огромное количество нескончаемых вопросов, а для Настасьи был лишь один.       Выйдя из транса, смотря на наставницу стеклянным взглядом, Настя спросила:       — По чьей воле мы здесь?       Дильруба резко замолчала. Улыбка на мгновение спала с ее лица, но быстро вернулась на место. Женщина оглянулась и вздохнула.       — Я думаю, вы уже наелись. Я покажу вам вашу комнату.       Славянка, чувствуя неладное, последовала за наставницей.       Вскоре они пришли в комнату, которую им любезно выделила сама Дильруба. Помещение было не таким, каким себе представляла девушка — комната была довольно большой, с двумя кроватями у окон и большим обитым диваном, в нее проникало большое количество света. Маша с удовольствием запрыгнула на кровать и понежилась. Настасья слабо улыбнулась, смотря на сестру, а затем обратила свой взгляд на женщину, требуя объяснений. Та взяла ее под локоть.       — Ангелок, осваивайся. Мы скоро придём.       — Идем в сад. Чужие уши нам не нужны.       Русинка послушно направилась вслед за наставницей, окутанная тревожными мыслями.       Когда они добрались до укромной спрятанной лавочки в глубине сада, Дильруба наконец заговорила.       — Ты здесь по приказу Валиде Султан. Ей очень сильно мешает Хюррем... нет, Александра, твоя сестра.       — Что? — Настя, все догадываясь и догадываясь о сути, непонимающе смотрела на женщину. — Ее теперь зовут Хюррем?       — Да. Повелитель дал ей это имя. Хюррем Хатун беременна и ждет от него ребёнка уже третий месяц. Валиде Султан хочет с помощью тебя убрать ее с поля боя.       Настасья отводит взгляд в сторону, смаргивая слёзы. Снова. Снова ей хотят воспользоваться.       — Так я пешка... — холодно отрезала девушка, посмотрев на луну.       — Да. Но...       — Стой. А если я не хочу?       — Дорогая, — Дильруба взяла ее руки в свои, чем заставила русинку посмотреть ей в глаза. — она убьет тебя и твою сестру. Эта женщина самая властная в империи, понимаешь? Тебе же объяснили это в Крыму? — Настасья кивнула, — Ты должна. У тебя нет выхода. Однако она доверила тебя мне. Мне, самому ее сильному врагу. И я не оставлю это просто так. Мы можем друг другу помочь. Понимаешь, о чем я?       — Сделаешь так, чтобы пешка в итоге оказалась игроком?       Женщина улыбнулась, довольная доводом ученицы.       — Именно. У меня с ней свои счеты, у тебя — свои. Давай победим ее вместе.       — Но Алекс.... Хюррем. Она же моя сестра, я не могу... — сказала Настя, снова удивляясь своей доброте по отношению к старшей сестре, что почти испортила ей жизнь.       — Даже если твоя сестра была самым добрым человеком на свете, то сейчас она вовсе не такая, поверь. Я видела ее глаза однажды. И если эту женщину не остановить, она с помощью любви султана испепелит весь этот мир. Она уже не девочка, пойми.       — Она всегда была такой. — отрешенным голосом произнесла русинка. — Но я не могу. Месть и ненависть — пороки человека. Это неправильно.       — Она должна получить по заслугам. Особенно, если всю жизнь она была такой ужасной.       — Но...       — Она ведь много зла причинила тебе, наверное. Почему ты ее защищаешь? Откуда такая любовь к той, что тебя никогда не любила? — Дильруба не унималась. Настасья начала массировать виски. — Отбрось убеждения и моральные принципы. Во дворце не место морали — там царит кровь и безбожие. Меняйся. Либо ты, — она ткнула пальцем в рабыню, — либо тебя. По-другому здесь не бывает. Я усвоила этот урок еще очень давно и ни капли об этом не жалею. Потому что если бы я не очерствела, то меня бы раздавили и даже сил к этому не приложили. Слышишь меня, неженка?       Славянка горько усмехнулась прозвищу, а в голове её пролетали тысячи фраз, брошенных старшей сестрой ей вслед. Ни одной хорошей девушка не вспомнила. Обратила свой взор к небу.       — Она никогда не любила меня. Всегда задирала, унижала. Моя мать же не замечала. Ни унижений, ни меня. Никогда. Шуре все с рук спускали, — наставница слушала, понимая, что девушка отдалась мыслям и решила ее не тревожить. Сумерки сгущались. — чтобы она не делала. Один раз она отрезала мои длинные волосы, потому что Лука сказал, что они красивые. Никто тогда за меня не вступился. Мой отец смиренно молчал всегда, только лишь утешая меня, пока никто не видит. Но никогда не защищал. Марья была маленькой. Я всю жизнь страдала из-за Александры. Он ревновала меня к Луке, к подругам, позорила перед всеми и издевалась. Я всегда была ее тенью. Замухрышкой с нелепой косой и лицом в саже. Надо мной все смеялись, все ей подражали.... — русинка опустила голову, вновь посмеялась. — Лука был ее возлюбленным. Она любила его до сумасшествия и была готова сделать ради него все. Запрещала кому-либо даже смотреть на него. Ее любовь всегда была такой... маниакальной. Она никого кроме себя и Луки не любила. Я удивлюсь, если она правда влюблена в повелителя. А если так, то она меня уничтожит.       — Ты не думала, что она просто боится тебя?       — Что? Ха-ха, — девушка усмехнулась, Дильруба подвинулась ближе и схватила ее за плечи.       — Да ты сама подумай. Ты очень красивая, стройная. С прекрасным характером. Она же просто завидовала тебе, потому что не была такой как ты! Настя, пришло твое время. Никто не воздаст ей по заслугам, как это сделаешь ты. Соглашайся.       — ...Хорошо, я... Должна это сделать. Ради справедливости. Хюррем обещала отомстить за семью, а в итоге сама стала одной из тех убийц... — не веря самой себе, выпалила русинка.       — Ради справедливости... — повторила женщина, будто пробуя. Задумалась. — Тогда начнем сегодня же. Первый шаг — имя. Справедливости жаждешь? Тогда и имя тебе будет... Хошьяр. А сестре твоей... Я слышала, ты называешь ее ангелком. Девочка красивая, так что пусть будет теперь Мелексима.       — Красивые ты имена выбрала.... Мне нравится.       — Верно, очень изысканно звучит. Я хотела так назвать своих дочерей... Но они не захотели приходить ко мне, — Дильруба грустно улыбнулась, и русинка захотела спросить ее, но наставница вновь затараторила, переводя тему, — Кстати, ты знала, что чаще всего девушкам дают два имени? Валиде — Айше Хафса. У меня тоже второе имя есть. Дильруба Эмир. Кадина повелителя — Гюльбахар Махидевран.       — Расскажешь мне, когда придет время, Дильруба Эмир.       Женщина начала открывать и закрывать рот, словно рыба, в потом очаровательно улыбнулась.       — Да, идем. Уже ночь.       Придя в комнату и удостоверившись, что сестра сладко сопит, Хошьяр села за стол, на котором лежали листы бумаги и чернила. Принялась писать на родном языке.

      «Здравствуй, Катерина. Надеюсь, ты сможешь ответить на мое письмо. Со мной все хорошо, здесь прекрасно обходятся с рабынями. Мне дали новое имя — Хошьяр. Маша теперь Мелексима.

Я бы хотела попросить тебя об одолжении, конечно же, если ты захочешь его выполнить. Нужно втереться в доверие к Хюррем и стать ее служанкой. Мне нужно знать о ней все. Я доверяю тебе, как единственной подруге в Топкапы. Пожалуйста. Так же я была бы благодарна, если бы ты регулярно писала мне о происходящем в гареме.

Мне нужны верные люди. Надеюсь, ты будешь одной из них.

Напиши мне, как ты.

Твоя преданная Хошьяр.»

             Девушка попросила Дильрубу немедленно доставить письмо во дворец прямо в руки подруге и попросила за Катерину, что та и сделала.       Днем уже пришел ответ.

«И тебе здравствуй, Настя-Хошьяр. Имена красивые. Я рада за тебя и постараюсь выполнить просьбу, так как не горю желанием попасть к султану в покои. Нам утром тоже дали новые имена. Я теперь Умай, а Сильвии дала имя лично Валиде. Махпейкер. Мать султана точно ее приметила, мне кажется, эта девчонка скоро окажется у падишаха. Она уж очень возгордилась таким даром — разговаривает со всеми, как с мусором. На сестру твою похожа. Кстати, о ней. Дерзкая она очень, сложная. Ссорится со всеми без причины постоянно, грубит Махидевран — жене султана. Недалеко пойдёт. Не нравится она мне.

Писать буду, не бойся. И ты пиши.»

***

      Десять месяцев спустя. Сентябрь 1521 года.       Эдирне.       — Видит Аллах, Мелек, у тебя почти акцента не осталось, ты умница, — Хошьяр погладила девочку по щеке,  и та гордо улыбнулась.       — Ты слишком часто ее хвалишь, — заметила Дильруба.       — Дильруба Хатун, увольте, она же ребенок! — возразила Гюльфидан Хатун, с которой русинка быстро сдружилась.       — Так, а ну брысь из ташлыка! Занимайтесь своими делами, довольно ёрничать. Хошьяр, пойдешь со мной на рынок?       — Конечно пойду!       — А почему вы прохлаждаетесь, а мы нет? Так нечестно! — Мелексима шуточно разозлилась, а Гюльфидан подхватила ее негодование.       — Кыш отсюда. Всё, — наставница поманила ученицу пальцем, и она, неловко помахав, пошла за женщиной.       — Что мы сегодня будем покупать?       — Вообще, я собиралась просто прогуляться по рынку, девушкам нужно купить подарки. И ты себе что-нибудь посмотришь. Мне захотелось отвлечь тебя от рутины.       Хошьяр тепло улыбнулась наставнице.       — Спасибо.       Через несколько минут союзницы уже ехали в карете. Блондинка все любопытно разглядывала окружающий ее мир через окно, улавливая каждую деталь, каждый камешек и листочек. Блаженно вздыхала. Дильруба, лишь искоса поглядывая на нее, улыбалась и напоролась на мысль, что привязалась к ученице.       Вскоре они оказались на рынке — месте, в котором всегда кипела жизнь, на дорогах не протиснуться, а из гула не разобрать слова кричащих торговцев. Славянка рынок по-своему любила. Атмосфера свободы помогала легче дышать, ощущение жизни появлялось мгновенно, хотелось петь, танцевать, и навсегда забыть, какая участь тебя ждет.       Вновь поймав неуместную тревожную мысль, девушка перестала улыбаться, покорно следуя за Эмир, смотрела теперь не по сторонам, а в пол. Думая об этих вещах ей хотелось провалиться под землю или исчезнуть. Быть противницей, врагом, человеком, которого будут пуще прежнего всем сердцем ненавидеть, так еще и родная кровь, Хошьяр не хотелось. Искренне. Но она знала, что выхода нет. Она либо умрет, либо продолжит бороться за себя и младшую Лисовскую. Иначе — зачем она, жизнь? Но сидеть каждый день в страхе, гадая, когда же за тобой придёт смерть, наверняка бояться за детей каждую секунду, молиться всем богам, чтобы все, кто тебе дорог выжили, это — жизнь? Она, нормальная, счастливая жизнь?       Нет.       Счастливый исход был один — не завладеть вниманием повелителя. Тогда бы Хафса оставила их в покое, девушки бы жили во дворце, освободились, со временем, может, вышли бы замуж, жили размеренной жизнью. Русинка всегда хотела именно такую. Спокойную, в достатке и гармонии с будущим мужем, в свободе и своем собственном уюте. Но о каком уюте может идти речь, если у нее отняли ее родной дом? Растоптали, сломали, сожгли. Ничего не оставили.       Девушка поджала губы, отгодняя негативные мысли, и почувствовав на себе чей-то взгляд, вскинула свой. Глаза уперлись в мужчину, стоявшего в нескольких метрах у прилавка с тканями, что завороженно, не отрывая очей, смотрел на нее.

***

      — Мой Господин, не желаете посмотреть тканей? Может, для Хюррем Хатун что-то подберёте? — покорно следуя за султаном, громко говорил Ибрагим.       — Султан, Паргалы. Хюррем Султан она.       — Простите, повелитель. Не свыкся.       — Ничего. Как тебе этот шелк? — Сулейман протянул руку, на которой лежала мягкая золотистая ткань, другу. Тот аккуратно ее пощупал и вынес вердикт:       — Под стать семье султана.       Падишах весело улыбнулся.       — Эфенди, весь этот моток шелка мне продай,  — он отдал ткань торговцу, и тот, с глупой улыбкой на лице, кланяясь, начал запаковывать товар, — Хорошо здесь, Ибрагим. Оглянись вокруг, одна свобода, — султан сам повертел головой из стороны в сторону, пока не уткнулся в белокурую макушку, которую наполовину прикрывал дорогой синий плащ. Незнакомка чуть повернула лицо и подняла его к небу; осмотрела его, сохраняя на лице тоску. Сулейману показывалось, что он увидел сказочную нимфу из излюбленных османами сказок. Меланхоличное лицо и печальный взгляд делали ее похожей на само Искусство, что творилось длинными изящными руками художников, писателей или скульпторов. Она будто была написана трепетными, нежными и несмешными аккуратными мазками живописца, что с придыханием рисовал на своей картине каждую точку, каждый волосок. Живописца, что посеял в себе мысль о том, что умрет, если сделает что-то не так, что из-за ошибки не даст вершиться чему-то прекрасному.       Девушка взглянула на него. Чуть склонила голову набок, выгнула бровь.       — Повелитель, я, кажется, вижу Дильрубу Хатун, — заговорщически улыбаясь, сказал хранитель покоев. Султан мотнул головой и обернулся к Ибрагиму.

***

      Хошьяр нахмурилась странному поведению мужчины в толпе.       — Милая, в соседней лавке скрипки. Посмотри их пока, кажется, я здесь надолго, — виновато улыбнулась Дильруба, тронув рабыню за плечо. Та кивнула, поспешив смотреть товар.       — Здравствуй, ханым. Чего желаешь? Может, помогу?       Торговец приветливо улыбнулся, увидев богатую одежду на покупательнице и поспешил показать ей различные виды музыкальных инструментов.       Чуть намётанный глаз, видя столь обширное разнообразие скрипок, радовался.       — Смотри, ханым, это скрипка из дуба, струны крепкие, лак долговременный. Очень хорошая. — продавец показывал одну за другой, описывал, давал потрогать, но девушка не чувствовала «ту самую».       Еще раз осмотрев лавку и уже разочарованно вздохнув, русинка собралась уходить, но мужчина за прилавком внезапно всполошился.       — Подожди, ханым! Смотри, что у меня есть еще. Сейчас-сейчас. Достану, — он открыл, наверняка, дорогостоящий чехол и вынул оттуда блестящую на солнце скрипку из красного дерева — она выглядела так, словно была сделана именно для Хошьяр. Девушка чуть приоткрыла рот, облокотилась о лавку, заворожено смотря на инструмент, — вот. «Инфанта», — со всей нежностью и гордостью сказал он.       — Можно?... — она протянула руки, и торговец, поколебавшись, аккуратно, слово бриллиант, отдал скрипку славянке.       — Осторожно, хатун, умоляю. Самая дорогая скрипка из всех, душу за нее продал!       Дальше она не слушала. Теплое дерево легло в руку, что точно повторила все изгибы и детали; струны слегка покачнулись от движения и издали тихий звук. Девушка очарованно провела пальцем по инструменту, будто перышку.       — Сколько она стоит?       — Двести девяносто золотых — и она ваша!       — Аллах, эфенди, это же грабеж! Хошьяр, у нас нет таких денег, — возмущённо проговорила наставница, поджав губы. Русинка грустно взглянула на скрипку.       — Хороший выбор, — мужской голос сбоку заставил всех обернуться — девушка увидела того самого мужчину из толпы и его приятеля рядом.       — Ибрагим дело говорит. Эфенди, отдай скрипку девушке. Я заплачу.       Дильруба, все еще изумлённая, кинулась к падишаху.       — П... Господин, не нужно!       — Для меня это ничего не стоит, не волнуйтесь.       Женщина стушевалась, глядя на ученицу, и сдалась.       — Сердечно благодарны, господин. Простите, нам нужно идти, дела ждут, — всунув чехол славянке в руки, кивнув мужчинам, Дильруба взяла за руку девушку и увела прочь.       — Понравилась, мой господин? — хитрая улыбка в миг заиграла на лице хранителя покоев.       — Она очаровательна, — с придыханием ответил Сулейман. Образ сказочной нимфы отпечатался в его голове ярко и невероятно красиво. Внедрился, словно часть организма.       — Может, она рабыня, а не свободная женщина? Стоит узнать? — с надеждой поинтересовался Ибрагим, но падишах лишь отмахнулся.       — Не думаю, Паргалы. Дильруба не вывела бы рабыню на рынок. Может быть, мы видимся в последний раз...       Когда обитательницы Эдирне достаточно оторвались, Хошьяр непонимающе выдернула руку и остановилась, выгнув бровь:       — И что это было?       Наставница нервно вздохнула и почему-то улыбнулась. Взяла русинку за плечи.       — Хошьяр, ты бы видела как он на тебя смотрел, о Аллах!       — Причём здесь это? У меня ведь другое задание.       — Он — твоё задание. Это был Султан Сулейман со своим хранителем покоев, — ее глаза воодушевленно горели. Девушка же скривилась.       — Он? Он мне не понравился. От него исходит слишком темная аура... Спасибо, не старик, — Хошьяр разочарованно вздохнула, осмотрев толпу, а Дильруба закатила глаза и начала нервно размахивать руками.       — Ишь, какая категоричная. Милая моя, он влюбился в тебя с первого взгляда. Твой путь стал намного, намного проще, понимаешь? Ай, ладно. Пойдем, расскажешь своей сестрице. Она разделит мою точку зрения, — женщина, чуть ли не вприпрыжку, отправилась к карете, а Хошьяр следом за ней, тихо шепча:       — Очень сомневаюсь, Дильруба Эмир. Надеюсь, я делаю все это не зря...       Следующие месяцы Хюррем Султан ощущала, как отдаляется от нее ее любовь, но не понимала почему, изводя себя отвратительными догадками.

***

      Полтора года спустя. Апрель 1523 года.       Топкапы.       — Госпожа, умоляю, помогите. Меня оклеветали, оговорили, — Хюррем, хныча, сидела в ногах Хафсы, — найдите убийцу. Он где-то во дворце!       Валиде брезгливо поморщилась.       — Мое терпение исчерпано, Хюррем. Чаша твоих проступков полна, я ничего не могу сделать.       — Прошу!       Женщина вздохнула, чуть наклонив набок голову.       —...Хорошо. Наказанием тебе будет холод моего сына. Я думаю над тем, чтобы поехать в Эдирне всей семьёй отдохнуть. Ты тоже поедешь, — коварный блеск застыл в глазах Айше, но лицо оставалось непроницаемым. Она гордилась планом, что выстроила у себя в голове.