Время возможностей

И конечно же, он забыл закрыть дверь. Теперь служащий банка Фатуи — Андрей, кажется? — с широко раскрытыми глазами оглядывал кабинет господина Предвестника и конечно же не находил никого кроме гостьи, сидящей за его массивным рабочим столом. — Господин Чайлд? — наконец, растерянно вопросил он у Люмин. — Письмо из Снежной… Он просил уведомить сразу как только будет доставлено с корабля. Язык слушался ее плохо. Жаркая, сладкая волна удовольствия все еще пульсировала где-то внизу живота, тягучей вязкой сладостью растекалась по венам, делая мысли путанными, а колени слабыми. — Он… он, — неловко мотнула она головой, выдохнула, цепляясь взглядом за песочные часы на столешнице — кажется, слишком уж заметно вздрогнула, закусила губу, когда дразнящее прикосновение языка в последний раз обожгло еще чувствительную, влажную плоть. С невозмутимой ухмылкой Тарталья выбрался из-под стола. — Он просто искал под столом шеврон, — небрежно растрепал он и так взлохмаченные ее жадными, дрожащими пальцами рыжие волосы, засмеялся, глядя на растерянного Андрея, и от этого смеха, чуть хрипловатого, низкого, по влажной спине Люмине прошла дрожь. Губы у него тоже были еще влажными, яркими — первое, что она сделала едва за Фатуи закрылась тяжелая дверь, прижалась к ним поцелуем, жадно слизнула собственный солоноватый вкус, наслаждаясь им как еще одним напоминанием. — Итак? — его глаза, яркие, синие, блеснули тщеславно, жарко и весело. То ли укусить, то ли поцеловать еще раз… — Неплохо, — усмехнулась Люмин, забирая у него свои измятые, влажные трусики, чтоб надеть их прежде чем искать шорты. Тарталья разочарованно приподнял бровь — Всего-навсего неплохо? — поймал он ее подбородок теплыми, жесткими без перчаток пальцами. Люмин тряхнула головой, освобождаясь. — Для первого раза… — кончиками пальцев коснулась она его губ; не удержалась, очертила линию челюсти, скользнула по шее, с наслаждением ощутив как тут же забился, зачастил под рукой пульс. — Ты просто кладезь скрытых талантов, господин Одиннадцатый предвестник Фатуи. В песчаных часах оставалось еще две трети непросыпавшегося песка — ее непотраченное время возможностей. На самом деле он заставил ее полыхнуть и впрямь на удивление быстро — хотя судя по растерянности, которую он пытался скрыть, раньше ему и впрямь не приходилось делать подобного. Судя по тому как все еще натянуты были его штаны в паху, ему понравилось не меньше, и когда она позволяла себе думать об этом… — Поговорим об этом, когда в следующий раз проиграешь ты, — сердито фыркнул Чайлд, уловив направление ее взгляда и мыслей. — Обещаю, я буду нежным. — Иногда мне кажется, что тебе это даже нравится, — вздохнула Люмин. — Нравится проигрывать. Нравится, когда кто-то выбивает из тебя всю дурь как пыль из кресла.  — Не говори глупостей, — торопливо отмахнулся он. Но едва заметно его горло дернулось, светлые скулы порозовели, и ее тело, только что получившее свое, полное сладкой сытости, вдруг снова стало голодным. В конце концов, Тарталья этого заслужил — что бы она ни вздумала сделать. В песчаных часах на его столе еще было достаточно песка — песка, отмеряющего время ее возможностей, которыми глупо было бы не пользоваться. — Стань на колени, — велела она и кивнула на стену, обтянутую дорогим шелком гильдии Фэйюнь. — Положи сюда руки. Я не хочу чтоб ты убирал их отсюда, пока я не разрешу. С недовольством Тарталья бросил на нее взгляд ярко-синих глаз, прикусил губу; но внезапно подчинился, засмеялся, коленями утонув в мягкости дорогого, бордового ковра. — Ты так хочешь снова видеть меня на коленях? — Это была твоя идея, — неожиданно мягким, почти шелковым шепотом напомнила Люмин ему на ухо, прижимаясь грудью к его широкой спине. — Я бы… я бы вполне могла лечь. Его пальцы сжались в кулаки — но как она и велела, он не отрывал от стены ладоней. Кажется, Чайлд Тарталья и впрямь пробуждал в ней самое худшее, самое жестокое, самое нежное… Рукой она накрыла твердость в его паху прямо сквозь ткань штанов, сжала — тихий выдох сквозь зубы был ей ответом. — Тебе и впрямь это нравится, — прошептала она, почти касаясь губами его уха. Коснулась сережки, обвела языком, ощущая как сбивается его дыхание. — Нравится когда я говорю как сильно тебя хочу, когда говорю что именно хочу чтоб ты для меня сделал… Стиснув зубы, Тарталья опустил голову. Ремень, пуговицы — пальцы подрагивали от желания ощутить горячую твердость его члена; Люмин мягко сжала его в руке, задвигала пальцами неспешно, плавно… Сама языком влажно провела по ладони прежде чем обхватить снова пальцами ствол. — Ах, царевна… — сдавленно рассмеялся Тарталья. — Такая невинная и такая распущенная. Обиженно нахмурившись, Люмин запустила руку ему под рубашку, царапнула короткими ногтями твердый, поджарый живот; тут же поднялась выше, сжимая сосок. От неожиданности Тарталья тихо охнул, зашипел сквозь зубы. Вздрогнул всем телом почти удивленно. Сам тут же толкнулся сильнее бедрами ей в ладонь — член был горячим и влажным не только от ее слюны. Молча Люмин улыбнулась, ощущая какое-то грязное, жестокое удовлетворение, и не испытывая никакой вины за это. Ее ладонь двигалась на его члене все с тем же неспешным, тягучим ритмом, другой рукой она то гладила его живот, то снова игралась с сосками, с наслаждением замечая как он ерзает и кусает губы. — Хочешь чтоб я тебя умолял что ли? — прошипел он, лбом утыкаясь в сложенные на стене руки. На самом деле она не хотела. Ему просто слишком шло быть таким проигравшим, разобранным на куски беспорядком, ее беспорядком, и когда память услужливо напомнила, что это лишь иллюзия, самообман, и то, чему он принадлежит на самом деле, неизмеримо сильнее, это болезненно полоснуло по сердцу. Запустив руку в его рыжие волосы, Люмин потянула с силой, заставила запрокинуть голову; сама прижалась ртом к подставленному, уязвимому горлу, оставляя яркий след над воротником рубашки и рядом еще один. — Теперь целую неделю будешь смотреть на себя в зеркало и вспоминать, — невольно залюбовалась она тем, как на его светлой, едва обожженной солнцем Ли Юэ коже распускаются цветы ее поцелуев. — Будешь помнить насколько ты мой… Весь мой, Чайлд Тарталья. Ты и правда хотел бы меня победить и больше не чувствовать это? Словно какой-то демон вкладывал слова в ее губы, пока в песочных часах на столе утекало время ее возможностей. Демон, который заставлял его дышать тяжело, почти задыхаясь, прятать покрасневшее, взмокшее лицо в сложенных на стене ладонях. Демон, заставляющий ее быть такой мучительно нежной. Грудью она прижалась к его напряженной спине, снова поигралась языком с сережкой в его ухе, легонько потянула зубами, и Тарталья вздрогнул всем телом, выдохнул, почти дрожа как тетива лука, натянутая до предела. Сам толкнулся в ее неспешно ласкающую его член ладонь и снова, и снова в безмолвной попытке заставить ее двигаться быстрее и дать то, что он так отчаянно хочет сейчас, в чем нуждается… На самом деле сейчас Люмин хотелось дать немного больше. Поэтому за мгновение до ее пальцы сжали его член у основания, безжалостно лишая его такого желанного освобождения. Немного жестоко — его стон, вырвавшийся сквозь зубы, был почти болезненным, и легкие, словно извиняющиеся поцелуи в влажную, солоноватую шею, кажется, не слишком его утешали. — Нравится мучить меня? — с остатками прежней насмешливости пробормотал Тарталья, повернув к ней раскрасневшееся лицо. Губы были пересохшие, яркие, синий взгляд, обычно то небрежно веселый, то сосредоточенно-острый словно лезвие гидро-клинка, сейчас был туманным, почти мечтательным. Песочные часы на столе уже иссякли, но сейчас едва ли он думал сейчас об этом. — Ты против? — улыбнулась Люмин, дразняще коснувшись его губ своими. Так же легко оставила поцелуй на горячей скуле, прежде чем он успел ответить, вернулась к шее, с силой прикусив тонкую кожу там, где быстро-быстро колотился пульс. — Нет, — ахнул он сквозь хриплый, низкий смешок. — О нет. Я весь твой. Пальцы легли на место укуса, мягко поглаживая, успокаивая, пока ладонью Люмин вновь крепко сжимала его член; уже не так неспешно, лениво как раньше — быстрыми, короткими рывками толкая Тарталью на край и каждым движением вырывая из его рта такие же хриплые, низкие стоны. Кажется, самой уже начинало не хватать воздуха как в сердцевине ее убийственных смерчей… — Ты мой, — пробормотала Люмин, осторожно вдавливая пальцы ему в шею, перекрывая течение крови; пульс пойманной птицей забился на кончиках ее пальцев. Голова Тартальи тяжело запрокинулась, он выгнулся, вскрикнул, пачкая ее ладонь… Волны дрожи его удовольствия, пронизывающие тело с каждым движением ее кисти, волнующе и сладко отдавались где-то внутри нее самой, и нет, сегодня ей и впрямь ничуть не хотелось мучить его, поэтому когда он почти обвалился, горячим, влажным лицом беспомощно уткнувшись в ее колени и наконец, опустив, затекшие, должно быть, руки, она лишь удовлетворенно улыбнулась. Прохладное дыхание утешающе коснулась покрасневшего, вспухшего следа ее зубов на его шее. — Мой, — почти про себя повторила Люмин, нежно поглаживая его по растрепанным рыжим волосам, по широким плечам, и так же едва заметно Тарталья кивнул. Испачканную ладонь Люмин без раскаяния позже вытерла о тяжеловесную плотную занавеску, видимо, в стиле Снежной. — Теперь работники банка будут думать что грозный господин Одиннадцатый предвестник Фатуи в тиши своего кабинета занимается не государственными делами Снежной, а самоудовлетворением, — усмехнулась Люмин, разглядывая характерные белесые следы на красном бархате. — Еще и невоспитанно вытирает руки о занавески. Хмыкнув, Тарталья присел на край стола; истекший песок в часах привлек его внимание, и щелчком он запустил их снова. — Можно подумать, в Снежной принято как-то иначе… — Что? — не смогла сдержать Люмин удивленного возгласа, и он засмеялся. — Шучу-шучу, — неуловимо быстрым движением он поймал ее за талию, привлек ближе, утянув к себе на колени. — Не попадай в плен стереотипов, царевна. В Ли Юэ как я убедился, камни тоже вроде как не едят, — прошептал он ей на ухо, дразня теплым дыханием. Люмин не сопротивлялась, глядя как с неслышным шорохом истекает их время возможностей. Ему возвращаться в Снежную, ей продолжать свой путь... На мгновение захотелось хоть ненадолго остановить песок в часах. — Что ж, — вздохнул Тарталья, поглаживая ее запястье шершавыми пальцами. — Придется мне подождать до следующего раза, когда победа останется за мной… товарищ, — он усмехнулся весело и с отчетливым обещанием, и в голове Люмин промелькнула разом масса самых бесстыдных, распущеных и грязных идей отмщения, должно быть, сейчас витающих в его мыслях. Нельзя сказать что это не отдавалось сладкой, горячей тяжестью в низу ее живота. Внезапно Люмин подняла к нему лицо. — Если ты выиграешь, — задумчиво улыбнулась она одними уголками губ. — Если ты выиграешь и попросишь меня как следует, Чайлд… Если долго будешь меня умолять, так и быть, я сделаю с тобой все то же самое что и сегодня, и, обещаю, тебе снова понравится это. В ответ ей Тарталья лишь скептически фыркнул и отвернулся. Но то как дернулось его горло, жаркая, голодная искра в яркой синеве глаз, тут же скрытая под ресницами… «Нет» ей он все-таки не сказал.