Отвар

Тятька Борискин улыбчиво лупится глазенками, сверкнувшими из-под ветхих вежд, принимает угощение, держит в багряных толстых ладошках тарелку, окидывает зрачками невестку с ног до главы каштановой, желтым языком шустро смачивает губы, скрывшиеся под редкой полуседой брадкой, не моргнет, не прищурится. Агафья на него также пристально глядит, плутовски — тятьку ужо покорила. Матеренка Борискина не так проста, пред ней карвашами раскинуть да нагло исподлобья зыркнуть — мало, она выжидает деяний, обращений с сынком. Недоверчиво поводит бровью вверх, губенки узит в треснутую точку, однако глаз тоже не сводит. Игриво невеста переводит взор на жениха, делает лик стеснительным, опускает, однако губы расплываются в долгой лыбе, она отрезанный кусок успела подковырнуть ловкими пальцами, загребла большим еще за верхушку, подносит ко рту Бориски. Мамка его да тятька дивятся зенками дерзости младой. Шипит глухо в себя хрычовка, ковыряет катышку на кацавейке, не словить ей невестку ноне, токмо выжидать. — Отведай, женишок бравый, — предлагает Агафья, все также с опущенными ресницами. Борис стоит, как облупленный, мослами на руках трется о бока с внутреннего трепета, тянет кисть, дабы Агафьину придержать тоже, снует носом в пирог, а Агафья впивалась бледными руками в испеченное тесто, посмеивается над званным мужем, как он крошки выпечки собирает неловкими губами по шуйце, что она наделала, давя каравай меж пальцев, хохочет с него все рваней, аки с собачонки голодной, токмо без добра, с хтонью. Десницей трепет его за власы, сама глядит на гостей так, словно они у барыни какой милость просить явились. Позже она повернулась лицом к бате, что сидел с каменным обликом, без охоты он ответно выпрямил на нее шею. Когда Агафья отходила за угощением, она набрала горстку камней во вшитый под юбку карман. Карман сей был так широк, что в нем можно было незаметно распределить гальки, паче сего, у нее от этих булыжников лопалась сумка, с кой она должна была уезжать в Трубино, покуда половина и была вынута. Тогда в ней и загорелась надежда сия, вспомнила про них, запасенных и озарилась надеждой. «Сберегут камушки, сберегут, верю в них, верю», — повторяла она себе каждый раз, отворотя токмо лик прочь. Сватьи к тому моменту ни разу не покосились на нее, то ли опыт сей был, то ли что, но от сего боялась Агафья токмо боле. Не сказать, что она ждала, что Бражкины посрамят ее и уйдут, нет, она хотела охомутать наивного парня, чтоб потом он сам ее брезговать начал, как осознает порочность ее, между тем сам из дому выгонит ужо с позором. Что толку ей тятькины тумаки и плети, ежели она в сию минуту разочарует всю семью вплоть до Бори — нового избранника найдут и все по новой, а от срама отмыться труднее, как ни крути. С таковым поступком Потушкин не осмелится паче искать, а боль телесную Агафья готова стерпеть любую, токмо не душевную, мочи боле нет. У сватух игры знамые, сказы не наугад делаются — все по старинке, по традиции писано. Молодец знатно ободрился после перевоплощения Агафьи, теперича она ему интересна, шальной. Все никак ему младому не хватало уверенности. Скрежетнет зубом о зуб от дрожи челюсти, то длани вспотеют, сырыми опасается девки коснуться, от случая к случаю качнется на ступнях неуклюже. Потушкина не первая, к кой приезжает свататься, да экая его, кажись, навек пригвоздила к себе и сам не знает чем. В ней душа девы божьей, в лике ее виднелась и страдание, и благородие, опосля показалась лисица озорная с лаской грубой и лукавой. Обманет таковая, предаст и боле не дева она, она вестник дьявольский, а Борьке любо, хоть она жеманится пред ним, хоть наоборот сама лезет, сияет. У Потушкиных с Бражкиными одно условице замолвлено: понравится невеста — забирают сразу, тамо свадьбу и играют. В таком подходе тятька Агафьин честность видел. Остается самым чистым, думал он, ибо дщерь его видит один жених и последний. Ко всему, еще так и красны и прилежны дочери, что схватывают без раздумий. Но самое главное, что у барина разрешение на брак заполучили еще ране сего. Мало Агафья дается женишку, сидя на лавке. Сначала видно, как она с отвращеньем вздрагивает от его легкой нежности, потом притворно склабится, сама касаясь. Что ж не так с сей невестой, от неги сторожится, но опомнившись, приступает к ней сама да так умело даже за длань держит, так крепко, тепло — Бориска млел. Они поглядывали на старшего Бражкина, кой раздавал поклоны по традициям, мямлил какие-то речи от себя, все его высказанные причуды подхватывала Агафьина мамка, на все кивая и блаженно дакая с сырыми глазенками. Агафья не слушала, шатала полу-отгрызенный ноготь, разглядывая морды. Пока на них не было нацелено внимание, Агафья решила добавить дров в слабенький костер. — Борис, Борь, — шептала она ему, бодаясь в ухо, — те еще пока не знамо, чай, как любить умею, залюблю до смерти! И рта у срамных удов люблю, охоче сие как, Борь. Доведу до тошноты тебя своей ласкою, слых, Боря. Жених сглотнул тяжко, обвел ее, срамницу кокетливую, зеницами, вздохнул без намерения ответить, подбоченился, расслабился — смутила девка. Агафья радостной вернулась к просмотру на выступление родных, теперича помышляла, что надобно молчать, а то еще прямо тут решит ее оставить, не взяв из-за пакостей, кои способна наболтать до испарины за пазухой. *** Чрез те знамые тропы, чрез ту же улицу, чрез те же домишки еле как перебирает босые ноги Санька с висевшей вниз выей, коя не в силах была разогнуться, дабы глянуть на дорогу. Она ужо ничего пред собой не видала: ни величавого дуба, ни узких, ни широких путей, ни пышных кустов. Смиренность окутывала наволокой, ум, осмысляя, въедал в себя долю лихую, в кой не будет боле их с Агафьей уветливости, взоров влажных от счастья прилившего, прозябнувших дланей от смятения чувств, колющего смеха от щекотки под рубахой; ланит красных, усыпанных, успевшими побелеть от озорливости, веснушками. Раньше она, шагая одна, заводила песнопения, рвала с кустов спелые ягоды, жевала, жмурясь от кислинки на языке. Теперича и силы оставили, и голосить неча, ибо знает токмо веселое, а на душе темно и на лице серо. В подоле, придерживаемом руками, несет кучку камушков, таковых по виду, что Гася по обычаю прихода довольствовалась собирать. Зеленых тьма, синих мене. «Быть может, не уедет, и я ей их подарю, рада будет», — подумалось токмо, остановилась Санька и снова начала хлюпать сопливым носом, представив, как Агафья лощенным ликом одаривает мужа, от блаженства сгорает, любится с ним. Выронила она гальки на тропу, помчалась вьюгой к дому подружки, загребая юбку в кулаки. *** Береза, что стояла подле Агафьиного домишки, распускала косы. Аж на крыше ползали от ветра младые листья, свисали, касаясь легонько бокового окна напротив бани. Звук шелеста ее прерывал тишь летнего покоя. Над ней хмарь из облаков собирается в небесный чад, над ней одной таковая суровая тучка, будто березка сия — очаг непогоды. Санька дойдя до нее, понурилась в ее непоколебимость, в ее равновесие. Ненавистна Саньке этакая природа тихая в момент, когда у нее у самой недро разгорается в раже. Чрез забор лезть — дурная затея, потому она подбирает палку в мураве, кой можно поддеть крючок. Ловко она просовывает над калиткой ветку, нашаривая петельку, цепляет. Открыто. Заходит оглядываясь, не смеет подходить с видного боку к избе, подходит к окну, что за березой в потемках прячется. Санька с мурашками становилась под березкой, слегка сгибаясь в коленях, чтоб токмо макушку было видно, ежели что. Вспоминала рассказы Агафьины, как под сим древом хоронили они любимых животинок, кои дохли то от болезни какой, то растерзания зверем, от сего и волоски дыбом вставали. Глядит в хату, а там и вовсе без гостей — не та комната. Встает раздосадованная, еще раз окинула березку печальным взором, поджала губы. Полезла к видному оконцу. «Ежели заметят — пущай, пущай застыжу, пущай, но я на нее гляну». И впрямь глядит, пред ней лица пустые, одно токмо из всех лоснится — Агафьино. Вдохнуть попыталась да чуть не задохнулась от спертости в грудине. Сердце словно на секунду биться перестало, экой болью дикой сковало в цепи его, тужиться заставила, чтоб вынырнуть из металлической схватки — отпустило чрез миг, но снова кольнуло, когда Агафья очами сверкнула на парнишку, кой подле сидел, нагло улыбалась ему, но тут Санька не стерпела, она кинула последний запасенный камушек в окошко, кинулась от сего чужого счастья к себе, к мамке. У Агафьи в раз же все улыбка спала, она на улицу глянула чрез стекло, испугалась никого не увидев, родня тоже обернулась — пусто. — Птичка поди, — вырвалось у Матрены Потушкиной. — Однако ж примета не к добру, — усомнилась одна из сватух. *** Спустя сумнения, томления младых, коих кое да как сосватали и обусловили окончательно. Набивают Потушкины повозку Бражкиных, едой прочей, подарками немудреными, словцами сносными заверяют. А Агафью так и тянет к оконцу сходить, она решила неприметно отступить от занятых родителей, но мамка ее схватила за рукав, потянула на себя. — Матушка, да я ж токмо домик обойти, хош, поди со мной. Матрена Матвевна отошла подальше с дщерью, глухо твердит. — Милая, ты езжай без прощаний, стоскуешься же так токмо паче, не печаль жениха, ты его радовать должна токмо, не глупи. Тебе дом наш надобно ужо забыть и вид, распроститься так, без оглядки. У тебя ноне все другое будет. — Не мое, не родное, маменька. Сходи со мной к оконцу. Мамка недоверчиво глядит, наполовину отворотясь лицом. Брови ее сжалились, кивнула. Агафья улыбнулась матушке, близ нее чрез персть тропы шагала она, ведя за руку. Глядит в окно, последний раз вгляделась в быт их хаты чрез него, пригорюнилась, но на мать лишь еще раз губы растянула в усмешке без хитрости. Полоснула очами по траве под собой и увидела блеск камушка светлого с зеленым оттенком. Подобрала его и в миг багряным лицом припала к ладошке, та махом стала солона и мокра. Мать взялась за рамена Агафьи, колыхая — приводила в себя. — Ох, говорила тебе!