Отвар

Впритык теснясь и выводя на речном песке рисунки, гоготали подружки. Белая и темно-русая головы. Агафья хвасталась своими черчеными рогастыми козочками. У каждой были пятнышки и у каждой в разном месте; вострые рожки красовались на лбах. С тех пор, как побывали они на сей речонке, ходют сюда непрестанно. Вода плещет изрядно, светило коптит мураву горячими лучами, севунец зыбуном пропадает под пятками, обжигая мозольные стопы. Речные камни гладки, аки срезы, делают светлый ландшафт аляповатым. У Агафьи была странная причуда собирать самые обыкновенные малые гальки; приглянется та, что лепше всех блеснет под солнцем. — Гася, почто тебе булыжники сии? — Они меня сберегут, как токмо горестно станет. Санька не стала расспрашивать, почем Агафья горя ждет, думалось, ну, чай, о будущем печется, а оно без горького никак. Тогда и Сашка встала помогать сердечной подруге выбирать природные талисманы. Яркой звездой возникали камешки один за другим, токмо всмотришься и цвет их отличаешь и ценность каждому определяешь на свой лад. Так Агафья решила, что зеленоватые самые чудные, потому как глаза у Саньки зеленые тоже. Набрав небольшую корзинку, девки собирались домой, тут же Агафья повисла на вые полуподружницы, с кисло-сладким привкусом врезалась той в уста своими. С той поры лобызаются они так каждодневно, токмо чуется от Агафьи сухая печаль ноне, но зараза таковая тут же губы в дугу концами вверх превращает и лоснятся счастливые зенки ее. Сызнова спрашивать некстати, мол, показалось. Бредя по тропам к родным хатам, паче не болтали. Средь них угодное молчание, следили за дорогой, что растянулась ползучим зверем вдоль. Ветки, аки загнанные скотины, качались из стороны в сторону, не хотя, придерживали снующий летний ветер. Дуб стоит меж избенок распростертый, благодаря своим хворостинам. Толсты его корневища, представляется в главе, как питается он естественными угодьями под землей, ничегошеньки не оставляя своим слабым собратьям, отчего они так и худы. Санька идет и поглядывает, как сарафан вздымается под силой вихря, оголяя просвет белых мякотных подколений подружки. Агафья и на сей раз в тоске, покуда идет и словно не видит ничего пред собой. Она бела на свету, ничего не делалось ее конопатой белоснежной коже, знать не знала загара, однако обгорали щеки частенько. Вот и сейчас рдяны, шелушатся. Губы треснуты, на них виднеются линии, на коих давеча высохла руда, теперича ужо размазанная. Лазурные очи, завсегда манящие пускались в ход сегодня реже прежнего — опустились вниз и не вздымались. Санька взяла за кисти любимую, коя ужо пустила течь горькую каплю чрез ланиту шершавую, выскочила пред ее ликом туманным, вопрошает. — Агафьюшка, не томи! Ну что ж стряслось? Сама не своя! — Прости, Шуронька, прости меня, за все прости, прости! — разревелась страдалица, отбила от себя Санькины пакши, утирала зенки, бежала прочь к своей избе, подбирая подол. Санька потупилась взором на беглянку, не стала кликать. Дома мамка ухватом чугун мучает, крутит его, дабы в печь встал целиком. Наконец, вошел одутловатый. Она вытирает испарину с чела, мажет руками по кацавейке, добродушно глядит на Саньку, выглядывающую из-за шторок полатей, томно вздыхающую. Любящая мать неравнодушно подошла, потрепала Саньку за власы светлые, поинтересовалась, отчего нос повесила девица. Дщерь помалкивает, кусает заусенец — давешная привычка. Мамка тряхнула рукой на молчунью. Вдруг с улицы слышатся трепетные звоны, цоканье шустрых копыт. Санькина мать выглядывает в оконце, обмокая тряпицей, вымытые в бочке, руки, а там троечка мчится с колокольчиками. Неприметные скотинки, однако жених разодетый, бабки-сватьи с ним, да еще батя с мамкой. — Стрась экая! Сие же чьи таки, Саньк, ну-к глянь сюды. Александра терзала себя невзгодами подруги, воображала, что и как могло случиться, али в ней дело? А тут мамка просит слазать. Она соскочила с полатей, потянулась, угрюмо было лицо ее, лениво она принялась рассматривать крестьянскую повозку: кони, у коих вместо удил веревки, занавеска в качестве подстилки на сено, на коем сидели пятеро задов; звонко голосила одна засватчица, подбадривая женишка, скучно глядевшего в землю да палкой длинной касавшийся пыльных путей. — К кому ж сии поехали посреди бела дня, срам. — Мамк, а ежели они к Потушкиным? — Ой, радость-де какая! Агфью красавицу сватать едут. Лепо, лепо! Всегда знамо было чай не засидится в девках прилежница экая. Марию токмо нашу никто не сватает. Уж лепше б к нам ехали... Санька стояла ни живая ни мертвая, казалось, картина сея ее отправила в вечный омут, где не слышно и не видно. В ушах звон едкий, горло сохнет, кисти сыреют, но Александра каменно стоит, не шелохнется. Молча она вырывается из дома, не поворотясь ликом на прикрикивающую мать, не прихватив и платка от ясного свету. Метается девка, удирая к речонке. Горькие ручьи слетают с зениц от бегу, те багряные, щурились от соли, Санька не успевала утирать мешавшую зрачку жидкость, как нахлынивали новые крупинки. Бежит без устали по дороге знакомой, растущие по бокам кусты глумятся над ней, имея счастливый облик, беззаботный. Вот она, природа: что б не творилось у люда, та завсегда будет задорна, будет расти и пахнуть в живом цвете своем, не завися. Прибежав к речке, упала дланями в прозрачную у берега воду, всматривалась в себя: губы распухли от слез, зенки сузились, нос красный расперло, пряди белесых влас играют по ветру, колыхаясь. «Агафьюшка, больно, больно, как больно, любимая!» —  рыдая навзрыд, встала в чистую водицу по колено, плескала ее ногами и руками сдуру. Водяные круги образовывались на миг от капель, слетающих с дребезжащих конечностей, утихала речонка до следующего буйства Саньки. Дождалась водица. Девица упала в нее по брюхо, насквозь обмокло платьице, обдало дрожью с прохладицей, ревет она токмо паче. Шарит дресву на дне, глядит в нее чрез неясную пелену слез, обливает лик из котла ладоней, дрожит. Выходит мокрой, выжимает долгие сырые патлы, щурит зеницы на светило чрез щели меж пальцев. *** Агафья серой мышью накрыла на стол деревянный, ноне готовила масло к выпечке. Лик смертный, бледный от слабости — последние силы иссякли ночью, когда она утопала в собственном водопаде слез. Тятька поутру бил незаметно для плоти, в тряпку чего-то подложив, дабы жениху видно не стало, что девка непослушница неуемная. Давеча тоже ревела на пути к избе, опосля — навзничь, уставившись в беленый потолок. Была сестрица старшая у Агафьи Настасья. Увезли в другую деревню далекую, темную. Боле не видалась с семьей и не знамо никому, жива али нет, однако батя приговаривает, мол, вестей нету — жива. Боязно Агафье, не хочет дом покидать, на век уехать к чужим мордам немощным, на кои пахать придется токмо паче, с их мальчонкой постель делить, а боле сего, от подруги милой уходить. Распроститься с ее лаской любовной, зеницами ясными, характером шебутным, непоседливым, полюбившимся. Позабыть языка хождения по месту грешному, ниже живота расположенному. Позабыть вязкую леску сока на губах у обеих... Как и сказать ей о сей доле, будет ли мучиться столь едко, аки она без нее, замужняя? От последней думы сердчишко сворачивалось в два ряда, тужилось из последних сил, выйти помышляло. Агафья бралась за него в коршуновой схватке, беззвучно, оголяя клыки, подвывала в плаче. Единственный синеющий кровоподтек на запястье скулил о боли, как и битые кости, но им она касалась о предметы охотнее, в силу того, что миску, в кой месила масло, придерживала рукой, прижимая к бедру. Но мука сия — пустяк, гораздо хуже от душевной горечи. «Теперича и матушку видеть в радость неслыханную, как люба она мне ноне, паче не свидимся, сердечная» — крупинка тяжело насела под глазом и тихо булькнула прямо в чашку, Агафья вздрогнула от хлопка дверью. В коморке ужо стоит тятька, межевавший бороду пальцами, морщина меж его бровей не разлипалась — давно въелась, как бы выдавая своего хозяина, что и понурый он, и повидал многого. Агафья его не знает, она токмо живет с ним, спит в одной комнатушке, аки все, но о нем не ведает. Не принято было болтать о себе, о давешнем и настоящем. Любой мужик осмыслял: чадо его не поймет, чадо — недоразвитый мужик али баба, что толку с него, нечего ему толковать, надо токмо ждать, пока час нагрянет и возьмет его в труд сам, полноценного, а пояснять там ужо нича и не понадобится, ибо с мотыгой приходит и мудрость житейская, ровно столько ее, сколько требуется холопу. И раскрывать о давнем своем — околесица, ибо дите проживет в точности таковую же жизнь, пущай вот сам к ней бредет и сам вкушает. Надобно лишь направлять должно. Развернулся тятька к бочонку с ледяной водой, обдал лицо ею, стряхивает с конечностей, глядя на невесту. Молчит с нею — чужой. Колыхнул ее за плечо хладной ручищей — подбадривал — и вышел вон, скрепя полами. С улицы она услыхала то же самое, что в сию минуту застала и Санька с мамкой — стук пазноктей. Бесстыдники Бражкины соизволили явиться на сватанье в обед, как бы всем напоказ али хотели застать не готовых Потушкиных свиньями какими, мол, не ждали так рано и все еще грязно. Бессильно легла миска на край стола, Агафья вцепилась в его ножки — колени подкосились, она чуть-чуть и упала бы. Аж с порога до нее доносились приветственные поцелуи сватов с мамкой, лепет елейный и имя жениха. Потухшей свечой она угасала над посудами, что теснились под носом. «Вот и все, Борис, замучаешь меня, до капли выпьешь, буду кручиниться на твоих руках, и попутал же бес меня с тобой, женишок. Авось ты и леп, и красен да все одно: помру, помру, помру с тобой!» — Агафья вдыхала чрез зубы, впереди виднелась матушка в расплывчатом образе, она трясла за предплечья, подымала на шаткие ноги, уводила наряжаться. Стоит Агафья пред мужем именованным, стоит краснощекая, раскрашенная свеклой, в одеянии ядовитом, аки и парнишка, кой глядел на нее в алой рубахе. Была приметна сия рубаха — велика, видно, носилась ни одно поколение. Жених не стар и не млад, он вовсе мал, лицо его, аки девичье: ланиты круглы, зеницы оливковые огромны, рот толст, неуклюже он им шлепал вовремя разговора, брады нет. Глядит Агафья меж ним и табуретом на лавку, на кой сидел батя чреватый грубостью. Поблескивал на нее пристальным взором — скупился на милость. Бориска вечно ее стремился за длани взять, поближе притиснуться, даже когда присели, его попытки не кончились. «Да почто ж ты ластишься, теленок некормленый, хладна я, аки труп, шел б лесом…» — Агафья будто выдохнула сию мысль, но она столь маловажна, чтобы произнести. Будущая теща внедрила стакан с киселем молодцу, тот его содержимое оживленно глотал, стремился залпом — жена шибко по нраву пришлась. Допив до дна поперхнулся, довился Бориска мокро, с каплями летящими. Встрепенулась Агафьина мамка, принялась стучать по спине десницей пресильной. Прокашлялся, питье похвалил — примета началась за здравие, а кончилась чуть ли не за упокой. Беднели Потушкины да дочерей отдавать надобно, ежели по-другому было, не стал бы Гордей Потушкин девок своих за кого попало отдавать, ибо с сих семей хотя б можно спросить долг за взятие лишних рук в свою деревню. Они копят прилежно, чтобы с барином рассчитаться, а ужо опосля едут высматривать «товар», но не наоборот — таких соискателей и рыскал Гордей. Токмо в положении с Агафьей все куда интересней: хата молодоженов в селе Трубино, имение сие недалеко, и барин их, общий, посему и грош не надобен. Сами же Потушкины видали сию хату их в Трубино. Домишко хуже будет, теснее — ребятишек у тех боле, но сие куда добрей, чем со старшей вышло. Начали сватьи свои присказки с красным товаром, топорщатся пред женихом и невестой. Бориска им улыбчиво на все отвечает заученными стихами, Агафью мать за локоть щипает, толкает ее к столу, вынести чего людям с него. Она стоит статуей, землистая, делает, что должно, ступает к угощеньям. Возвращаясь, протягивает в руки Борискиному тятьке каравай, клонится рукавом до пят, щурит зенки в усмешке  — принялась играть.