Сказочка об ученике часовщика

      Из огромного, почти в человеческий рост, муравейника торчал неразорвавшийся снаряд «большой Гретты». Калибр триста восемьдесят миллиметров. Неприятная штука. Некоторые клены кровоточили от осколочных ран, было много сбитых веток. Но скоро лес стал совсем обычный. Рихард был рад, что большую часть пути прошел ночью.       В низинах стоял плотный белый туман, щекотно пахло землей и всеми растениями разом. Рихард поднимался в гору, здесь солнце уже почти высушило росу. Через большие резные листья оно сыпалось под ноги, как блестящие монетки. Все вокруг чирикало. Рихард, хоть и спешил, дышал свободно и медленно и вертел головой, надеясь увидеть какую-нибудь птицу. Ему нравились маленькие, еще совсем зеленые желуди на деревьях. Спуск в лощину был легким, влажная земля приятно пружинила. В лощине в зеленой дымке хвощей тек ручей. Рихард вволю напился, наполнил флягу, потоптался немного на мшистом камне, а потом стянул с себя гимнастерку и сунул ее в воду. Пока она намокала, он обтер шею, грудь, подмышки. Не выдержал, разулся, размотал портянки и прошел по песчаному дну туда-сюда. Пальцы приятно сводило от холода. Он выжал и встряхнул гимнастерку, довольный, что она будет холодить его еще час-два. Где-то кричала кукушка. Вдалеке из-за горы поднимался дым: там ехал поезд.       По длинной пологой седловине шла полузаросшая земляникой дорога. Он сорвал несколько ягод покрупнее. А потом еще. Он любил землянику. Такая, только, конечно, мельче, росла на могиле сестры, но он все равно ее любил и охотно ел. Рихард был внуком фермера и с радостью променял бы свою жизнь с человекоподобными машинами и машиноподобными людьми на ту, которую помнил из детства, простую, сытую, с чистыми колодцами и прозрачным воздухом.       Когда он пришел в Кергартице, улицы были пусты и нестерпимо солнечны. Ставни еще были закрыты. Только где-то на соседней улице громыхала бидонами тележка молочницы. Он немного поплутал вверх и вниз по узким улицам, вдоль стен, заросших виноградом и розами. Влажные после ночи бутоны едва начали раскрываться. Никто ему не встретился, и это было очень удачно. Рихард Вебер был дезертиром.       Нужный ему дом не был заперт. Нужный ему человек вышел навстречу, подворачивая рукава простой белой рубашки. От сердца отлегло: значит, он спешил не зря.       — Что ты здесь делаешь, герой?       Он так же спросил тогда, три года назад, когда дивизия Рихарда проходила через богатый шахтерский городок Кергартице. Здесь, как и столетия назад, добывали золото в кварцевых жилах, но уже больше не шахтеры, а шахтерки и их дети. Тогда у Рихарда забарахлили часы. Это были фамильные часы, а Рихард был суеверен. Мама, отдавая их ему, сказала, что их ход надежен, как его верное сердце. Именно поэтому он искал тогда в Кергартице часовщика, но нашел только его ученика.       — Справишься? — с сомнением спросил он у юнца.       Это был смазливый, давно не стриженный юноша с нагловатыми серыми, как сигаретный дым, глазами. Бледный и слабый, с тонкими губами и светлой кожей, склонной к красноте.       — У мастера Новотны глаза уже не те, — ответил он. — Так что тебе повезло, что твои часы попали ко мне. Меня Зденек зовут.       — Какое странное имя.       — Оно не переводится на ваш язык.       — А мое на ваш переводится? Я Рихард.       — Рысь! — засмеялся Зденек. — Рышек. Наверное.       Рихард удивился, что ученик часовщика не в армии и не женат, но потом заметил едва заметную хромоту, а что до второго вопроса — юноша бросал такие взгляды на плечи и грудь Рихарда, что все было ясно. Зденек взял часы, повертел с минуту прежде, чем сесть за стол, и за эту минуту Рихард убедился, что руки у него действительно надежные и знающие. С чистыми ногтями и тонкими розоватыми суставами. Он не прогнал тогда Рихарда, предоставив ему шляться по заваленной шестеренками, маятниками и прочей дребеденью комнате, попросил сигарету, потом еще одну. Многочисленные часы в доме дважды отбили по часу.       — Рубин износился, но я заменил, — наконец сказал Зденек.        — Порезался?       — Пустяки, — пробормотал Зденек, посасывая палец.       — Сколько я тебе должен? — спросил Рихард.       Зденек замялся, и кончик носа у него покраснел, но его взгляд заставлял подозревать, что вся эта нерешительность — притворство. Мальчик был определенно во вкусе Рихарда. В армии таких чистеньких днем с огнем не сыщешь.       — Иди-ка сюда, малыш, — улыбнулся Рихард и усадил Зденека себе на колени, целуя, стискивая его бедра и прижимая к себе покрепче. Да, он однозначно понял все верно. От Зденека пахло солдатским табаком, но он был не похож на сослуживцев Рихарда. Совсем, совсем другой, как из другого мира.       С тех пор прошло три года. Дивизия Рихарда наступала, отступала, и вот он снова оказался в Кергартице.       — Что ты здесь делаешь, герой? — не то хмуро, не то насмешливо спросил Зденек.       Рихард без промедления бросился к нему, сильно прижал к себе, улыбнулся в русую макушку:       — Живой. Ты живой.       Зденек посмеивался. Рихард обнимал, трогал, разглядывал. Лопатки стали острее, черты лица резче, глаза — более усталыми. Никому прошедшие годы не пошли на пользу. Только рубашка та же, тонкая и белоснежная, барская и как будто с чужого плеча, уж очень велика Зденеку.       — Тяжело приходится? — спросил Рихард, отчего-то уверенный, что ему здесь рады.       — Ничего, — ответил Зденек, будто удивившись, и встревоженно добавил, — Рысек, милый мой, тебе нельзя быть тут.       — Но я уже тут.       Рихард вытащил из ранца гороховый концентрат, тушенку, галеты, шоколад.       — Ну что ты. Не надо было, — растерянно сказал Зденек. — У меня есть мука, молоко и мед. Я сделаю тебе лепешки. А вот пока жинчица.       — Холодная, — с удовольствием заметил Рихард, беря глиняную кружку.       Жинчица, что-то вроде сыворотки от овечьего сыра, была очень вкусна в этих краях. Зденек разжигал печь, постоянно оглядываясь на Рихарда. Рихард только сейчас понял смысл выражения «сиять глазами». Глаза Зденека блестели, как дукаты. Он так улыбался, что, казалось, только собой освещал маленькую кухню.       — Спасибо, — Рихард безуспешно пытался заставить себя не улыбаться и не пялиться.       Ему было хорошо. Ноги гудели от долгого перехода, в животе тянуло от голода, до тошноты хотелось спать, но он был счастлив и хотел бы, чтобы эти минуты длились и длились. Но тянуть было нельзя.       — Зденек… Блойендарцы будут в Кергартице уже, может быть, ночью.       Зденек на секунду перестал замешивать тесто:       — И что теперь из этого?       — Я не знаю. Но не мог же я…       Зденек отряхнул руки, подошел и поцеловал его в висок. На щеке остался след от муки. Рихард подумал, что надо побриться. И еще вдруг — что он совершенно не знает, сколько на самом деле Зденеку лет.       — Кофе нет, — сказал Зденек. — Хочешь, я сварю шоколад из твоей плитки?       — Да.       — Ты ешь и мойся. Я включу котел. А пока схожу к соседям.       — Не надо, я холодной помоюсь.       — И вот еще сливовица.       — Я похож на того, кому до завтрака нужен шнапс? — это должно было быть похоже на шутку, но вышло обеспокоенно. Рихард и сам не знал, на кого похож, он давно не видел себя в зеркале и вообще не думал о внешнем виде.       — Ты похож на того, кто проделал долгий путь, — мягко ответил Зденек.       После еды и мытья Рихард, казалось, взбодрился, но упав в мягкую постель Зденека, на подушку в цветочек, пахнущую молоком и медом, мгновенно уснул.       Зденек подлез ему под руку и положил голову на плечо. Рихард обнял его, просыпаясь. За окном уже был яркий день, но солнце попадало в комнату только золотыми отблесками от стекол другого дома: видимо, спальня была на северной стороне.       — Я уснул, прости, — прошептал Рихард.       — Ты так сладко спал, жаль было тебя будить, — сказал Зденек и потянулся с поцелуем.       Зденек будто таял от поцелуев, подставлял шею и резко вздыхал, когда Рихард прихватывал кожу зубами. От этих вздохов его ребра резко расширялись, и Рихард, сжимающий его в объятьях, окончательно терял голову. Он обводил губами дрожащее адамово яблоко и безволосый подбородок, фыркал носом в полупрозрачное ухо, вздрагивал от уверенных ласк маленьких сильных пальцев. Он, кажется, еще в полусне позволил Зденеку уложить себя на спину и ничего не делал, любуясь. Он все-таки устал и был рад просто лежать даже в такой момент. Рихард в смущении гладил розовое колено с тонким белым шрамиком, но и любовался, конечно, даже дышал через раз. Он прижал ладонь Зденека к грудине, и тот, зарывшись пальцами в шерсть на его груди, пошутил:       — Теперь твое сердце в моих руках.       — Думаю, мне повезло? Разве я найду руки надежнее?       Зденек обхватил его шею ладонями, наклонился и целовал долго-долго. Такой ответ Рихард понял.       — Хотел бы я остаться навсегда… — вздохнул Рихард.       Зденек прижался к его спине, поцеловал в плечо, просунул руку под локоть и положил ладонь на грудь. Откуда-то дул прохладный ветерок и доносилось пение чижей.       Рихард уснул, и ему снился странный сон. Голубоватый свет резал глаза, кто-то устало произнес загадочное: «Стеноз правой коронарной артерии». Сквозь серые, но нестерпимо яркие фигуры к нему протолкался Зденек, показал какую-то пружинку и улыбнулся. Он вложил эту пружину ему прямо в сердце, пружина развернулась и толкнула изнутри. Зденек сказал: «А теперь спи», и Рихард уснул.       Он проснулся в комнате со стенами из сплошного серого камня, кое-где разрисованного. Виски ломило, дышалось тяжело, и дыхание вырывалось мерзлым паром. Зденек, светящийся в белом, как ангел, напоил его из толстостенной кружки, поцеловал и укрыл потеплее. На кружке остались следы крови.       — Тебя контузило, мы в старой подземной часовне, — объяснил он. — Блойендарцы ушли. Жители укрылись в шахтах и катакомбах. Все хорошо.       Рихард кивнул и прикрыл глаза. Конечно, он слышал о катакомбах Кергартице, подземных часовнях и кельях, выдолбленных шахтерами прошлых веков прямо в скале. Засыпая, он подумал что у какого-то святого на фреске лицо Зденека. Значит, его предки жили тут давным-давно, и кто-то из них оставил такую память о себе. Рисунок стерся от времени, и Рихард не смог различить, был ли предок Зденека изображён с часами.       — А я? — Рихард вдруг вспомнил о своем полке, о долге, о бесчестии, и вина навалилась на него черной глыбой.       — Ты еще не понял, Рысек, милый? Ты остаешься здесь. Окрепнешь, и мы вернемся в город.       Рихард подумал о безлюдных мощеных улочках, взбирающихся на холм; о светлых, без следа угольной пыли, стенах; о блестящих окнах, увитых плющом и диким виноградом; о розах, падающих прямо под ноги; о запахе хлеба на кухне ученика часового мастера; о его мягкой постели, ласковых руках и проницательных глазах.       И Рихард понял. И впервые за все существование ничего не омрачало его радости.