Someone Who Believes

      Гарри проснулся от ощущения слипшихся ресниц после ночи, проведенной в слезах на наспех собранной раскладушке. Она была маленькой, в пятнах и тонкой. Напоминала ему о матрасе в чулане.       Он проигнорировал странное чувство, которое испытал при ее виде.       Гарри вздохнул, смахивая соль и сон с глаз, и сел. В его протянутой руке появилось яблоко, и он откусил маленький кусочек.       Сегодня он не стал бы есть за обеденным столом. Да и, вероятно, в ближайшее время тоже.       Гарри медлил, пытаясь насладиться хрустящей терпкостью.       Он всегда любил яблоки. В детстве, когда ему везло или он особенно усердно выполнял свои обязанности по дому, тетя Петуния позволяла ему съесть несколько ломтиков яблока с черствым хлебом, который ему обычно давали на завтрак. Это была первая сладость, которую ему когда-либо разрешали.       Гарри отогнал эту мысль прочь и встал. Сейчас было не время для сантиментов, ему нужно было принять душ.       Но душ находился по другую сторону занавески, там, где сейчас находился Том.       Он постоял перед ней некоторое время; длинная серая штора закрывала ему обзор.       Потерев материал между пальцами, Гарри обнаружил, что ткань грубая. Он предположил, что Том не был так озабочен эстетикой, как обычно, когда призывал ее — вероятно, из-за злости.       Гарри шагнул назад, направляясь к своему стулу, который, к счастью, находился на этой стороне комнаты.       Он рухнул в него, вызывая книгу по квиддичу.       Некоторое время он просто сидел там, бегая глазами по страницам, не вникая в слова.       Час спустя он обнаружил, что не может вспомнить ничего из прочитанного.       Еще один вздох, и книга исчезла.       Он только-только проснулся, и меланхолия начала овладевать им.       Какое право он вообще имел расстраиваться? Это было его решение уйти, ради Мерлина, и он был полон решимости придерживаться его.       Гарри заставил себя отвести взгляд от занавесок.       И он упал на один из двух деревянных мечей, лежащих на полу.       Хм. Парень и не подозревал, что они остались на этой стороне комнаты.       Гарри встал со стула, шаркая, подошел, чтобы осторожно поднять один из них. Он был тяжелым и знакомым в его руке, слегка помятым от многократного использования.       Он задавался вопросом, почему они с Томом сохранили одни и те же мечи вместо того, чтобы каждый раз вызывать новые. Возможно, дело было в их воспитании: люди не спешили избавляться от чего-либо, зная, что новые вещи появляются редко.       Гарри выставил руку с оружием вперед, точно так же, как делал это сотни раз до этого. Однако это было впервые за долгое время, когда он тренировался в одиночку.       Он подавил приступ боли, замахиваясь снова, снова, снова.       Подобным образом хорошо получилось отвлечься. И он действительно стал лучше справляться, переключаясь между позициями и двигаясь с текучестью воды.       Ему не терпелось опробовать настоящий меч, когда они с Томом сбегут.       Том.       Гарри замер; звук, похожий на грохот волн, наполнил его уши, и меч упал на пол.       Его взгляд вернулся к занавеске.       «Нет, — подумал он, — я не могу».       Он моргнул и оказался стоящим перед ней с вытянутой рукой.       — Нет!       Он заставил себя сделать шаг назад, затем другой.       Вскоре он был уже на полпути к другой стороне комнаты.       Он замер, сжав кулаки.       Он не был слабым, он не позволил бы обману Волдеморта добраться до него.       Так было лучше для него и для Тома.       Это обеспечило бы им безопасность.       Гарри проигнорировал острую боль в груди.

***

      Том все еще не сдвинулся со своего места за столом. Он тупо уставился вперед, на стул напротив себя. Он был отодвинут назад, и довольно далеко, после того как Гарри встал.       После того как Гарри бросил его.       Том усмехнулся.       Как он мог? Как он посмел?       В то время как Том обнажал свою душу, в то время как Том говорил ему правду, всю правду, вместо того чтобы ослеплять его элегантно продуманным обманом.       Никто другой не смог бы сказать, что у них была такая честь, такая привилегия. Никто другой не завоевывал его доверия до такой степени, до такой степени, когда он позволял себе не притворяться.       И Гарри, который это сделал, отвернулся.       «Он верит, что ты одержим».       — Он должен знать меня достаточно хорошо, чтобы понять, что это не так.       «Мы знаем друг друга всего месяц, как?».       — Я знаю, насколько мы сблизились. Комната дала мне его как равного, она же дала ему меня как человека, на которого можно положиться, того, кто поверит и будет рядом с ним, несмотря ни на что. Он должен сделать для меня то же самое, чего он ожидал от меня.       «Он боится».       — Какое он имеет право бояться? Я достаточно доказал, что не причиню ему вреда. Я никогда этого не делал.       «Разве? Возможно, не физически, но просто подумай о том расстройстве, которое ты ему причинил».       Том помолчал, прежде чем вздохнуть и устало провести рукой по лицу. Он, должно быть, сходит с ума, если одна-единственная ночь без Гарри заставила его разговаривать с самим собой.       Но он будет в порядке. Он полностью забудет о Гарри, найдет выход из комнаты, и они смогут разойтись по сторонам.       Том проигнорировал то, что эта мысль вызвала острую боль в груди.       Наконец, он встал, позволив себе слегка поморщиться, когда его кости затрещали от внезапной перемены положения. Он размял шею и спину, пытаясь хоть немного уменьшить скованность.       Преисполненный решимости, он направился к своим креслам, готовый вызвать любую книгу, которая могла бы дать ему хоть какой-то намек на спасение.       Однако, оказавшись перед ними, он остановился.       Ужасное розовое кресло, которое Гарри вызвал для него.       Или рваное, которое призвал он сам.       Том на мгновение заколебался, глядя на них.       И, вздохнув, рухнул в розовое кресло. Здесь было так же уютно, как и несколько недель назад. И столь же унизительно.       Он позволил себе расслабиться; на его коленях появилась книга.       Пора было приниматься за работу.