Искренности

      Ночной город за окном машины потихоньку начинал светлеть, приобретая глубокий предрассветный сизый оттенок. Александр остановил автомобиль у высокого дома в тихом центре. Поднявшись на лифте, они вошли в его квартиру, и Катя невольно замерла на пороге.       Пространство было под стать самому Александру: просторное, сдержанное и подчеркнуто строгое. Стены в темных тонах, открытая планировка, где из прихожей было видно кухню, плавно перетекающую в гостиную, разделенную лишь массивной барной стойкой из темного дерева. В воздухе стоял характерный аромат — смесь дорогого табака и какой-то прохладной свежести, словно окно долго держали открытым. В центре зала притягивал взгляд огромный диван из мягкой коричневой кожи, который в полумраке казался почти черным.       Катя неловко поправила рукав пальто, чувствуя себя немного нервозно. Это не было офисным пространством, рестораном или машиной — это была его территория, личная и закрытая. Она чувствовала себя здесь маленькой и немного чужой, несмотря на их официальный статус. Александр помог ей снять пальто, мягко поцеловав в затылок. Повесил пальто в шкаф и повел в зал.       — Кать, присаживайся, — тихо сказал Саша, заметив её замешательство. Он снял пиджак, бросив его на спинку стула, и закатал рукава рубашки. — Тебе нужно согреться. Чай? Или что-нибудь покрепче после сегодняшнего?       — Чай, если можно, — ответила она, опускаясь на край кожаного дивана. Кожа была прохладной и непривычно мягкой.       Александр скрылся за барной стойкой. Катя наблюдала за его выверенными движениями: как он ставит чайник, как достает фарфоровые кружки. Когда он вернулся и протянул ей горячую чашку, от которой шел густой пар, Катя почувствовала, что её наконец-то отпускает. Тепло керамики передалось пальцам, и она сделала первый глоток.       Саша сел рядом, не слишком близко, давая ей пространство, но так, чтобы чувствовать её присутствие.       — Кать, а как твои родители? — спросил он вдруг, глядя на то, как она греет руки о кружку. — Ты рассказала им про нас?       Катя чуть помедлила, глядя на темные блики в чае.       — Маме рассказала. Она... она рада. Хотя, конечно, переживает. А папе пока нет. Папа у меня человек старой закалки, Валерий Сергеевич... — она грустно улыбнулась. — Для него любой мужчина рядом со мной — это объект для допроса с пристрастием. А уж ты... он пока не готов.       Александр усмехнулся, и в его глазах промелькнуло понимание.       — Ну, допросов я не боюсь. А что Коля? Твой верный рыцарь Зорькин? Как он смотрит на то, что «злой Воропаев» теперь рядом с его лучшей подругой?       Катя рассмеялась, и этот звук в тишине квартиры прозвучал удивительно легко.       — Коля тебя опасается, Саш. Честно. Он до сих пор вздрагивает, когда ты к нему обращаешься, и каждый раз проверяет, все ли пуговицы у него застегнуты правильно. Он думает, что ты очень... строгий.       — Опасается? — Александр искренне рассмеялся, откинувшись на спинку дивана. — Надо же. А я-то думал, мы с ним сегодня отлично сработались. Придется, видимо, быть с ним еще строже, чтобы не разочаровывать.       Смех затих, и в комнате снова воцарилась уютная тишина. Александр осторожно забрал у Кати пустую кружку и поставил её на столик. Он придвинулся ближе и обнял её за плечи, притягивая к себе. Катя доверчиво положила голову ему на плечо, чувствуя кожей тонкую ткань его рубашки.       — Знаешь, — тихо произнес он, перебирая пальцами её волосы. — Я никогда не думал, что будет так уютно сидеть вот так под утро с кем-то, пить чай и разговаривать. После всего, что было... Кать, я очень рад, что ты здесь. Что ты со мной во всем этом.       — Я тоже, Саш, — прошептала она, закрывая глаза. — Мне кажется, я только сейчас начала дышать по-настоящему. Несмотря на всё то, что мы нашли в подвале. С тобой мне не страшно.       Они сидели в тишине, слушая мерное тиканье часов и далекие звуки просыпающейся Москвы. Усталость, копившаяся весь этот безумный день и ночь, тяжелой волной накрыла обоих. Напряжение последних часов окончательно растворилось в этом полумраке, пахнущем табаком и свежим чаем.       Спустя некоторое время дыхание Кати стало ровным и глубоким. Она уснула, крепко прижавшись к его боку. Александр еще несколько минут смотрел в окно на розовеющую полоску рассвета, обнимая её и чувствуя странное, забытое умиротворение. Вскоре его глаза тоже закрылись.       Они так и остались на коричневом кожаном диване: в обнимку, два человека, нашедшие друг друга в эпицентре бури, которая должна была разразиться уже через несколько часов. Но сейчас для них существовал только этот короткий, спокойный сон перед лицом неизвестности. ***       Когда все вышли из душных подвалов ZIMALETTO на холодную ночную парковку, Кира почувствовала странное онемение. Тревога от найденного груза и внезапное осознание масштаба трагедии смешались с ощущением абсолютной, пронзительной пустоты. Она обняла брата на прощание, видя, как тот не отрывает взгляда от своей Пушкаревой. Сделала несколько бездумных шагов следом за Андреем и Ромкой, мельком увидела, как Александр заботливо открыл дверь машины для Кати, как их руки переплелись. Увидела, как Коля с благодарностью кивнул Саше, принимая предложение подвезти.       А затем Андрей повернулся к Роману.       — Нам нужно серьезно поговорить, Ром, — голос Жданова был жестким. Он схватил друга за локоть и потащил в сторону своей машины, не обратив на Киру ни малейшего внимания.       Роман бросил на нее виноватый взгляд, но сопротивляться не стал.       И вот она осталась одна. Посреди парковки, под холодными, безразличными огнями фонарей. Машина Евгения Игоревича бесшумно отъехала, увозя коробку и камеру. Автомобиль Александра скрылся за поворотом, увозя с собой Катю и Колю. Андрей с Романом уже растворились в темноте. Кира стояла, чувствуя, как холодный воздух проникает под ткань её легкого пальто, прямо к сердцу. В этот момент она осознала, что никому до неё нет дела. Никто не спросил, как она, не предложил подвезти, не поддержал.       Она дошла до своей машины, трясущимися пальцами открыла дверь и рухнула на сиденье. Дорога домой казалась бесконечной, а роскошная квартира, когда она, наконец, вошла, встретила её удушающей тишиной. Отчаяние накатило тяжелой волной. Саша укатил со своей Пушкарёвой, Андрей снова с Малиновским. А она? Где её поддержка? Где тот, кто обнимет и скажет, что всё будет хорошо?       Кира, не раздеваясь, рухнула на свою огромную, роскошную кровать, зарывшись в ворох шелкового белья. Глаза жгло. Она судорожно нашарила на прикроватной тумбочке бутылку джина, отвинтила крышку и сделала несколько жадных глотков прямо из горла. Терпкая горечь обожгла горло, но не принесла облегчения.       Слезы, которые она так усердно сдерживала в подвале, хлынули неудержимым потоком. Горячие, обжигающие дорожки потекли по щекам, растворяясь в запахе джина и одиночества. Холодно. Так невыносимо холодно и пусто. И некому было сказать ей, что всё будет хорошо. Потому что она знала – не будет. Никогда больше. ***       Машина Андрея на огромной скорости разрезала ночной туман, несший с собой предрассветную прохладу. В салоне пахло мускусным парфюмом Жданова и тяжелым, липким напряжением. Андрей сжимал руль так, что костяшки пальцев побелели, а его взгляд был прикован к пустой дороге, словно он пытался уехать не от ZIMALETTO, а от самого себя.       Роман сидел на пассажирском сиденье, непривычно сгорбившись. Он то и дело порывался что-то сказать, открывал рот, но тут же закрывал его, не находя слов. Наконец, он не выдержал и натянуто, слишком громко хохотнул.       — Ну и ночка, а? Скажи еще, что мы не в боевике. Белый порошок, подвалы, Воропаев в роли спасителя отечества... Жданов, нам только черных плащей не хватало для полного комплекта. Думаешь, Коля уже пошел писать мемуары? "Как я нашел наркотики в Зималетто и спас компанию". Это ж золотая жила для жёлтой прессы!       — Замолчи, Ром, — оборвал его Андрей. Голос прозвучал хрипло и зло, без тени юмора. — Просто замолчи. Не сейчас.       — Да ладно тебе! — Малиновский взмахнул руками, едва не задев зеркало заднего вида. — Я просто пытаюсь разрядить обстановку. Мы же только что нарвались на... на нечто очень серьезное. Ты хоть понимаешь, что это значит? Нас всех могут... Он осекся, почувствовав, как Андрей снова вдавил педаль газа. Мотор взревел, и машину ощутимо тряхнуло на неровности асфальта.       — Слушай, — Роман понизил голос, и в нем промелькнули нотки, совершенно ему не свойственные — серьезные. — Я ведь... я ведь признаю. Кажется, мои подозрения насчет Пушкарёвой и Воропаева были, ну... мимо кассы. Они не компанию топили. Они, черт возьми, пытались её спасти! И спасли, получается. Я думал, Катенька твоя — троянский конь Воропаева, он такой человек... ну, сам знаешь. Я хотел, чтобы ты был в безопасности, Андрей. Чтобы мы были... как раньше.       — Как раньше уже не будет, — отрезал Жданов. Он бросил на друга быстрый, обжигающий взгляд. — Раньше было легче. Не было никаких наркотиков в наших подвалах. Не было всей этой грязи. И не было...       Андрей запнулся, и его руки сильнее сжали руль. Он смотрел прямо перед собой, но слова, казалось, вырывались из него против воли.       — Не было этого проклятого ощущения, что ты... что ты где-то далеко, а я здесь, и всё валится из рук. Весь сегодняшний день... всё это было каким-то бредом. В офисе было нечем дышать. Слишком тихо. Слишком... пусто. Мне не хватало... твоих идиотских комментариев, твоего вечного нытья про Жданова-тирана, твоих дурацких шуток. Было чертовски паршиво осознавать, что ты где-то там, а я — здесь, и мы даже не смотрим друг на друга. Словно воздуха не хватало.       Роман замер, пораженный этими словами. Сердце забилось где-то в горле. Он хотел потянуться к Андрею, коснуться его плеча, сказать что-то, но Жданов тут же дернул желваком, и атмосфера в машине мгновенно изменилась.       — Но это всё такая чушь! — вдруг выкрикнул Андрей, ударив ладонью по рулю, так что машина подпрыгнула. — Посмотри на нас! Мы сидим в четыре утра в машине, после того, как нашли в собственном подвале наркотики, после того, как рисковали своими шкурами! А мы вместо того, чтобы обсуждать действительно серьезные вещи , — мы обсуждаем какие-то «чувства»! Скучаем друг по другу, как гимназистки какие-то! Это глупо! Это неуместно и жалко, Ром! Это какая-то чепуха!       — Чепуха?! — Роман вспыхнул, его лицо исказилось от обиды и смущения. В его голосе зазвучала настоящая боль. — То есть то, что я за тебя горой, то, что я ради тебя готов ввязаться в любую аферу, то, что мне хреново без тебя — это чепуха? То, что я переживаю за твою задницу больше, чем за свою — это неуместно?! Знаешь что, Жданов...       Малиновский внезапно подался вперед, его глаза опасно блеснули. Он посмотрел на Андрея с такой смесью гнева и унижения, что тот невольно отшатнулся.       — Тормози. Прямо здесь тормози! — приказал он, указывая на обочину.       — Ром, не валяй дурака, мы на мосту, здесь негде остановиться...       — Тормози, я сказал! — Рома сорвался на крик, ударив кулаком по приборной панели. — Или я сам выпрыгну, к чертовой матери! Я не буду сидеть и слушать, как ты называешь меня чепухой!       Только съехав с моста, Андрей резко нажал на тормоза. Шины взвизгнули, машину занесло, и она замерла у самого края тротуара, едва не задев ограждение. Не успел Андрей опомниться, как Роман рванул ручку двери.       — Иди ты к черту со своей логикой, со своей серьезностью и со своей важностью! — выплюнул Малиновский. Его голос дрожал от злости.       Он выскочил из машины, с силой захлопнув дверь. В салоне остался его мобильный телефон на центральной консоли и кожаная папка с документами на коврике. Роман быстрым, почти бегущим шагом направился прочь, в темноту парка, даже не оглядываясь. Его фигура быстро растворялась в предрассветных сумерках .       Андрей сидел, вцепившись в руль, и смотрел ему вслед. Его грудь тяжело вздымалась. Он хотел выскочить, догнать, схватить за плечо и извиниться, но какая-то внутренняя ледяная стена не давала ему пошевелиться. Он чувствовал себя абсолютно опустошенным. Нелепый, невысказанный конфликт, который должен был разрядиться, только углубился.       Спустя минуту он медленно переключил передачу и нажал на газ. Машина тронулась с места, оставляя Романа позади. На пассажирском сиденье одиноко лежал забытый телефон, а Андрей ехал домой, чувствуя, как тишина в салоне становится по-настоящему невыносимой. Теперь он был один со своими раздумьями, и этот рассвет обещал стать одним из самых тяжелых в его жизни. А еще предстоит звонить родителям. ***       Андрей приехал домой, когда город еще только просыпался. Предрассветный час был серым и безрадостным, как и его собственное состояние. Он не спал. Усталость накатывала тяжелыми волнами, но сознание отказывалось отключаться, зацикленное на обрывках разговоров, на образе Романа, на всех произошедших событиях. Хотелось выть. Казалось, что у него отбирали очередной шанс на новую, нормальную жизнь. Что он проклят. Ведь случилось же так, что какая-то беспросветная черная полоса преследует его даже в новой жизни.       Он ходил по квартире, как тигр в клетке. Шаги по паркету звучали слишком громко в этой мертвой тишине. Андрей не мог уложить в голлве весь этот хаос. Всё смешалось в неразличимую кашу, от которой хотелось выть.       Собственные слова и слова Романа эхом отдавались в его голове, вызывая новую волну раздражения и... чего-то еще. Чего-то, чего он никак не мог назвать. Он пытался сосредоточиться на деле, на завтрашнем дне, на приезде людей Александра, на том, что нужно сообщить отцу, но мысли постоянно возвращались к тому, что произошло в машине.       Солнце медленно поднималось над горизонтом, заливая комнату бледным, рассеянным светом. Пора было действовать. Отец. Лондон. Он обещал позвонить через неделю, но сейчас... сейчас нужно было действовать быстрее.       Андрей нашел в себе силы подойти к телефону, стоявшему на прикроватной тумбочке. По памяти набрал номер. Пальцы чуть дрожали, когда он набирал международный код. Наконец, гудки. Один, второй, третий...       — Алло? — отозвался из трубки глубокий, слегка хриплый голос, который Андрей узнал бы из тысячи. Отец.       — Пап, привет, — голос звучал непривычно тихо. — Это я, Андрей.       — Сынок! — в голосе отца проскользнула радость, но тут же сменилась тревогой. — Ты звонишь так рано. Что-то случилось?       — Да, пап, случилось, — Андрей сделал глубокий вдох. — Всё гораздо серьезнее, чем я думал. Нам нужно, чтобы ты приехал как можно скорее. Не через неделю. А сейчас.       Он начал говорить, стараясь четко, без эмоций донести всю новую информацию. Он, не вдаваясь в подробности личных конфликтов, говорил только о деле, о том, что требует немедленного вмешательства.       Отец слушал внимательно, задавал уточняющие вопросы, его голос становился все более напряженным.             — Ты понимаешь, что это значит? Это... это удар по репутации. По всему.       — Я понимаю, пап. Но сейчас главное — разобраться. И нам нужна твоя помощь.       — Ты прав, Андрей. Мы с мамой поменяем билеты. Не знаю, сколько времени займет, но постараемся вылететь сегодня же. Если не сегодня, то завтра утром. Ты готов?       — Готов, пап. Я буду ждать.       — Держись, сынок. Ты у меня сильный. Спасибо, что держишь в курсе.       Андрей молча положил трубку. Отец поверил. Он понял. Теперь осталось только его дождаться.       Рассвет за окном уже разгорался, обещая новый, полный событий день. День, к которому Андрей, парадоксально, но был готов.