Тех поддержка

Дорога к пятому полигону кажется нескончаемой. Может, виноват противный дождь, зарядивший с ночи свою промозглую дробь, может, все дело в том, что зерна кофе пригорели и утренний напиток получился до невозможности горький, а может, настроение скверное потому, что явившийся к ней домой Саске полночи не давал уснуть, раз за разом удивляя своей словоохотливостью и странным блеском глаз. И все бы ничего, — что она Саске не видела раньше что ли? — но неуемное беспокойство, сжимавшее все внутри, мешало ей наслаждаться долгожданной встречей, поэтому, даже когда очень сильно пьяный гость уже уснул, просто откинувшись на спинку дивана и оборвав фразу на середине, торопливые и комканные мысли не давали покоя просидевшей с ним до самого рассвета Сакуре. Почему он пришел? Почему напился? Почему эта встреча была совсем не похожа на то самое свидание, которое Сакура так ждала? Почему? Почему? Почему?.. От неудобных вопросов пухла голова. Правда, найти на них ответы ей так и не удалось. И вот теперь приходится расплачиваться — Сакуре давненько не хотелось спать так сильно. Настолько, что искушение пропустить назначенную на пятом полигоне встречу заставляет ругаться и пинать ни в чем не повинные камни, которые разлетаются от удара на сотни метров в разные стороны. Больше всего почему-то бесит факт, что Саске-то как раз отдыхает. Спит, бережно перенесенный ее руками в кроватку. — Ему хорошо, а я должна идти в такую погоду на встречу с каким-то странным типом! Потому что… Сакура падает, запнувшись о неприметную среди грязи корягу. Смачно шлепается на холодную жижу и на несколько секунд глохнет от удара. — Черт возьми! Да что за проклятье! АААААА!!! Боль в колене дает о себе знать не сразу. Но как только пронзает тонким острием чистого огня, так сразу отвлекает на себя скопившуюся злость. Помогает проснуться. Сакура смотрит, как стекает по грязной лодыжке кровь из раны, смотрит, загадывая, как в детстве, какая струя быстрей добежит до щиколотки, и не спешит заживлять порез. Пусть течет. Это всего лишь царапина. Меньшая из текущих проблем. На пятом полигоне никого. И это при том, что сама Сакура опоздала на двадцать минут. Неужели это какой-то личный сорт проклятия — ждать? — Привычки у этого фотографа, скажем прямо, почти как у Какаши-сенсея. Читает порно, опаздывает на встречи, которые сам же и назначил, если еще и по счетам платить не любит, то можно смело говорить, что они астральные братья! Они прям как близнецы. Только у них не внешность одинаковая, а характеры! Вредные до ужаса… Устроившись на краю поваленного дерева, Сакура так глубоко погружается в сравнительный анализ, от недосыпа или из вредности перетирая косточки двум несчастным вслух, что не замечает, как за спиной останавливается какой-то человек. Внимательно слушает, пряча руки в карманы, а улыбку в маску, и, только услышав последние слова, решается обнаружить свое присутствие. — Привет, Сакура! Плохое утро? Ему определённо нравится, как замирает, словно замороженная, фигура бывшей ученицы. Как медленно опускаются вздернутые было плечи. Как раздражение уступает место раскаянию, сгущая румянец на ее лице. — Вы все слышали? Хочется соврать. Но это будет не так весело. Какаши поднимает взгляд в небо, горестно вдыхает и очень старается не пускать улыбку в голос. — Сложно было не услышать твои причитания. Не скажу, что мне польстило данное сравнение с… эм… да, но… — он обрывает себя на самом интересном, переключаясь на другую тему: — Кстати, ты уже дочитала книгу, что я одолжил тебе? — Что? Книгу? О… Сакура плохая обманщица — у нее на лице все написано. Даже не знай он, что именно случилось с книгой, — прямо сейчас, глядя на ее виноватое лицо, тонкие брови, сложенные домиком, и полные испуга глаза, точно бы догадался. — Знаете, я близка к финалу. Мне осталось совсем чуть-чуть. Я как раз на том моменте, где главный герой признался в чувствах, но пока не получил ответа. Между ними столько всего стоит, но он так страстно добивается ее любви, так жертвенно и бескорыстно помогает ей решить ее проблемы. И тот случайный поцелуй между ними, когда… о боже… — она сбивается, обрывает свой увлеченный рассказ, слишком поздно осознав КОМУ пересказывает сюжет. — Очень захватывающая история, спасибо, что дали почитать! Это… удивительная… такая романтичная… история. Можете подождать пару дней, я как раз дочитаю?.. Он старательно подыгрывает, изображая легкую заинтересованность, прикрывает глаза, представляя, как, должно быть, краснела Сакура, читая ту самую сцену поцелуя. — Да-да, хорошо. Только верни обязательно. Этот экземпляр подарил мне сам автор, там есть его автограф и личные пометки, он бесконечно дорог моему сердцу… Какаши мог бы еще долго говорить о величии таланта Джирайи, смаковать воспоминания о том, какое впечатление произвела эта работа на него в первый раз… в общем, мучить смущающуюся Сакуру, пока не надоест. Но она вдруг встрепенулась, тревожно огляделась по сторонам, торопливо извинилась, пообещав обязательно вернуть книгу, и убежала, бросив скороговоркой: «Простите, у меня важная встреча!» — на другой конец полигона. Оставила стоять в немом удивлении с таким трудом сбежавшего от своих дел Хокаге. — Однако. Кажется, ему тонко намекнули, чтобы не мешал. Эта странная игра, начавшаяся в момент, когда переодетый фотографом Какаши прокрался в свою квартиру, чтобы отдохнуть от дневных наблюдений за миссией из деревни Камня, но вместо долгожданного душа и мягкой кровати наткнулся там на Сакуру, и что самое ужасное — чуть не выдал себя с головой, становилась все забавнее. Этот ее допрос, желание защитить отсутствующего хозяина дома, а следом предложение помочь — видимо, подобные вещи и называют женской логикой. Мужчина — мужчина-шиноби — не отпустил бы взломщика, который посмел проникнуть в жилище самого Хокаге. Рюкзак, полный прихваченного реквизита, падает к ногам. Какаши развязывает тесемки, хитро поглядывая на едва различимую фигуру, пылающую алым в лучах вышедшего из-за туч солнца. Ухмыляется, не подавляя странный азарт, щекочущий под ребрами предвкушением. — Ладненько. Пора переходить к разговору по душам. За ближайшим деревом Какаши перевоплощается, не используя чакры. Банальное переодевание, немного маскировки на лицо, линзы в глаза, на голову мохнатый парик и голос, такой мягкий и тонкий, совсем не похожий на его обычный баритон. Готово. Можно начинать. — Сакура-чан! Сакура-чан, ты где? Он специально остается на том же месте. Смотрит, как спешно приближается к нему с другого конца полигона разъяренная Сакура, подливает масла в огонь, изображая раздражение. — Я уж думал, ты не придешь. Жду тут, жду. А тебя нет. Знаешь, опазыдвать — плохая привычка. Ужасная. Вот обижусь сейчас и ничего не расскажу. Провоцирует. Для пущей убедительности скрещивает руки на груди и отворачивается в сторону. Словно даже видеть необязательную сообщницу ему неприятно. Врет и не краснеет. А вот Сакура почти пунцовая от злости. — Не расскажешь? Потому что я опоздала? Я? Лучше бы она кричала. Лучше бы стукнула его. Лучше бы уличила во лжи. Только бы не слышать ее нарочито-сдержанный голос, от которого все тело в мурашках. — Очевидно же. Кто пришел вторым, тот и опоздал! Это ведь не я бежал к тебе через весь полигон! Интересно, откуда в нем это странное желание дразнить ее? Не то, чтобы раньше он никогда не отпускал всякие шутки в сторону своей ученицы, было, и много. Но ведь раньше он никогда не рисковал нарваться на ее настоящий, не сдерживаемый собственным статусом сенсея гнев. Кажется, образ недотепы-фотографа — это отличный шанс не только развлечься, собирая сплетни о Шестом хокаге, но и узнать, на что в реальности способна Сакура. В конце концов, после Четвертой Мировой войны он ни разу не видел ее в деле. — Знаешь, это совершенно неважно сейчас. Потому что если ты, — она тычет ему в грудь пальцем, и от этого «легкого» тычка его тело отбрасывает назад на десяток метров, бьет спиной о толстый ствол, приземляя в нелепой позе прямо в холодную и противную грязь, — не расскажешь мне концовку, я тебя прибью! Поединок взглядов заканчивается позорной капитуляций. — Ладно-ладно, клубничная зефирка, садись. Так уж и быть, смилуюсь над твоим горем. Расскажу. — Еще раз назовешь так — получишь. Она вновь сидит на поваленном дереве, где не так давно разговаривала сама с собой, сравнивая характеры Какаши и Сукеа, смотрит пристально на то, как встает и подскальзывается, встает и подскальзывается ее собеседник, не улыбается. Ждет. — Как «так»? Клубничная зефирка? — едва ли можно было удержаться от искушения проверить решимость грозной куноичи исполнить угрозу. Какаши уворачивается за мгновение до того, как в место, где он только что сидел, прилетает огромный ком грязи. Быстро, четко, точно. — Эй! Ты чего? Чего так злишься? Я же просто уточнил! Ну, никакого уважения к старшим! — Сукеа. Концовка. Давай поскорее. У меня еще много дел. Что ж, проверять пределы дозволенного, пожалуй, хватит. Не всякий тигр выдержит, когда его так долго и нагло таскают за усы. Иногда надо и по шерстке погладить. Какаши изображает раскаяние, готовность помочь и меняет тон голоса с раздраженного на дружелюбный. — Я к твоим услугам. Напомни, что последнее ты успела прочитать? Поточнее. Сакура явно ждет очередной провокации. Поэтому растерянно смотрит на него немколько секунд, не сразу находит ответ. Прикрывает ненадолго глаза, вспоминая, опускает руки вниз, упирается ладонями в ствол. Хмурится. — Она пробралась в его комнату, чтобы выкрасть приказ о наступлении, чтобы остановить армию и дать шанс своему бывшему сбежать от справделивого возмездия, но сама не успела сбежать, потому что главный герой застал ее, вернувшись раньше времени с заседания военного совета. Она стала изворачиваться, пытаясь выставить дело так, что она пришла, потому что любит. Он купился и признался ей в любви. И сделал это так… он так сказал ей… я просто не понимаю, как она после этого сможет дальше помогать бывшему! На ее лице такое искреннее недоумение, а в голосе — неприкрытое осуждение, что невольно хочется ее поддержать. Оно и правда, как можно выбирать между придурком — бывшим, который заставлял главную героиню бегать за собой, постоянно подвергал опасности, лишь время от времени прикармиливая ласковым словом или легкими объятиями, и главным героем, который не раз и не два спас этой глупышке жизнь, как-то даже попав за это в плен и чуть не погибнув. Какаши решает промолчать, чтобы не испортить игру. Потому что ему все еще нравится дразнить Сакуру. — Ты про тот момент, где он «Долго молчал, глядя на ослепительно-яркую луну. Стоял, отвернувшись от Акари, словно взвешивал все «за» и «против», словно боролся с самим собой… пока не проиграл»? Как загораются ее глаза — кто бы видел! Сравнение со звездами явно слабовато, чтобы передать этот блеск. Сакура даже подскакивает со своего места и размахивает руками, выдавая, насколько сильно ее тронул этот момент. — Да-да-да! Этот! Он потом еще повернулся к ней, заглянул в глаза, а ей показалось, что прямо в душу, и сказал так нежно и проникновенно, что любит! Что готов отказаться от всего ради нее. От власти, богатства, своего имени. Что ему достаточно знать, что она в безопасности, что она больше не будет рисковать собой. Он желает ей счастья, даже если не с ним… Какаши делает вид, что поперхнулся и долго, громко, натужно кашляет, постукивая себя ладонью по груди. Поглядывает на помрачневшую Сакуру. На ее густеющий подозрением взгляд. Делает вид, что все прошло, открывает рот и снова кашляет. Заставляет ее нервничать. — Все в порядке? Может, водички? — Нет-нет, все хорошо. Просто… — он снова кашляет, словно давится словами, а потом резко оправляется и выдает: — Прости, что перебил, но это вот самый неправдоподобный момент во всей истории. Ни один мужчина, который на самом деле любит, не отдаст свою женщину другому. Она теряет дар речи. Сакура теряет дар речи. Сидит, все так же скрестив на груди руки, и лишь открывает-закрывает рот, то ли пытаясь подобрать опровержение, то ли сдерживая себя от неподабающих ругательств. — Что? Подожди, что еще за?.. Не отдаст? Она его собственность что ли? Вещь? Почему это он решает, отдавать или нет? Ха! Не отдаст! Кто его будет спрашивать? Захочет женщина — уйдет, и будет права! Потому что глупо тратить свою жизнь на человека, которого она никогда не полюбит! Что вообще за примитивная логика? — Недоступная женщинам. Обычная. Мужская. Логика. Тебе не понять, потому что ты что? Да, ты — девчонка! А девочки любят тратить свою жизнь на мальчиков, которые никогда их не полюбят. Правильно? Поэтому девочки и думают, что мужчины такие же. — Ах вот как значит? Ого! Да ты, оказывается, не любишь женщин, Сукеа! Ничего себе! Вот это поворот! — С чего ты взяла? Очень даже люблю. В определенном смысле. — Ясно-понятно! Любишь. Ага! Пользуешься скорее! — Не преувеличивай. Я никого никогда не заставляю. Любовь может быть только по обоюдному согласию. — Все, хватит! Слышала я уже такую чушь. Это не про любовь вовсе! Знаешь, ты прям как Какаши-сенсей! Смотрю, нахватался у него глупостей! Ничегошеньки о любви не понимаешь, а туда же, лезешь учить! Давай лучше рассказывай, чем в книжке дело кончилось! Она вскакивает, раздраженная, отходит на несколько шагов, дает ему время прийти в себя. И как до сих пор не догадалась только? Какаши щиплет себя за ногу — не помогает. Встает и отходит в противоположную от Сакуры сторону. Все-таки для самой большой умницы она порой бывает ужасно недогадлива. — Ладно. Не кипятись. Я всего лишь высказал свое мнение. Тут знаешь в чем главная прелесть? Оно не должно совпадать с твоим. Поэтому… — Поэтому давай остановимся на пересказе. Как можно ближе к тексту. Оставим твои впечатления за кадром и быстренько закончим. Ну, в самом деле, я очень занята сегодня, у меня нет времени болтать с тобой весь день! Видно, что она держится из последних сил, чтобы не вправить мозги своему неразумному собеседнику. И только неудовлетворенное любопытство останавливает ее от справедливого возмездия. Какаши восхищается ее самообладанием. Не каждый смог бы выдержать такое. Может, пора ее отпустить? Успокоить? Дать ей то, что она хочет — конец истории? — Что ж. Пересказ так пересказ. Дальше она «Затаила дыхание, пытаясь понять, что же такое происходит с ее сердцем. От чего оно бьется так сильно? И почему мысль о том, что она больше никогда не увидит этого мужчину, своего врага, причиняет ей такую боль? Почему его слова так задели ее. Его предложение отпустить ее к другому»… — Я не пойму, чего ты улыбаешься? Эй! Это не смешно ни капельки! Я даже прослезилась на этом моменте. Представила, что если бы мне кто-то сказал такое… даже не знаю… это так… сильно... если бы мне кто-то так признался в любви, даже если бы я любила другого, то я бы… эм… я бы, наверное… черт… глупости все это… в жизни же так не бывает, правда? Таких мужчин просто не существует… — Ну-у-у… Не буду говорить за всех-всех-всех, но вот Четвертый Хокаге определенно был именно таким. — Минато-сама? Ого! Ты хочешь сказать, что знал отца Наруто так близко? — Да…знал. И он, и его жена, Кушина, были прекрасными людьми. Достойными восхищения. Он буквально души в ней не чаял. Готов был на все ради нее. — Ты же только что говорил, что такое поведение — это не по-мужски! — Какое «такое»? Минато-сен… сама, он… Он был лучшим из людей. Они ненадолго замолкают. Почтение к Четвертому Хокаге в обоих сильно настолько, что язык не поворачивается говорить о нем дальше. — Я поняла, отец Наруто был идеальным мужчиной. Что ж, согласна. Но что насчет тех, кто еще жив? Кто-то, кого я знаю. — Ой, Сакура-чан, а ты с какой целью спрашиваешь? Подыскиваешь себе кого-то на роль возлюбленного? Зря он это. Совсем перестал себя контролировать. Нашел с кем флиртовать, дурак великовозрастный. Совсем забыл о том, что Сакура и так уже давным-давно и совершенно безответно любит. Его дурацкий вопрос меняет в ней все за секунду: голос, осанку, взгляд. Больше ни задора, ни веселого раздражения, ни азарта… Глухое, тусклое, скованное, словно вернулась в клетку, из которой нет возможности сбежать. И все же она сдерживается. — Проехали. Что там дальше было? Она поняла, что тоже любит его? — Да. Она поняла это, когда он ушел, чтобы не мешать ей забрать приказ. Сакура встает, отряхивает юбку, поправляет подсохшие после дождя волосы. И вдруг улыбается. — Это хорошо. Я рада, что она все-таки поняла. Спасибо, что рассказал мне. И… прости, если я тебя как-то задела. Просто не выспалась сегодня, вот и пляшет мое настроение. Ну, бывай! Она собирается уйти, даже делает несколько шагов в сторону деревни… — То есть тебе неинтересно, останутся они вместе или нет? Тебе нужно было узнать, ответит ли она на его чувства? А все остальное неважно? Сакура тормозит, скорее всего жалея, что не использовала технику мгновенного перемещения, сейчас бы уже бегала по своей больнице, а не подыскивала слова для ответа на очередной идиотский вопрос. — А разве может быть, чтобы они не остались вместе, если оба любят? Я не думаю, что за двенадцать страниц, которые мне осталось дочитать, случилось бы что-то такое, что развело бы героев в разные стороны. Скорее, после ее признания, они поцелуются, потом поженятся и будут жить долго и счастливо. Эта грусть в ее голосе, это тоска, которая ощущается почти физически, эта глухая обреченность — откуда? Молодая, красивая, умная Сакура Харуно — ей всего двадцать, но кажется, будто перед ним сейчас древняя старуха, у которой так и не сложилось ничего в жизни, и все, что ей оставалось — наблюдать за счастьем других и радоваться за них. Какаши встает и бесшумно подходит к ней, держа расстояние в два шага. Дразнить больше не хочется. Соверешенно. Скорей уж наоборот. — Сразу видно, что ты не читала другие книги Джирайи. Счастливый конец был всего в одной из них, и это не «Искусство настоящей страсти». Она поворачивается, кладет руку ему на плечо, улыбается. Он столько раз видел эту улыбку — улыбку, за которой прячутся слезы. Но до сих пор ни разу не был причиной ее появления. Сакура чуть наклоняет голову вправо, говорит звонко, словно на самом деле рада: — Ну, тогда хорошо, что я не дочитала историю. Буду думать, что герои остались вместе. Не хочу знать, насколько ей было больно полюбить и тут же потерять любимого. — Сакура… Какаши хватает пальцами белесый дым мгновенного перемещения. Его глупые игры — надо заканчивать с ними. Если Сакура из-за него расплакалась!.. он ведь не этого хотел. Совсем не этого. Наверное, она была права, ничегошеньки он не понимает. Прикинулся фотографом, влез в доверие, довел до слез… ужас какой-то. Сакура не заслуживает такого обращения. Нужно признаться. Нужно сказать ей. Да! Эм… сейчас? Живое воображение мигом рисует картинку, как разъяренная Сакура разрушает половину деревни, узнав, что фотограф Сукеа и Шестой хокаге — один и тот же человек. Может, потом?.. Да, надо будет потом как-нибудь рассказать ей. Попозже. Через месяц или два. Или через год, чтобы все эти глупости хоть немного померкли в ее памяти. Лучше всего после свадьбы. Когда она выйдет замуж за Саске. Да-да. Когда будет безоговорочно счастлива. Слишком счастлива, чтобы злиться на своего глупого старого сенсея. — Эй! Сукеа! Сколько лет, сколько зим, ттебайо! Снова в наших краях? Опять охотишься на Какаши-сенсея? Можно я с тобой? До сих пор не видел его лица, представляешь!