Мы познакомились в самолёте.

Каждому из нас дан второй шанс. Важно лишь то, как именно мы им воспользуемся.

      Кафе на укромной улочке Парижа с окнами, открывающими вид не на Эйфелеву башню, а на обычный двухэтажный дом, почему-то стало одним из любимых мест Эрики в городе. Здесь подавали прекрасный кофе и чудесные десерты, а потому вечера после работы она проводила именно там. Лучшим обществом скромной был ноутбук с бесконечными заказами, которые нужно было перевести. Однако в этот вечер работа шла туго. Девушка не могла сориентироваться, мысли путались. Скорее всего, причиной тому был неуютный столик в самом центре зала, но, возможно, проблема заключалась и в другом.       Несмотря на удовлетворение таким раскладом вещей, сегодня (как и вчера, и позавчера, и два дня назад) ей бы хотелось немного другого общества. «Кареглазого и итальянского…» — так хотелось добавить ей, но обида и разочарование скребли душу. Причём она не могла даже обнародовать достойную причину для этих чувств. Не спросил номер? Он и не должен был. Оказался не влюблён? Вот так незадача!

«Ты сама себе всё это придумала. Эти взгляды и всё, что за ними стоит. Он артист, ему ничего не стоило сыграть свою роль для того, чтобы очаровать тебя…»

«Очаровать? Не будь такой самоуверенной! Больно надо такому, как он, охмурять такую, как ты. Фантазерка…»

«Пара слов от силы, а ты уже влюбилась. Разве можно так уши развешивать? Дурочка…»

      От самобичевания (ну или просто от длительной работы за компьютером) болела голова. Эрика решила сделать перерыв, обнаружив опустевшую кружку лавандового латте. Безумно вкусный напиток, который она попробовала в этом кафе. Она когда-то пробовала подобное в чешских кофейнях, но в этом месте на краешке Парижа его готовили по-особому, отчего с каждым глотком чувствуются нотки Прованса.       Устало потирая переносицу, на которую давили очки, и подзывая официанта, девушка хотела было озвучить заказ, но её перебил голос, хрипотца которого не выходила из головы девушки уже который день: — Due caffè normali, per favore, — официант, будучи истинным французом, не был бы таковым, не скривись он, услышав итальянский язык. — Извините, два эспрессо, муссовое пирожное и… что будешь ты?

***

      Уставшая после по истине горячего концерта группа плелась по улицам Парижа в надежде найти сэконд-хэнды и место, где можно перекусить. Лео пробивал на картах ближайшие кафе: — Ближайший ресторан только через полкилометра, давайте просто позвоним Марте и поедем в отель? — ныл парень, тыкая пальцем в ямочку на щеке. — Быть не может, — выхватила телефон у менеджера Виктория. — Вот! Тут за углом кафе. Хватит врать, Лео. — Но это же кофейня… — Поесть у них что-нибудь да найдётся! — голодная Виктория была тем человеком, с которым не хотелось спорить, ибо к энергии и силе, которые у нее не иссякали даже после самых больших концертов, прибавлялась по истине леопардовая ярость. — Поддерживаю. Мы что, зря так долго шли? — высказался Итан. — Лео, ты что, хочешь нашей голодной смерти? — Томас театрально приложил руку ко лбу и изобразил обморок.       И ребята прогулочным шагом побрели к заветной еде.       Уютное кафе освещало тёмную улицу мягким светом фонариков. Из панорамных окон было видно пять маленьких столиков и стеллаж с аппетитными десертами, за которым суетился бариста. При наличии хорошего зрения можно было даже прочитать необширное меню, расположенное на табличках над кассой. — Дэм, хоть ты и похож на старика, обладаешь наилучшим зрением, — сдался после нескольких попыток что-либо разглядеть Итан. — Проверь меню на наличие блюд помимо круассанов.       Но глаза парня скользили далеко не по табличкам с изображенными на них десертами и кружками кофе. Они пригвоздились к фигурке, сидящей в самом центре зала. Он узнал её со спины. Все то же тёмное пальто, неровная осанка, изящные пальчики, бегающие по клавиатуре. Это определённо была она. И всё равно не верится. Не верится глазам. «Я, наверное, сошёл с ума», — пронеслась уже и без того часто жужжащая в голове мысль. Скулы его очертились.       Последние дни и правда напоминали безумие. Каждый раз, когда его глаза закрывались, фронтмену думалось, что это она стоит рядом, она прикасается к нему нежными пальцами, умело растушёвывая чёрные тени, она счастливо кричит его имя, стоя в толпе фанатов, она лежит на соседней стороне кровати… Но когда приходилось открывать глаза, рядом оказывались лишь его друзья и коллеги, лицо его разрисовывала визажистка, а кровать так и оставалась пустой. И в толпе её не было, как бы долго парень ни искал неприметный другому, но такой яркий для него самого силуэт. И запелись строки, написанные ранее под нежный рифф Томаса на акустической гитаре, совершенно по-другому. Adesso lasciami credere che questo sia reale

А теперь позволь мне поверить в то, что это реально,

Che sento l'ansia che sale, bevo le lacrime amare

Потому что во мне нарастает беспокойство, я пью горькие слёзы.

Ti prego lasciami perdere dentro l'acqua del mare

Прошу, позволь мне потеряться в морской пучине,

Che le parole lontane giuro le voglio urlare

Потому что, клянусь, я хочу прокричать далёкие слова.

Perché ti sento lontana, lontana da me

Потому что я чувствую, что ты далеко, далеко от меня.

      Ошибка, с которой музыкант уже смирился; буря, которая начала утихать, вдруг дала о себе знать снова.       Кто-то из друзей попытался окликнуть певца, но тот находился под куполом собственных мыслей, не слыша ни споров друзей, ни лёгкого шума улиц.       Не укрылось замешательство лучшего друга лишь от Виктории. Иногда им обоим казалось, будто они синхронизированы настолько, что даже мысли друг друга читать умеют и дышат в унисон. Хотя со стороны подобное сказать трудно, глядя на их многочисленные и по-итальянски громкие ссоры. Проследив за ошарашенным взглядом лучшего друга, ей понадобилось лишь сложить два и два. Ту девушку Виктория запомнила хорошо, ведь благодаря ей на лице Дамиано впервые за многие месяцы появилась новая эмоция. Он подделывал её часто, особенно на сцене или целуя быстро сменяющихся подружек. После он обязательно говорил какие-то красивые слова о том, что с ними это навсегда. Но тут… Тут было другое. И это «другое» затрагивало самые глубины души фронтмена — она читала по карим глазам, зрачки которых сейчас были расширены. Галдёж ничего не подозревающих о переживаниях вокалиста приятелей действовал на нервы. Басистка приказала друзьям молчать: — Пойдёмте, тут и правда нет ничего, кроме пирожных, — она не сводила глаз с фронтмена. — А я говорил! — после короткой паузы воскликнул Лео. — Да ты не говорил! — Вот именно! — споры вспыхнули с новой силой, а Виктория, что для неё необычно, лишь глубоко вздохнула. — Давайте мы сейчас пойдём в отель, — подтолкнула возражающих друзей в сторону улицы. — А Дамиано, — красноречивый взгляд в сторону вокалиста с округленными глазами, — пойдёт по важному делу. Он закажет нам кофе и придёт позже. — Эй, но до отеля же далеко! Давайте подождем минивэн внутри, — Томас, не понимающий намёков, протестовал активнее всех. — Я буду капучино, а вы?! — продолжала подталкивать друзей в обратном от кафе направлении девушка. — Мы как раз дойдём до парка, когда приедет машина, — она активно подмигивала парням в надежде на понимание. — А старикашка Дэм отдохнёт от назойливого общества любимых друзей, пока будет доставлять нам кофе.       Мужчина остался один на один со злосчастной кофейней и сидящей в ней посетительницей. Он наблюдал за рабочей идиллией девушки с улицы довольно долго, отчего ему самому стало не по себе. «Наверняка я выгляжу как маньяк», — подумал он, вспомнив тёмный переулок, чёрный плащ, в который он был облачён, и поражающий других высокий рост.       Вот Эрика подзывает официанта, и музыкант понимает, что медлить больше нельзя, ведь она может прямо сейчас уйти. Двумя широкими шагами он пересёк расстояние до двери и оказался прямо за спиной девушки. — Due caffè normali, per favore. Извините, два эспрессо, муссовое пирожное и… что будешь ты?

***

      Уже минут десять они молча глядели друг на друга, сидя за противоположными сторонами столика, что был слишком мал, чтобы выдержать это напряжение. Удивление девушки от встречи отошло на второй план, теперь расцветало чувство непонимания. «Почему он ушёл тогда, в самолёте, а теперь сидит передо мной и пьёт крепкий эспрессо?» — А ты чего не пьёшь? — спросил музыкант так, будто они и не разлучались с момента посадки. — Я вообще-то хотела латте, — бросила Эрика. — Пф-ф-ф, никто не пьёт латте утром, — закатил глаза итальянец. — Сейчас полночь. — Именно! Первые минуты нового дня!       Сказать нечего. Снова молчание. Опять скрывается от неё, опять совершает ту же ошибку, которую, казалось бы, осознал недавно. «А может, это был лишь нарисованный образ, в котором я искал вдохновение, но ни за что не нашёл бы в реальном прототипе? Вдруг внутри неё все же ничего нет, она такая же пустая, как и сотни девчонок с наружностью и амбициями на десять из десяти?» — думал он, сидя перед девушкой. Неприятно. Неприятно рассуждать о подобном. Даже стыдно. Она ведь не такая.       Но это всё мозг. А человеку искусства в делах любовных следует полагаться на сердце. И что говорит оно? Море в груди парня стало, казалось, бензиновым и горело огнём, несмотря на внешнее спокойствие. — Думаю, нам нужно поговорить, — пробормотал фронтмен.       «О чем?» — О чем? — с долей язвительности улыбнулась Эрика, заправляя волосы за ухо.       Тишина. — Пойдём на улицу, — произнес Дамиано в надежде найти слова по дороге до центра.       «Идти с малознакомым мужчиной на улицу вечером, ещё чего?!» — хотелось прыснуть ядом, но разум твердил другой вариант развития событий. Обидеть музыканта в любом случае не хотелось. Потерять — особенно. Уйдёт сейчас, и на месте Эрики будет гулять какая-нибудь более красивая девица. Ах, что же это за мысли? Неужели ревность? Милая, он ведь ещё не твой.       Холод каменных улиц неприятно врезался в неприкрытые одеждой части кожи Эрики. Фронтмена он, наоборот, освежал. Выветрились упрямые установки, что Дамиано был склонен называть принципами, поэтому прозвучало: — Прости… — За что ты извиняешься? — Эрика, прошедшая вперёд, обернулась.       А ответ она и так знала. — Я даже не спросил способов с тобой связаться… Но это не значит, что я не хотел, — он с досадой зарылся рукой в волосы, опустив глаза. — Я просто дурак, Эр.       Эр. Просто, но при этом очень по-особенному. Резало слух, ведь так Эрику называли только близкие. А музыкант, казалось, этим вторгся в её личное пространство, подошёл ближе, чем человек на уровне малознакомого или даже приятеля. По спине девушки пробежали мурашки, но они оставили после себя лишь чувство тепла. Её личное пространство было не против впустить такого гостя к себе. Ибо он уже был ближе, чем обычный человек. Ибо ему она позволила бы большее.       Эрика тяжело вздохнула и сняла строгие очки, теребя между пальцев чёрную душку. Подошла ближе — и вот её холодная рука сжала тёплую ладошку парня. Извинения приняты. Глаза в глаза смотрят друг другу, он на девушку — сверху вниз из-за разницы в росте. А Эрика наблюдает размазанную чёрную подводку под глазами и его живописные острые скулы, что сейчас очерчены ещё сильнее из-за доброй искренне счастливой улыбки. Для коммуникации им не нужны были слова. Иногда этих слов и вовсе не существовало для того, чтобы описать эмоции. «Это не образ. Это она», — убедился Дамиано.       Парочка (а можно ли их так назвать?) медленно шла по улицам Парижа, пока не оказалась в месте, где горели огни и играла музыка. Центр. В этой части города билось его сердце, не останавливаясь ни на секунду. Огоньки в окнах, запахи еды из ресторанов, дверьми которых хлопали уходящие туристы, создавая своеобразный ритм. Ему подыгрывали проезжающие машины и уличные музыканты. А дополняла эту картину жизни самая крупная жемчужина Парижа — Эйфелева башня. Сердце удар пропустило от такого масштабного и неповторимого зрелища.       Стоило Эрике на секунду залюбоваться, как мужская рука потянула её вперёд, отчего девушка едва не упала. Спокойный шаг Дамиано быстро сменился на бег, и его спутнице ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Сначала Эрике показалось, что что-то случилось, мол, вдруг они от кого-то бегут, но по улыбке оглянувшегося на с трудом поспевающую за его длинными ногами девушку, она поняла, что это не более чем баловство экспрессивного итальянца.       Фронтмен привёл Эрику к маленькому пятачку у магазина одежды, где творилось самое настоящее искусство. Дуэт из девушки, играющей на скрипке, и парня на акустической гитаре создавал какую-то весёлую, но неизвестную девушке мелодию. Вокруг музыкантов собралась небольшая толпа людей, кто-то подкидывал мелочь, кто-то пританцовывал в такт волшебству, что так прекрасно вписывалось в мелодию улиц.       Глаза Дамиано счастливо светились; он вёл новую подругу вглубь толпы, на ходу ища в карманах немного банкнот евро. Когда-то он тоже пел на улице, казалось, это было в прошлой жизни, хотя на деле прошло от силы года два. Не сказать, что они с группой получали с этого много. Важнее был неповторимой опыт, который не дала бы Måneskin ни одна сцена. Были взлёты и падения, полные коробки мелочи и насмехающиеся над детишками люди, борьба за место, порванные струны — много разного. Один лишь закон был и остаётся неизменным до сих пор: поддержка слушателей — самый лучший и ценный комплимент. Вот и те музыканты нуждались в этой поддержке как никогда. Сунув достойную сумму, которую ребята, безусловно, заслужили, в перевернутую шляпку, он мысленно помолился за то, чтобы сегодняшним вечером мимо не проходила ни одна неприятная личность, что оказалась бы способной на то, чтобы взять чужие деньги оттуда.       Скрипачка и гитарист играли мелодию, хорошо известную Дамиано. Ровно как и Дамиано был хорошо известен им. Удивительно, ведь об итальянской рок-группе за пределами родной страны знали немногие. «Пока,» — каждый раз мысленно добавлял парень. Однажды о них заговорит весь мир — он точно знал.       Играющая сбилась, когда увидела лицо фронтмена в толпе, но смычок быстро поймал ритм снова. Её напарник укоризненно покосился сначала на скрипачку, а потом удивлённо на причину её ошибки. Итальянец, улыбнувшись Эрике и чуть придержав её за талию, прокашлялся и вышел к уличным музыкантам. Глазами мужчина как бы спрашивал, не против ли они. Лёгкий кивок гитариста — и вокалист вступил со следующей музыкальной фразы. Чудесный голос гвоздями прибил подошвы каждого слушателя к асфальту, сводя с ума своей звенящей хрипотцой: «E adesso, giuro, faccio le valigie

А сейчас, клянусь, я собираю вещи

E scappo via dalla dolce Marlena

И сбегаю к милой Марлене.

Marlena, sì, portami a ballare

Марлена, да, веди меня танцевать»

      Он пел для всех, но смотрел на одну лишь Эрику, что так и не вышла из глубины толпы. «Это, конечно, не концерт, но отчасти мои фантазии воплощаются в жизнь», — улыбнулся про себя Дамиано. Каждое слово слетало с его губ полным нежности и любви к своей музе. Теперь Марлена спустилась на Землю, стояла завороженная голосом своего протеже, что являлся идеалом для сотен. Допев до конца, он улыбнулся и поклонился зрителям. Музыкантам столь недолгое пение он объяснил тем, что указал куда-то в район голосовых связок. После концерта ему порой было тяжело даже разговаривать, поэтому экономить силы было просто необходимо. Дуэт всё понял, легко кивнув и продолжив игру.       Бурные овации раскрасили и без того наполненную звуками улицу, пока Дамиано поймал лишь одно заветное запястье, выводя засмущавшуюся Эрику вперёд. Итальянец взял руку девушки в замок, а вторую положил талию, в очередной раз поражаясь изящности её фигуры. Она встревоженно посмотрела на музыканта (для этого пришлось высоко поднять голову), осознавая его действия. — Что ты творишь? — тихо прошептала скромная. — Творю искусство, — самодовольно ответил вокалист. — Но я… Я не умею танцевать! — неловко потоптавшись на месте, она уже успела наступить на носки туфель партнёра.       Парные танцы девушка не пробовала ни разу, кроме медляка на выпускном. Вот она в очередной раз наступает на бедную обувь итальянца. Дамиано смеётся, но в этом смехе нет сатиры. Наоборот, его лицо озаряет широкая улыбка. Туфли он почистит потом, а может, вообще купит новые, это было неважно. Сейчас он улыбается, потому что чувствует запах волос спутницы, свою руку на её талии, слышит её нежный голос и проводит время в её обществе. Девушки, которую он, теперь без сомнения, любит. — Уже умеешь, — кружа Эрику, он улыбался. — Просто расслабься и получай удовольствие от момента, не думай ни о чём.       «Не думай ни о чём…» — легко сказать, да трудно сделать. Но с каждым поворотом, каждым шагом Эрика всё больше вливалась в ритм и подстраивалась под уверенные шаги Дамиано. Она больше не наступала ему на ноги, теперь их пара стала единым целым. — Это музыка твоей группы, верно? — предположила девушка. — Одна из моих любимых песен в альбоме, — кивнул вокалист. — А какая самая любимая? — поинтересовалась она, хоть и понимала, что название ей ни о чём не скажет.       Парень помолчал, улыбаясь мыслям, и выдал: — Будь ты песней, ты была бы моей самой любимой из всех.       От оригинального подката Эрика рассмеялась, чем попала в ловушку, ведь Дамиано… А что Дамиано? Он лишь притянул девушку ещё ближе к себе и накрыл её губы своими решительно, но осторожно. Смеющаяся девушка не сразу поняла, что происходит, потому ошарашенно подняла на мужчину глаза. Дамиано напрягся. Секунду они смотрели друг другу в глаза, находясь непозволительно близко. Девушка, сквозь улыбку, коснулась таких желанных мужских губ.

И вселенная уничтожилась.

      Люди продолжали смотреть, но на них было плевать. В этот миг в мире, где существовали лишь они одни, ничто не играло для них роли, кроме друг друга, было место только для эмоций, чувств, любимых губ и сводящих с ума прикосновений.