Мы познакомились в самолёте.

      Изучающие поцелуи стали заметно смелее в номере какого-то простого отельчика. Эрика даже названия его не запомнила, ровно как и дороги до гостиницы на такси, что пара проделала в молчании. Глаза девушки с того самого момента, когда она с наслаждением прикрыла их во время поцелуя, застелило мутной пеленой, и она способна была различить лишь образ желанного человека, который пылал так же ярко, как и её тело.       Тёплая рука приводит Эрику в номер. Она слышит лишь звук открывания двери ключ-картой, которую он достает из кармана шуршащих кожаных брюк. Увлекает скромную за собой вглубь тёмной комнаты, все поверхности которой были завалены яркой одеждой, косметикой и прочими вещами, но Эрика этого не замечает. Хлопает деревянная дверь. На крючок в углу комнаты цепляется черный плащ. Ему предстоит стать единственной вещью, висящей на положенном ей месте.       Губы музыканта тут же вовлекают её в страстный поцелуй. В нем теперь чувствуется требовательность и настойчивость, но забота и аккуратность не пропадают. Кончик языка скользит по рельефу десны. Его губы пахнут тем крепким эспрессо, выпитым недавно, который Эрика так и не попробовала; волосы — табаком. Он много курил, было слышно по голосу, а сигаретами пропахло все его тело и стильная, но такая не нужная в данный момент одежда, отчего он сам ощущался как чистый никотин. «Или что покрепче...» — отметила Эрика, когда запрокидывала голову, утонув в его объятиях. Бледные и холодные руки запустились в мягкие волосы Дамиано. Он шумно выдохнул от контраста температур.       Вокалист тем временем прислонил фигурку девушки к стене, опуская поцелуи с губ на шею. Потянул щекочущие пальцы с облупленным черным лаком к пуговицам такой же чёрной блузки. Мурашки по коже. Нежные касания не оставляли отметин, которые утром было бы неудобно обнаружить на коже. Сегодня Эрика — самая священная гостья в уголках его закрытой от посторонних глаз души; её тело, как фарфор самой дорогой на выставке куклы. Её эмоции, как ревизор, наивысшей оценкой которого является наслаждение.       Дамиано методично расстёгивал одну пуговицу за другой, пока официальная блузка не полетела на пол. Оставшись в бюстгальтере и брюках, она предприняла попытку снять полосатую водолазку с парня, но задрожала от внезапно нахлынувшего волнения. Осознание того, что хотя бы на одну ночь она сможет трогать того, кого любит, целовать, вдыхать, говорить с ним сколько угодно, сводило с ума. Он словно золотая статуэтка, самый желанный приз, что даровала ей судьба за проявленную в самолёте смелость. Все ведь было бы совершенно не так, не начни она с парнем непринуждённую беседу. «Ведь и он может делать со мной все, что пожелает», — вспышкой накрыло голову. Но это вовсе не пугало, нет. Даже наоборот, от неверия в свое счастье в животе порхали бабочки. — Все хорошо? — Дамиано заметил ступор возлюбленной и заправил ей волосы за ухо. Голос стал заметно ниже.       Но расширенные зрачки и улыбка встретили его встревоженный взгляд. — Да, конечно, просто я... — а вот нужные слова куда-то улетучились. Дрожащие губы беззвучно шевелились, а щеки покрывались румянцем смущения и горели от стыда, когда казалось, что этому уже не должно найтись места.       Дамиано без слов заключил её в объятия. Такие добрые и по-медвежьи тёплые. Скованная в напряжении спина вновь расслабилась, и Эрика вздохнула глубоко и спокойно, выдыхая итальянцу в грудь, в которой гулко и быстро билось сердце. Снова смотрела на его скулы снизу вверх, а в голову закралась озорная мысль. Мысль эта обещала нарушить спокойствие двух уединенных душ, подбросить дров в усмирившееся пламя.       Поэтому скромная привстала на носочки и легонько прикусила мочку его уха, тут же зацеловывая это место. С губ фронтмена сорвался первый стон, что Эрика посчитала маленькой победой. Ухмылка парня показала, что он принял правила новой игры, поэтому в следующий миг итальянец подхватил её за бедра и понёс в сторону белоснежной постели. Та послушно обвила его шею руками.       Лунный свет заставлял накрахмаленные простыни мерцать голубоватым сиянием. Отсюда открывался по истине прекрасный вид. Из-под витиеватой решётки балкона, площадка которого была предназначена лишь на одного, бесстыже подглядывал блинчик полной луны. Казалось, он даже специально придвинулся ближе к Земле, чтоб удобней было наблюдать за человеческой историей любви и страсти. Но вот незадача: оказался слишком большим, чтобы укрыться от их глаз. Щеки Эрики вновь пытались порозоветь, едва она почувствовала уязвимость в крепких руках и дискомфорт от обилия света, но девушка тут же закрыла глаза, погружая себя в уютную темноту и отдаваясь моменту, ощущению разгоряченного тела в миллиметрах от неё; и поцелуев нежных губ, что только что коснулись лба, отчего тело в жар бросало. Не в уязвимости ли сила и удовольствии этих секунд?       Дамиано принёс возлюбленную на кровать, усаживая к себе на колени. Наконец-то их макушки оказались на одном уровне! Можно было полной грудью вдыхать освежающий запах шампуня в её волосах. Девушка взмахнула ими, разлохматив старательно причесанную укладку, и счастье сверкнуло в ее расширенных зрачках особым бликом, когда уже не дрожащие пальцы потянулись к водолазке, что становилась все менее и менее нужной. Дамиано помог скромной избавить его от предмета одежды. Водолазка полетела куда-то в тёмный угол номера с такой же безжалостностью, что и женская блузка.       Оголенное тело поражало эстетикой: руки украшали уже замеченные Эрикой ранее татуировки, на худом животе ненавязчиво прорисовывался пресс, а на ключицах расположилась чёрная надпись «Il ballo della vita», что в переводе с итальянского означало «танец жизни». Именно это фронтмен напевал рядом с уличными музыкантами, именно это характеризовало его в глазах Эрики. Человек-праздник, внесший в ее жизнь огонь и танец. Пусть и кратковременно, но завёл её сердце, как музыкальную шкатулку.       Ловкие пальцы вокалиста заученными движениями расстегнули бежевый бюстгальтер и стащили лямки с острых плеч. Девушка испустила шумный вздох облегчения и немного прогнулась спине. Маленькая, но аппетитная грудь поднялась, сводя с ума Дамиано. Сдерживаться не было надобности, и парень прильнул губами к ложбинке между грудей, постепенно поднимаясь к впадинке между ключицами, чем заставлял возлюбленную выгнуться ещё сильнее, давая пространство для поцелуев. Она обвивала руками торс мужчины, вырисовывая на спине узоры недлинными ноготками, пока по телам разливалась истома.       Изящные пальцы наощупь стали пробираться к ширинке кожаных брюк. Почувствовав это, итальянец нехотя оторвался от бархатной кожи, что он покрывал бесконечными поцелуями. — Я сам.       Аккуратно пересадив девушку со своих бёдер на холодную постель, парень закопошился, пытаясь снять скинни, что стали слишком уж узкими в области паха. А ей хотелось лишь любоваться её личным на эту ночь Богом, его профилем, таким выразительным, спиной с перекатывающимися мышцами, мягкими волосами, что спадали вниз, блестящей в свете луны серьгой. Но в темноте блеснуло ещё что-то, и у Эрики снова зародилась коварная мысль.       Когда парень возвращался к кровати, девушка его там уже не встретила. Вместо этого озорная решила атаковать со спины. Легко провела пальцами по плечам Дамиано, вынуждая развернуться, а когда он подчинился, девушка толкнула его на кровать, усаживаясь сверху. Фронтмен был в замешательстве, но глаза явно загорелись интересом в ожидании дальнейших действий возлюбленной.       А она коснулась губами соска, дразня, и тут же перешла к другому, что украшала татуировка в виде сердечка и при каждом взгляде в зеркало напоминала вокалисту о весёлой истории её появления. Очертила рисунок языком, нашла зубами маленькое колечко пирсинга и потянула. Контраст наслаждения и приятной боли наполнял организм Дамиано ещё большим вожделением и срывал с его губ хриплые стоны.       Эрика хотела было скользнуть вниз, но вокалист перевернул девушку, нависая над ней. Теперь игриво улыбался уже возлюбленный. Пряди его волос щекотали лицо, в то время как её локоны чёрными змеями расползлись по белому одеялу. Девушка дотрагивалась до его пресса кончиками пальцев, с прежней осторожностью обводя татуировки на гладкой коже.       В действиях Дамиано не было предсказуемости, но лёгкая интрига рождала лишь спектр эмоций от нетерпения до получения услады. Вот он наклонился к диафрагме девушки. В чёрных глазах показались чёртики. Языком он провел непрерывную прямую линию от груди до самого узла возбуждения внизу живота, что теперь затянулся ещё туже. Сладость.       Парень опустился на колени так неспешно, пока Эрика умоляюще теребила краешек одеяла пальцами. Холодные потоки воздуха она почувствовала все ещё влажной линией на животе, и холод этот шёл вразрез с жаром возбужденного до предела тела. Возмущало, с ума сводило.       Когда чужие руки легонько провели по внутренним сторонам бёдер, разводя их в стороны, она вздрогнула от переизбытка желания, а кожа вмиг покрылась мурашками. Слабость.       Он с соблазнительной медлительностью коснулся трусиков, наконец отодвигая ткань. И каждая клеточка тел обоих застыла в предвкушении. Язык парня осторожно коснулся разгоряченной плоти. Тихий стон не мог не слететь с уст Эрики. Черед Дамиано.       Прелюдия их напоминала шахматы. Один за другим возлюбленные попеременно делали ходы, по клеточкам продвигаясь все ближе и ближе к друг другу. Кто победит в этом матче — неизвестно. Но сердца подсказывали, что выиграют оба. Или проиграют...       Губы фронтмена с удвоенной силой ласкали девушку, вот длинный язык добрался до пульсировавшего от сладострастия клитора, очерчивал его по кругу, заставляя её извиваться. Худые ноги раздвигались ещё шире от удовольствия, ступни подрагивали. Эрика стонала так громко, как никогда. Он отличался от её немногочисленных партнёров. Он был особенным. Чудесным.       Для музыканта весь остальной мир перестал существовать. Мысли Дамиано были сконцентрированы только на фарфорово хрупком теле и своих действиях. Тщательно продуманные движения и постоянное наблюдение за реакцией самой девушки служили лишь для одного: доставить ей максимальное удовольствие. Это было важной целью, смыслом жизни на короткий срок. Ведь если она почувствует блаженство, будет счастлив и он. А по протяжным женским стонам было ясно, что Эрика более чем довольна. Это возбуждало мужчину не меньше и лишь мотивировало продолжать, доставлять ещё больше радости любимой, пока его пах горел пламенем желания так сильно, что даже становилось больно.       Вот девушка почувствовала приближающийся предел. Эйфория растекалась по венам, стремясь наполнить её организм от бёдер, что сжимали тёплые ладони, до кончиков пальцев. Ещё секунда и её тело обмякнет, испытывая неповторимые, волшебные ощущения каждой клеточкой. Но...       Чиркнув языком по ляжке, Дамиано подтянул девушку за ноги к себе, схватил за бедра и перевернул. Затуманенному ласками мозгу потребовалось время, чтобы восстановить цепочку столь быстро сменяющих друг друга событий. Вот она лежала в своем личном раю, моргнула — и уже обнаружила себя сидящей на мужских бедрах, а от красноречивой твёрдости промеж них, её отделяла лишь тонкая ткань хлопковых трусов.       Удивленное моргание возлюбленной рассмешило вокалиста. Нежный хрустальный смех озарил скромную комнату отеля, подарив ей, наверное, самую большую ценность: мелодию, что прозвучит прекрасно и прозвучит лишь раз, ведь следующий миг таким, как этот, уже никогда не будет; эмоции его будут другими, блаженство, искренняя радость и любовь (о да, это поистине было любовью), трепещущая в сердце, возможно, никогда больше не смешаются воедино на этой палитре жизни так же ярко, как сейчас. Ровный ряд белых зубов обнажился в доброй улыбке, Эрика чувствовала как напрягался его пресс. Дамиано привстал на локтях и потянул девушку ближе к себе, снова касаясь губами, что хранили на себе её вкус.       Они смеялись и дурачились как дети. Светло и непринуждённо они целовались, хихикали и снова целовались; переворачивались, пока сверху нависал то один, то другая; ещё больше смеялись, когда Дамиано пришлось ловить едва не съехавшую с самого краешка кровати девушку. Обстановка, пусть она и потеряла некий пафос, все же накалялась, оба из них чувствовали возрастающее ещё выше желание паховой областью. После очередного глубокого поцелуя, от обилия которых уже болели губы, девушка томно вздохнула, теряя терпение к затянувшейся прелюдии, какой бы приятной она ни была.       Итальянец дотянулся до прикроватной тумбочки и наощупь извлек средство защиты в цветной фольге. Упаковка быстро была разорвана зубами и брошена куда-то темноту номера. Он вошёл плавно и медленно, окончательно унося рассудок девушки куда-то далеко. Его место заполнили серотонин и эндорфины, оба забыли обо всем на свете в это бесконечно пленительное время. Никакие звуки не были различимы, кроме самых сладостных: стоны, громкость которых невозможно было контролировать, ударялись о стены и рассеивались эхом по комнате, несмело вырываясь за её пределы через открытое окно, чем заставляли бледную луну стыдливо желтеть.       Соединялись не только тела, соединялись и души. Как кусочки пазла, они неожиданно оказались самым лучшим дополнением друг для друга. Каждое касание комфортное, каждая смена ритма — желанная. Подаваясь ближе друг к другу каждый раз, они ощущали восторг от происходящего переплетения двух нашедших родственную душу людей. Поглощенные друг другом, они не замечали ни скрипа гостиничной кровати, явно не готовой к столь страстным гостям, ни позвякивающих замочков о многочисленные чемоданы, ни с грохотом шлепнувшейся на ковролин коробочки из самого обычного коричневого картона.       Тягучая волна оргазма накрыла все тело и рассудок Эрики в один момент, будто цунами. Мир словно замер, её организм прекратил все процессы жизнедеятельности, не дал ей даже дышать, а сердцу — биться, оставил лишь одну способность — чувствовать и испытывать. Счастье. Удовольствие. Любовь.       Тяжело дыша, они упали на кровать. Дамиано заботливо накрыл горячее тело девушки одеялом от знобящего ветерка, что продолжал играть с тонким тюлем. Она наблюдала за его действиями с довольной улыбкой. Мир теперь играл другими красками, цвета стали ярче, а проявление заботы и ощущение мягкого как облачко одеяла на теле вызывало толпу мурашек. «Как наркотик», — мысли пробивались сквозь пелену наслаждения, пока она наблюдала за гуляющим по комнате итальянцем.       Вот Дамиано сел на какую-то тумбочку рядом с балконом, устремив взгляд на усыпанное звёздами, словно бриллиантами, небо. Пару раз прокрутив колёсико бардовой зажигалки, он поднёс синеватый огонёк к зажатой между губами сигарете. Лёгкие наполнились дымом ядовито-вкусного табака. С наслаждением прикрывая глаза, он выдыхает сизое облачко прямиком в луну. Задумчиво облизывает губы, а до девушки доносится аромат сигарет, которые теперь ассоциируются только с ним. Длинные пальцы снова подносят к губам расслабляющий яд. Свет играет с профилем итальянца, оставляя на его месте тёмный силуэт с мерцающим контуром. Будь Эрика художницей, она бы запечатлела этот момент на самой красивой из своих картин. Но, к (не)счастью, она не художник. А значит, что эта картина может быть нарисована лишь в одном месте — её памяти. И предназначена лишь для одного зрителя — её самой. И она непременно запомнит этот момент на всю оставшуюся жизнь.       А пока табачный дым успокаивал Эрику, что постепенно проваливалась в сон. И уже где-то на границе между сном и реальностью она почувствовала прогнувшийся под весом парня матрас и тёплую руку, что нежно обняла её под одеялом.

***

      Утро Эрики началось с агрессивно-настойчивого звона будильника. Телефон девушки явно не считался ни с какими последствиями насыщенных событий ночи. «А были ли они?» — спросонья подумала девушка, испугавшись, что это был лишь сон. Когда она открыла глаза, в них ударил яркий свет солнца, заставив её поморщиться. Но стоило перевести взгляд на соседнюю сторону кровати, как Эрику захлестнули эмоции.       Ласкаемые золотыми лучами, что проникали в комнату через узорчатую решётку балкона, каштановые волосы молодого итальянца отливали рыжим. Свет нежно ложился на ресницы, что слегка подрагивали от настойчивого звука. «Точно, будильник», — спохватилась девушка и принялась выбираться из уютных мужских объятий так, чтобы не разбудить его.       Лишь сейчас она заметила самый настоящий бардак в номере. Повсюду валялась одежда и косметика, открытые и наполовину собранные чемоданы... «Они что, скоро уедут?» — эта мысль лишним грузом взвалилась на Эрику, пока главной её задачей было отыскать в этом беспорядке шумящий телефон. Идя на звук, она оказалась практически на выходе из комнаты. Трель будильника на пару секунд прекратилась.       «Точно, портфель!» — Эрика наконец вспомнила, что ещё вечером она бросила мобильный в один из карманов сумки, в которой сейчас находился ещё и ноутбук. Заветный портфель она нашла на полу и поспешила отключить надоедливый источник звука. Бросила быстрый взгляд на крепко спящего Дамиано, убеждаясь в том, что не потревожила его сон. Взгляд зацепился за лежащую на полу прямоугольную коробку. Загадочный предмет манил девушку своей простой упаковкой, и он оказался в руках Эрики (конечно же!) лишь в целях поставить его на место. Внутри было что-то увесистое. Интерес завладел каждой частичкой разума девушки. Но она знает, что рыться в чужих вещах нельзя, она у нас хорошая девочка, поэтому ставит коробку на место и уходит, ничего не рассматривая. Уходит ведь?

Нет.

      В последнюю секунду её взгляд цепляется за чуть помятую крышку на коробочке, свидетельствующую о том, что упаковка уже была вскрыта прежде. Она и сама не заметила, как открыла её и вот уже сминала в ладошке мягкие и рассыпчатые шарики пенопластового наполнителя. Под ними прятался ещё один слой добротной упаковки — целлофановая плёнка. А внутри... Увесистая статуэтка в виде микрофона, на которой красуется выгравированная надпись:

"Måneskin

"Il ballo della vita"

Лучший альбом года по версии

SEAT Music Awards"

      Награда, что принадлежала его группе. Их победа и радость. Казалось, Эрике нужно порадоваться за них, ведь это достижение человека, которого она... любит? Тогда почему же это не вызывает в ее душе никаких позитивных эмоций? Почему, наоборот, хочется бежать? Это точно не зависть, нет. Это ревность? Тоже не похоже. Ведь ревность пылкая, страстная, громогласная. Она заливает лица алой краской от гнева, она застыла навеки между любовью и ненавистью, за что ей посвятили сотни романов и песен.       Девушка же испытывала то чувство, о котором обычно не говорят вслух, но которое темным пятном присутствует в жизни каждого из нас. Оно, словно грязь, прилипает к нутру, заставляя задыхаться, его невозможно смыть, стереть, убрать. Оно как будто плата за любовь, сделка с Дьяволом, о нюансах которой мы даже не подозреваем до той поры, пока настоящая любовь не покидает наше сердце и в нем не остаётся ничего, кроме этой грязи. Она закрепилась в наших умах как неотрывная от любви часть, как её составляющая. А имя ей — собственничество.       Ведь девушке так хотелось в ту секунду, чтобы тот влюблённый взгляд, что согрел душу Эрики вчерашней ночью в свете уличных фонарей под звуки живой музыки музыки, та мягкая улыбка, что расцветала на его лице лишь шире, когда девушка неловко наступала ему на ноги, оказались предназначены лишь ей одной. Чтоб он смотрел лишь на неё по-особенному, когда сжимал в руках её бедра и вдыхал аромат её волос; чтоб таких, как она, оказалось не тысячи и не миллионы; чтоб ей не пришлось одной плакать в подушку ночами по нему, что никакая фанатка, увидевшая его по телевизору, не смогла разделить её печали. Но все будет именно так. Все уже так. Оттого и хочется кричать, подозревать, ревновать и плакать. И молча она терпеть будет, ведь чувство это так не похоже на привычное "уважительное" горе. Ведь люди скажут, что проблема только лишь в ней самой и нет ничего плохого в том, что её любовь — успешный музыкант, а не простой безнадёжный романтик, но...       Тут Эрику оглушила одна мысль. Ведь тучи не могут сгущаться вечно, однажды прогремит гром, польет дождь потоком безостановочным, затопит сушу так, что неспокойное отныне море выйдет из берегов, и расколет грозные небеса искристый разряд молнии. А молнией этой станет утверждение: «Я ему не пара». Конечно, ведь не может такая простушка, приземленная, ничем не примечательная девушка быть с таким, как он. Она попросту никто на его фоне. Средняя внешность, ухоженная, но далеко не модельная; лишённый веры в чудеса взгляд на жизнь, совершенно без шанса на фантазию и творчество; поведение, не предназначенное для удачных фото папарацци, — о такой каждый скажет, мол, она уж точно не достойный выбор человека искусства.       И за голову хотелось от стыда хвататься в ту секунду. За то, что открыла коробку без спроса, и за то, что сейчас позволяла себе представлять себя в роли пассии рок-звезды. Она ведь не нужна была итальянцу с самого начала, Эрика была убеждена в этом и не винила его. Таких, как она, — ах, как же больно это осознавать! — влюблённых по уши и даже планы строящих, были сотни. Одноразовые интрижки, развлечения на вечер. Понимание этого жужжало в оба уха своей назойливой песнью каждый раз, когда она была далеко от этих сводящих с ума карих глаз, но стоило им вновь поймать взгляд серых — мысли эти тотчас пропадали, как чешуйницы, на которых направили свет фонарика . Будто голова теряется. А сохранить разум, находясь рядом с ним, так хотелось! Но Эрика осознавала, что это невозможно.       Как сомнамбула, девушка вновь спрятала статуэтку в коробочку, дрожащими руками собирая с пола упавшие пенопластовые шарики; собрала всю одежду, которую заметила в этом беспорядке; надевала на себя, смотрясь в зеркало, но взгляд не мог зацепиться за что-то одно; неуклюже пригладила рукой волосы и попыталась стереть отпечатавшуюся на веках тушь, но это не исправило положения; медленно разблокировала телефон. Палец нажал на кнопку вызова такси в приложении.       Помнится взгляд, оброненный на мирно спящего итальянского ангела. Последний взгляд. Сожаление, острым копьем пронзившее сердце в ту минуту. А следующей картинкой в ее глазах всплывали собственные руки, что до побеления костяшек сминали ручку портфеля, когда она стояла у выхода в отель, и серое небо, что было привычным для Парижа в раннее утро. С ним резко контрастировала одна яркая деталька — жёлтая машинка с чёрными клеточками была словно пририсована карандашом к монохромной картинке. Ножка в черной туфельке ступила в салон автомобиля.

***

      Вот Эрика снова едет в желтеньком авто. На этот раз на конференцию. Уже красивая и собранная, на одежде ни единой складочки, ни один волос из хвоста не торчит, она готова посидеть рядом с серьезными толстопузыми дяденьками, решающими свои важные вопросы, возлагая на неё обязанности проводника. Ей помнилось, что конференция будет о том, что какая-то американская компания собирается купить французское рекламное агентство. Как жаль, что сейчас Эрику это совсем не интересовало. Она хотела просто выполнить свою работу и уехать восвояси. Ей подумалось, что, наверное, было бы неплохо порассуждать о работе. Сменить направление мыслей, все такое.       Девушка открыла папку с примерным содержанием конференции. Необходимые слова всплывали в памяти, выходя в первую строку недавно используемых словечек в ее "встроенном в мозг Т9". Но как-то подозрительно быстро все это вновь тонуло в глубинах сознания, оставляя после себя лишь покрытое рябью отражение самой Эрики на водной глади. Не клеилось, в общем.       Зато отлично получалось думать о руках, губах, об облачке сигаретного дыма... «Как это остановить?!» — ногти впивались в ладони до красных полумесяцев. Нужно отвлечься на что-то совсем-совсем другое. Например... на музыку. Вслушиваясь в мелодию и текст, легко забыть обо всем остальном, ведь так? Набравшись смелости, девушка обратилась к водителю такси, седые усы и брови которого создавали крайне хмурый, серьёзный вид: — А... Можно включить радио?       Тот приподнял одну из своих густых бровей и на секунду перевёл взгляд на сжимавшую рукой край сиденья девушку, а после покрутил колёсико с радиостанциями. Вскоре сквозь белый шум начали проступать звуки весёлой мелодии. Ещё чуть-чуть, и будет чистый звук. Marlena, vinci la sera

Spogliati nera, prendi tutto quello che fa comodo e sincera

Apri la vela, dai viaggia leggera

Tu, mostra la bellezza a questo popolo ed io...

      Знакомый до боли тембр голоса разрезал пространство, заливаясь в уши со всех динамиков, что были в машине. Простая мелодия заставила Эрику замереть, а сердце — биться в такт простой басовой партии. Затравленный взгляд, перехватившее дыхание. Эрика чувствовала себя несчастной зеброй, загнанной в угол львом. И львом этим был не только кареглазый итальянец, настоящий хищник, что был готов вот-вот разорвать её на части, — осознание собственной ошибки, совершённой по глупости, по неуверенности.       Истерика неумолимо подступала к женскому организму. Беспомощность приводила в ярость. Она обессиленно простонала и ударила кулаком по бардачку машины. Водитель грозно покосился на Эрику и хотел было сделать ей замечание, но увидел, как та, роняя голову на колени, содрогается в рыданиях. — Что случилось? — озадаченно и одновременно с тем сочувствующе поднял брови водитель такси.       Но девушка вовсе не слышала его вопроса. Мысли кружились лишь вокруг Дамиано, совершенной ошибки и острого желания её исправить. Она буркнула водителю заветный адрес, который она запомнила очень хорошо. — Что? — не расслышал мужчина.       Девушка снова назвала адрес и попросила его срочно поехать туда. Ничего не понимающий водитель решил просто делать свою работу, не вдаваясь в подробности, очевидно, какой-то драмы.       Когда такси подъезжало к отелю, девушка заприметила маленькую кофейню. Попросила оставить её прямо там, не доезжая до отеля и выбежала из даже не успевшей остановиться машины, оставляя банкноту на сидении.       Девушка, движимая вперёд лишь надеждой, не знающая, есть в ее расположении часы или считанные минуты, как возлюбленный отнёсся к утру, снова проведённому в одиночестве и насколько беспочвенными на самом деле являются её подозрения, неслась к барной стойке маленькой кофейни. На её удачу пора завтрака уже успела закончиться, и очереди не было вовсе. — Два эспрессо! — протараторила Эрика, и бариста, улавливая напряжение, спешно принялся за дело. — С собой!       Мучительная минута ожидания, брошенные дрожащими руками монетки, и вот Эрика вновь неслась на всех парах, на этот раз аккуратничая, чтобы ненароком не расплескать горячий напиток. Ей хотелось загладить вину перед музыкантом, которого она так подло бросила утром из-за совершенных глупостей, а делать это с пустыми руками намного сложнее.       Она пробежала к лифту отеля, игнорируя все предупреждения портье и управляющей. Нажала на кнопку этажа, номер которого помнили пальцы, но вовсе не запомнила голова. По наитию последовала вдоль по коридору, вообще не отдавая себе отчёта в том, куда ее ведут собственные ноги. Вперёд, направо, пятый номер с правой стороны. Остановившись перед дверью, она была более чем уверена, что это его комната. Глубокий вдох, чтобы унять колотящееся сердце. Паника плескалась внутри нее, перемешиваясь с решительностью и адреналином, вовсе ей не свойственными.       Затаила дыхание. Постучала в дверь. Раз. Два. Три. Тишина. Раз. Два. Три. — Дамиано? — дрожащим голосом спросила Эрика, хватаясь за ручку двери.       Дверь неожиданно поддалась, распахнувшись перед девушкой, в недоумении округлившей глаза.       А там пустота...       Ни его вещей, ни его самого. Только две горничные собирают белоснежное постельное белье, насквозь пропитанное его запахом, что пропадёт насовсем после стирки. — Э-э... — Эрика на секунду замялась, тихонечко скрестив пальцы свободной руки в надежде, что она просто ошиблась комнатой. — Здесь жил парень, музыкант, — неловко пригладила волосы рукой, как будто это поможет вновь обрести почву под ногами. — У него ещё волосы такие каштановые были до плеч...       «Выгляжу как клоуниха...» — как некстати стыд своими острыми иглами пронзал и без того тревожную атмосферу. — А, итальяшка этот! — подала голос после неловкого молчания одна из горничных. — Да, прямо в этом номере проживал такой. — Только вот он пол часика назад со своими друзьями отсюда выехал, — дополнила вторая, стягивая наволочку, на которой, вероятно, покоилась пара волосков с его прекрасных локонов. — Как уехал? — почву из под ног выбило снова, на этот раз без шанса восстановиться. — Вот так вот. Манатки собрал и давай колесить по миру. А Вам зачем? — во взгляде горничных мелькало беспокойство и любопытство, но Эрика уже не могла ни расслышать их, ни увидеть их смазанные, как и все вокруг, лица.       К горлу девушки подкатила тошнота, колени подкосились, и она осела на кафель, притягивая тонкие пальцы к щекам, чтобы ощутить градом льющиеся слезы, и совсем не замечая, как два несчастных эспрессо в бумажных стаканчиках падают на пол, разливая горячее содержимое. Горничные начали спешно убирать разлитый кофе, попутно пытаясь достучаться до девушки, что плакала с самым несчастным, самым душераздирающим видом, сидя на чёртовом полу отеля. Весь мир Эрики, весь прекрасный мир, полный надежды на борьбу с неуверенностью и слабостью, рухнул. В её мире не было ни расхаживающих в панике горничных, ни бесконечной трели телефона, что буквально разрывался от сообщений потерявшего её организатора конференции. В нем теперь не существовало ничего, кроме её слез и осознания. Осознания, что её море снова потеряно. Навсегда.

***

— Дамиано, почему я в СВОЕМ чемодане нашла ЧУЖОЙ лифчик?!

— Это моё, отдай!