Другая дорогая

      Наполненная чувством маленькой победы, девушка улыбалась, не замечая переполоха вокруг нее. Однако восклицание старшей сестры спустило ее с небес на землю.       — Что!?       Хюррем и не думала смотреть на саму наложницу — ее взгляд приковал к фиолетовому платку в ее руках. Она вырвала руку у евнуха и помчалась к покоям падишаха, гневно смотря на Хошьяр. Та сглотнула. Рыжая госпожа грубо спихнула ее с пути, хотела было ворваться в комнаты возлюбленного, но стража преградила путь. Хюррем же оттолкнула одного из бостанджи и бесцеремонно вбежала в покои.       Сулейман с благоговением смотрел на кусочек шелковой ткани, оставленный его давней возлюбленной. Бережно повертел его в руках, а затем вдохнул запах — пахло сосной, и, почему-то, морем. Таким же, каким оно было в ее бездонных прекрасных глазах. Он улыбнулся своим мыслям и подозвал слугу.       — Девушка должна прийти немедленно. Сегодня.       Юноша лишь склонился в ответ и поспешил за двери.       Следом правитель услышал вскрик Хюррем и нахмурился, а через несколько мгновений уже видел девушку перед собой — с красным и опухшим лицом от слез и яростным взглядом. На лице мужчины заиграли желваки.       — Как ты можешь принимать у себя других женщин, Сулейман!? Что это значит? — она указала в открытые двери, где в коридоре, склонившись, стояла процессия, а затем подбежала и закрыла их, обернулась, тяжело дыша.       Султан встал, метая взглядом молнии в госпожу.       — Хюррем, — рыча, произнес он, — как ты смеешь после всего, что натворила, еще и являться в мои покои таким образом? Кто ты такая!?       — Кто я такая!? Я твоя любовь, твоя возлюбленная госпожа, твоя женщина! И я вынуждена терпеть это!       Лицо рыжей султанши вновь украсили слезы. Жгло где-то в районе сердца — а может — его само.       — Знай свое место, Хюррем, знай, — мужчина подошёл к ней в плотную, — никто не смеет делать подобного. Мало того, что ты осталась без наказания за свое ужасное деяние, так еще и возымела честь приехать сюда и вытворяешь это! Тебе жизнь не нужна стала?       — Теперь да, — плача, смотря ему в глаза, шептала девушка. — теперь моей жизни нет смысла, потому что твоя любовь угасла. Я вижу это, Сулейман. Ты больше не смотришь на меня с нежностью, больше не приходишь по ночам, не сочиняешь мне стихи. Я стала никем для тебя, а значит, никем в этом жалком мире, — она нежно коснулась рукой его груди, но падишах дёрнулся и отошел, успокоившись. Смерил ее жестким взглядом. — за что ты так со мной?! — госпожа обессиленно рухнула на колени.       — Уходи.       Он повернулся к ней спиной, давая понять, что не намерен продолжить разговор не при каких условиях, разгроми Хюррем комнату или напади на него с ножом. Девушка встала, шмыгнула. Несколько минут прожигала спину возлюбленного, ждала от него хоть слова, но тот и не шелохнулся.       — Знай. Если ты выберешь эту девушку, то больше никогда меня не увидишь, — теперь в ней вновь кипела ярость. Рыжая султанша резко распахнула двери и также резко их захлопнула, не глядя на наложницу, внушительными шагами отправилась к себе, зная, что сегодня должна решиться на отчаянный шаг. Зная, что сегодня ее жизнь окончится навсегда.       Хюррем хотела, чтобы Сулейман страдал, чтобы его охватило горе, увидь он мертвое тело девушки. Хотела, чтобы он почувствовал все, что чувствовала она, хотела причинить боль, такую, что не передать словами.       Надеялась, что ее рука не дрогнет, когда она будет пить яд.       — Иди, Хошьяр. Он ждёт тебя, — провожая рыжую взглядом, тихо сказала Эмир. Наложница же слегка подрагивала.       — Не думаю, что он хочет...       — Хочет. Иди, давай.       — Принесите скрипку, — Мелексима мгновенно кивнула и отправилась в комнаты за инструментом. Хошьяр же решила не терять времени и глубоко вдохнув, пригладив платье, вошла в покои султана с низко склоненной головой. Сулейман резко, со вздохом, обернулся. Гнев стремительно покидал его разум.       — Подойди, о Нимфа, Муза. Покажи мне свой Чудесный лик, молю тебя, хоть слово мне скажи, Не убивай меня своею молчаливой красотой, — тихо начал он, и девушка повиновалась, медленно подошла и хотела было опуститься, чтобы по правилу поцеловать край платья, но он остановил. Нежно обвил рукой ее подбородок, чуть подал вверх, чтобы наложница подняла голову. И она подняла, встретившись взглядом с Сулейманом. Он с жадным блеском в глазах оглядывал ее лицо, отмечая каждую родинку и складку, небольшой румянец и яркие голубые глаза, что украли когда-то его душу и сердце. Блондинка очаровательно улыбнулась в тот момент, когда в двери постучали, и обернувшись, подошла к ним, чтобы взять скрипку. Сама закрыла двери и взяв за руку очарованного правителя семи континентов, вывела его на террасу.       Она все еще не сказала ни слова.       Усадив мужчину на тахту, сама села в подушки, и достав инструмент из чехла, принялась играть. Нежные высокие ноты заполнили пространство и уходили вглубь сада, на который открывался прекрасный вид. Руки умело держали смычок, и, казалось, будто невесомо водили его по струнам, а внимательные очи не упускали ни одной нужной детали. Сулейман не позволял себе портить идиллию, которую для него устроила возлюбленная наложница, а потому молчал и лишь нежил девушку влюбленным взглядом.       Внимание падишаха ей определённо нравилось.       — Смотри, Хатидже... Он уже так спокойно принимает у себя другую!       Хюррем, пряча слёзы, сжимала мраморные перила.       По пути к себе она встретила отлучившуюся от праздника Хатидже, и та, поняв, что с рыжей госпожой что-то не так, любезно пригласила ее к себе и выслушала. Однако родной звук скрипки заставил ее выйти на балкон и очарованно слушать. Вот только отвергнутая наложница своими причитаниями раздражала.       Госпожа династии не обратила внимания на восклицания подруги, и заговорила лишь тогда, когда мелодия с соседней террасы перестала идти. Фаворитка тогда уже смиренно сидела на подушках.       — Я знаю, что тебе больно, Хюррем. Но мой брат — повелитель, и хочешь ли ты этого или нет, он должен создавать потомство, и не только с тобой. С этим ничего не поделаешь — таков закон, — равнодушно проговорила Хатидже.       Хюррем вновь зарыдала, и девушке пришлось сесть на подушки, чтобы обнять и утешить бедную рабыню.       Закончив играть, наложница отложила скрипку и встала, подошла ближе к тахте и легонько обхватила щеки мужчины — затем огладила их чуть дрожащими пальцами. Хюррем напротив она заметила.       — Тебе нужно было успокоиться, мой султан, так ведь? — вполголоса произнесла блондинка. Падишах встал и сравнялся с девушкой — они были одного роста — и положил одну из своих рук на ее. Второй коснулся сначала ее щеки, потом волос, шеи. Легко, невесомо.       — О таинственная незнакомка, Ты завладела моим сердцем на века. И моя радость велика Увидеть тебя вновь, не мельком, Как тогда, И смотреть — какая красота...       Хошьяр улыбнулась самой невинной улыбкой, которой только умела; думалось ей сейчас, что не зря Эмир учила ее даже этому, казалось, бесполезному навыку. Уметь надевать на себя любые маски в независимости от обстоятельств действительно не так просто, тем более, все должно быть правдоподобно...       Сулейман улыбнулся в ответ и потянулся за нежным поцелуем, который ему так великодушно даровала госпожа его сердца. Сегодняшней ночью он был самым счастливым из всех.

***

      Хюррем плакала навзрыд в плечо госпожи как можно громче; ей казалось, что уже дрогнули деревья, проснулись птицы, а небо начало покачивать, но ее возлюбленный будто совсем ничего не слышал — лишь тихий голос гадкой наложницы, что посмела к нему прикоснуться. Сердце кричало от боли не тише, чем сама рыжеволосая госпожа. Хатидже же терпеливо гладила спину «подруги», думая о том, что когда-то она точно также рыдала из-за своего будущего мужа Ибрагима, что когда-то точно также испытывала ту неимоверную боль, которую нечем передать в этом мире. Госпожа династии начала корить себя за то, что сначала желала лишь отделаться от надоедливой Хюррем. Сейчас же она ей искренне сочувствовала. Ведь эта девушка рабыня — ей никогда не стать свободной, не выйти замуж за любимого, и тот может спокойно изменять ей и любить других без зазрений совести и наказаний. Подумав о том, что если бы на месте брата оказался Ибрагим, Хатидже пришла в ярость. Жгучие слёзы теперь катились и по ее щекам.       Когда русинка начала успокаиваться, султанша утерла слезы и натянуто улыбнулась...       — Пойдём в покои. Я прикажу сладостей подать, поболтаем, сделаем что-нибудь... Я отвлеку тебя от боли, — взяв Хюррем за руки, тихо проговорила госпожа династии. Рабыня энергично закивала, чуть улыбнувшись. Забота султанши грела душу.       Вместе они неспеша покинули террасу, желая поскорее избавиться от зрелища напротив.       На празднике тем временем стало совсем тускло — с Айше остались лишь Махидевран и Гюльфем. Первая сидела с совершенно недовольным лицом, поджав губы, а вторая обеспокоенная уходом подруги. Хафсу же съедало плохое  предчувствие — что-то точно пошло не так.       Вскоре пришла Дильруба и подошла к Валиде Султан, начала шептать. Махидевран напряглась — ее́ женщина в свои планы не посвящала, но кадина султана знала, что та явно что-то затеяла. Девушка прислушалась.       — Хошьяр в покоях султана. Он кинул ей фиолетовый платок и немедленно пожелал видеть, но после танца Хюррем ворвалась в его покои, а после все равно была из них изгнана. Девушка точно понравилась вашему сыну, можете не сомневаться, — наставница русинки выпрямилась, не дожидаясь ответа. Хафса Султан лишь неоднозначно кивнула и властным жестом приказала Эмир отойти, что та и сделала.       Гюльбахар-Махидевран же услышала лишь обрывки разговора, но суть его была понятна — для ее возлюбленного приготовили девушку, которую единственную он за несколько месяцев принял у себя и удостоил платка. На душе черкешенки стало погано — Сулейман забывает ее все больше, принимает другую женщину, даже не взирая на свою, когда-то, горячо любимую. Девушка решила немедленно отправиться спать, тем более, яркое солнце уже давно было за горизонтом. Из-за плохого предчувствия праздник не принес ей и капли радости, а вот Валиде наоборот — сияла, лучезарно улыбаясь и качаясь в такт музыке.       Махидевран встала с подушек и направилась к величавой женщине.       — Госпожа, прошу простить, но мне нездоровиться, голова из-за музыки разболелась. Разрешите удалиться в свои покои.       — Что такое, дорогая? Позвать лекаря? Ты сидишь поникшая весь вечер, с чем это связано?       — Не нужно, благодарю за заботу. Смена климата влияет, — девушка отчужденно смотрела в пол. Айше совершенно не нравилось открытое недовольство невестки, однако было не до нее.       — Иди.       Шатенка спешно поклонилась и ретировалась, опустив голову — слезы медленно, но верно подступали. Гюльшах-хатун молчала, но расположение духа у нее было такое же, как и у хозяйки. Айше-Хафса проводила ее задумчивым взглядом, как и Гюльфем.       Однако спокойно добраться до покоев роза султана не смогла — навстречу двигалась рыжая рабыня. Увидев ее, кадина султана выпрямилась и гадко улыбнулась. Хюррем сделала тоже самое. Они сравнялись.       — Хюррем, — почти промурлыкала Махидевран, — ах, какая жалость. Повелитель отказался от тебя сегодня. А ты-то светишься, рада за своего султана?       — Если ты хочешь сказать мне только это, то я уйду, Махидевран. Я не намерена вестись на твои провокации, — девушка держалась весьма сносно, но Гюльбахар было мало — она хотела, чтобы Хюррем страдала прямо перед ней.       — Хм, не делай вид, что тебе все равно. Сулейман предпочел тебе какую-то другую рабыню, которую увидел в первый раз — даже платок ей кинул. Тебе бо-о-льно. Ты страдаешь — теперь как и я. Аллах воздал тебе по заслугам. В покои падишаха тебе, верно, зарядить придётся редко.       — А ты, вижу, прямо сейчас разорвёшься от счастья, — голос рыжеволосой госпожи начал дрожать, но слезы ещё не появились. — Да и тем более — Сулейман даже не взглянет на тебя теперь. Он отказался от тебя. Ты для него — никто. Мы в одной лодке, Махидевран. Вот только ты в весьма ущербном положении, о, мне очень жаль. Бывает, — презрительно взглянув на кадину в последний раз, Хюррем поспешила к себе, оставив девушку стоять с кислым лицом. Гюльбахар немедля двинулась в свои комнаты, когда зашла — тут же начала бить вазы и скидывать столы, не дожидаясь, пока рабыни уйдут. Гюльшах испуганно смотрела на кровать, где спал Мустафа, но успокоить свою госпожу не решилась. Та наконец осела и горько заплакала, а проснувшийся мальчик, страшась, все же подошел к матери и спросил её:       — Мама, ты почему плачешь? Ты что сделала? Мама! — хныкая, шехзаде теребил ткань платья девушки, но она не реагировала. Гюльшах быстро забрала мальчика и удалилась из покоев.       — Аллах, почему!? За что ты так со мной... — рыдая, начала причитать она, — почему мой султан не любит меня? Почему других любит? Как может забыть!? За что!       Она скребла ногтями кожу на лице, вопила, кричала.       — Будьте вы все прокляты! Будь проклята Хюррем, будь проклята та женщина! Умрите!       Госпожа закашлялась — после поняла, что сорвала голос. Следующие часы ночи она лишь беззвучно плакала, лежа на полу...       Так же, как и Хюррем.

***

      — Я думал, что никогда тебя не увижу... Но почему-то это не позволило моему сердцу дрогнуть и отпустить твой облик, — мужчина любовался возлюбленной, что стояла около постели, прикрываясь лишь шелковой простынью и показывала ему схемы движений, которыми пользовалась в танце. Постельная ткань, на удивление, тоже была тёмно-синей — и этот цвет, казалось, был придуман специально для голубоглазой нимфы с белокурыми волосами, что посещала сны Сулеймана каждую ночь, что тянула его в этих снах в такую же голубую бездну, как и ее очи. Он всегда покорно шел за ней — и всегда тонул, смотря на девушку, что босиком ходила по водной глади и вглядывалась в глубину, что пожирала его.       Хошьяр остановилась.       — А я знала, что увижу.       Она направила голову в сторону открытой террасы, из которой, шепча стихи, окутывал плотным одеялом ветер. Холод русинке всегда был более приятным, чем жара, таким родным — она в нем родилась и росла — а тот заботливо, вместе с ветром, пел ей колыбельные по ночам, его соратник двигал скрипучие створки, они вдвоем ласкали ее волосы у реки. Он проникал под кожу — холод — и почему-то ее согревал лучше, чем всяко солнце и жара. Потому и девушка не дрожала, глядя в тёмную даль навстречу двоим верным друг другу друзьям, что всегда были с ней.       Султан лишь призрачно молчал, смотря на развивающиеся на сквозняке волосы теперь — своей фаворитки.       Она повернулась, сияя улыбкой...       — Это и неважно. Сейчас мы вместе.       Падишах спешно встал с кровати и сгреб в охапку блондинку — начал щекотать, от чего та смеялась и почти визжала. Покорно перестав, он развернул ее к себе и нежно поцеловал.       В голове Хошьяр мимолётно встрепенулась фраза Эмир — «расслабься и получай удовольствие» — что наложница и старательно делала, благо, все еще не унимающиеся гормоны помогали. Настойчивая мысль о том, что она спит с чужим мужчиной, не давала покоя, но что можно сделать? Повиноваться.       С этой фразой, сказанной вторым «я» девушка отпустила все тревожные мысли, позволив себе отдаться умелым рукам. Выхода у нее не было.       На утро она проснулась рано. Солнечные лучи ещё не успели охватить Эдирне — а потому в покоях все еще было мрачно темно; свечи потухли поздней ночью, а занавески закрыли слуги. В устрашающей тишине, что чудным образом звала за собой такие же устрашающие мысли, русинка бесшумно — как ее учил Бали, встала с постели, не взглянув на мужчину. Незачем было. Она направилась на террасу, разлипая потяжелевшие во сне веки, разминая тело.       Оперевшись о мраморные перила, девушка взглянула на солнце, что вместе с луной, будто влюблённые, вынужденные любить друг друга так мало — потому что вместе им быть нельзя, помогала тёмному небу обрести другой облик — облик светлого дня, радости, новы. Смотря на звезду и спутника рядом с ней, Хошьяр вспомнила любимую бабулю. Рыжеволосая красивая женщина, пусть и в возрасте, с зелёными добрыми глазами и добрым сердцем. На душе потеплело — фаворитка улыбнулась. Захотелось вернуться в тёплые объятия самого родного человека на свете, прибежать к ней и сказать: «я смогла, смотри, смогла!»... Смогла. Да только нет ее рядом. Некому выражать радость, некому показывать счастье.       По щекам потекли горячие слёзы, руки сжались в кулаки.       — Месть — не мой удел... Я не смогу, бабушка...       Она осела на пол.       Поздним утром проснулся и Сулейман — да только не найдя в постели возлюбленную, подумал было, что видел прекрасный сон. Однако в глаза бросился синий полупрозрачный шелк, бережно сложенный и лежащий на тумбе. Мужчина улыбнулся.       Нашел ее на террасе, уснувшую на тахте, свернувшуюся в клубочек. Залюбовался. А потом заботливо укрыл одеялом; огладил щеку, меланхолично смотря на фаворитку. После подошёл к рабочему столу — открыл шкатулку, любезно доставленную лучшими слугами, и оглядел кольцо: каркас тюльпана из розового золота, вот только на месте, может, бриллиантов или цветных камней был чёрный оникс. Особый сорт черных тюльпанов был выведен специально по приказу Султана Сулеймана и только в закрытом саду: другому глазу видеть необычные цветы запрещалось. Такие же необычные, как и муза, которая напомнила падишаху эти тюльпаны.       Он закрыл и убрал шкатулку, приняв решение, и, оставив записку возлюбленной, приложив к ней веточки цветущей вишни, исчез в дверях покоев.       Хошьяр не спала. Она так и не смогла уснуть — питала иллюзией сна даже собственную голову. Рой мыслей угнетал. В памяти оставались злые и отчаянные глаза старшей сестры; та явно была не в восторге от увиденного, и, наверняка, делает все, чтобы новая фаворитка перестала существовать. Русинка уверена, что Хюррем даже не догадывается, кого видит перед собой. И от чего? Хошьяр всю жизнь была в голове рыжей сестрицы замаршкой в саже и непослушными волосами — и вообще — никем. Старшая ее замечать не замечала, конечно же, если та не посмела посягнуть на Луку.       Думая о ныне госпоже Хюррем, блондинка взглянула на террасу напротив. Никого. Девушка выдохнула и лениво слезла с тахты, понимая, что пора уходить, однако возможность покопаться в хоть и временных, но, все же, султанских покоях, пробудила в ней любопытство.       Взглянув на различные полки и раскрыв множество шкафов, она поняла, что здесь ничего нет. Остался стол, на котором фаворитка сразу приметила сверток и ветки. Подойдя, русинка взяла бумагу в руки и раскрыла, прочитала:       «Моя муза, останься. Не хочу уходить от тебя ни на шаг — утону иначе.»       Хошьяр хмыкнула. Лживые слова о любви были ей противны.       Накинув темно-синий бархатный халат в пол и закрыв грудь вуалью, блондинка вышла из покоев и попросила принести завтрак. Чуть подумав — от имени повелителя привести Умай Хатун и Мелексиму. Загвоздкой большой будет то, что если Хюррем решит пойти со служанкой, то обязательно что-то заподозрит.       Однако сомнения девушки рассеялись — обе дошли без происшествий.       — А султан где? — Мелексима с интересом разглядывала покои.       — Он пошёл к Валиде, чтобы получить ее благословение на день, заодно, думаю, проверит Мустафу и Мехмеда с Михримах. Время поговорить есть. Хюррем чуть не убила себя ночью.       — Ты не остановила ее?       Младшая русинка посмотрела без надежды — лишь с любопытством. Девушке было крайне интересно, что было бы, если старшая действительно наложила на себя руки.       — Пришлось остановить. Ее служанка зашла в покои, — Умай поджала губы, — клянусь Аллахом, она мне надоела.       — Да, представляю... Она... своеобразна. Я думаю, если я забеременею, то давлением Валиде смогу забрать тебя у Хюррем. Пока придётся терпеть, — Хошьяр вздохнула и повернулась спиной, — По словам Сулеймана, он влюблён в меня.       — Он заметно охладел к Хюррем, так что, как никак, ты его хотя бы привлекаешь — это точно. Продолжай в таком же духе, а я постараюсь усмирить Хюррем. Думаю...       Умай не смогла закончить предложение — за дверьми послышался чей-то спор, а через минуту в покоях оказалась Дильруба:       — Девушка, что вчера была в твоей постели вместо тебя — мертва.