Отвар

И бурей мчит девчушка, словно порывом своим стремится сорвать все листья, лепестки, крыши — в душонке так бушевало грохотаньем, разрывающим все мироздание, будто полный волдырь. Запинка на тропе ноне не Санькино — ступает всей стопой прямо на острые неровности оной, заставляя все прочее с земли вдавливаться ей в пятки в упор, и сия боль ей токмо в утеху, затаптывает ту, что в недре горит растекающимся свинцом по нагому телу, притупляет, и кажет белобрысая последнюю улыбку небу, и оная для Бога, для его помощи ей и прощения ее им. В дом-де бежать немыслимо, потому путь оной направлен к избушке кудесницы, и не помнит она, где и живет та, что с черными кудрями и взором тяжелым, словно знойный воздух, ибо под ним зело легко задохнуться. Дышать и нынче тяжко было, покуда грудина ходуном ходила, надувалась бочкой и опускалась спешно, грузно. Пред собой увидала Санька косой ряд избенок, что выстроился чудно, напоминает себе: самое главное на оконца глядеть и цвет иметь в виду. И тропа на сей улице была будто без пыли, будто токмо подмели, все смахнули по сторонам, чтоб чистейший путь был. Он манил шагнуть на него и дале пройтись, прямо. Ступает Александра, начиная видеть заострившиеся заборы, чудится в миг, как вытянулись они пред ней угрожающе токмо тогда, когда коснулась ногой она их местности. Кололо в бок от бега и дыханья безудержного, ремена обдало каким-де внутренним хладком. То может страх так выскуливает стон, а может нарочно там что-де неведанное растапливает сердце льдом, дабы смиренностью избавить страдалицу от порыва. Хорошо бы, ежеле б Марфа дала боле сведений, но она упомянула токмо окна. Облачное марево над главой мостилось меж собой все плотнее, преграждая путь назойливым лучам, что любили светить на незащищенные власы люда али греть хребты. Наконец лицезрит девка пред собой самую покатую избушку в конце улицы. «Прям как у Гаси», — успело скользнуть в думах. Стоит она, деревянная хата, в какой-де сырости, земля чересчур упитанная, посему мягка до того, что бревна снизу, служившие фундаментом дома, медленно пожирались ею, черной. Угольным цветом на фасаде были крашены обрамления окон, про кои говорила некогда знахарка. Санька привстала на носочки, чтобы высокий забор не стал ей препятствием. Одно окошко закрыто ставнями, а второе, видно другой комнаты, открыто, но до жути замусоленное. Уж если припомнить, как чистоплотно живут Войцеховски, то бишь, семья Александры, то на таковой род картины смотреть погано. Обойдя и придя к калитке, ухватилась за ржавый тугой крючок и тянет его в сторону со всей силы, в итоге острым концом своим он поддевает цепкую руку, и лоскут кожи собирается с тыльной стороны ладони, оставляя там бордовую полосу — царапину. Распахнулись врата, когда Санька отдернулась и принялась облизывать щиплющую рану, направляясь на чужой участок. Вдруг в ограде зашевелилась тень, коя становилось шире с каждым своим шагом, нарастала, утопляя траву во мраке. Санька растерялась и выбежала, спрятавшись за забором вновь, она токмо голову повернула, дабы узреть, кто ж там бредет. Она ожидала увидеть Марфу, поскольку полы силуэта были уж весьма длинны для мужицких. Как ни странно, но показалась все равно мужская фигура в длинном мужском платье, токмо полы выглядели и впрямь как у бабьей юбки. Очи незнакомца были больши и пусты, зрачки было легко отыскать в прозрачности лазурных оков, оные не бегали и смотрели куда-де в себя равнодушно. Мужик не потрудился даже закрыть калитку, ибо не заметил, что она открыта. Прошел он куда-де за дом, скорее всего, в бедняцкий свой огород. Отчего-де оного стало жаль Саньке, он как завядшее растение в сем болоте, на коем случайно пустил ростки, сначала вовсе не подозревая о том, как зыбучим песком почва начнет проваливаться под ногами совсем скоро, отобрав силы. Резко отпрянувшая дверь врезалась и отскочила, вслед за ней последовала высокая, худощавая Марфа, кудлатые власы коей были распущены и ветер их, легкие, подхватывал смерчем, крутил и гнал прочь от лица, распушая. Сразу приметила кареглазая белесую малявку, что теснилась в проеме. — Ха, ты чай, за отваром? — спускалась со скрипучих ступень она, босоногая, в длинных цветных полах и темно-серой шале на плечах. — Марфа... — Санька почти разрыдалась, но утерпела горючую каплю в себе, придержала ее, словно кучер коня, однако белый лик все равно покраснел, на таковом не скрыть чувств — он прозрачен. — Но-но, распустила нюни. Марфа, спустившись, качнула девку за плечо, оная воротит лицо, она тогда за подбородок ее на себя уставляет, заставляя смотреть в зеницы. — Марфа, помоги, помоги... — Санька падает на коленки, почти обдирая их, всхлипывает поднимая глаза, — Ты мне ноне родней матери, Марфа, токмо те то, что храню в душе грешной, поведать могу, чай не оставишь в беде, милая... а?.. У Марфы зеницы округлились от дива, чего девчушка просить у нее принялась, поди не ночлега, поди с дому не выгнали, но то все она сама расскажет, явно пока одно — согрешила. — Я знахарка, девка, а не то, что ты там себе напридумывала. На Марфу поднялись страшно огорченные детские очи. В них тоска могла бы разодрать каждого. — Пройдем в избу, — сдалась лиходейка. Наконец, замкнулась на приглашении оной последняя пепельная тучка. В избе запах затхлости перемешался с сыростью. С порога стопы встречает дырявый алый ковер с желтыми узорами. Грязный, что и алый ужо напоминает темно-красный. Санька по нему идет босая, и чуют ноги мерзкую мозглость, стынут. Слезы прекратили струить, и их сменил заинтересованный взор на все, что скрывалось тут, внутри: по углам висели иконы в одиночку, под ними, небольшими, лежали тюфяки; большой стол был пригвожден в месте, куда устремлялся блик от солнца, на оном уместились свечки, на коих жгучие малые языки пламени лизали подоконник. Марфа прошла к нему и взяла из-под сетчатой скатерти нетронутую свечу, зажгла еще один огонек, озарила себя, держа оную в руке и присела подле, на табурет. — Ежели согрешила, исповедуйся у любого лика, — Марфа сделала полукруг по комнате ладонью, коей хотела указать на святых, — у Иоашки тут на всякий грех своя святыня. Санька всполошилась, еще раз оглядев мглистую комнатушку, кошки заскребли на душе, не то сие, что ей надобно, ей надобно помощи, той помощи, что от дьявола в бесовские руки попадает, и он чрез человечьи ее протягывает лиходею. — Я теперича далека от Бога, Марфушка, я с ним ужо распрощалась. — Ха... — кудесница усмехнулась куда-де в бок, прикрыв вежды, — Вот как... Да что ж ты содеяла этакое, все не пойму. Ведай. Санька крепко сжала веки, вздыхая туго, подрагивая, резко распахивает оные, пялясь бойкими очами. — Счастья не желаю подружке своей, враг я ей и хочу зла! И подымает Марфа некогда приопущенную черную главу на девку и вымолвить нича не может, глаза красные-красные от грусти. — Убить, чай, удумала? — Не оную... Вопросительно сверкнула зенками знахарка. — Жениха ее. Губителя моего. — Ужели он люб тебе так был, что теперича до ненависти? «Ох, Марфушка, да покуда ж ты меня мучаешь несчастную и так, не лезь в душонку постылую, не терзай ее и так слабехонькую, оставь оную на собственные терзанья, не гляди в сокровенное. Там пропасть, там грех чернявый, там сластолюбия по локти», — завопило недро в жалости к себе, мечется там все, скрупулезно сжимаясь и разжимаясь почти в судороге. — С девой оной любились мы до испарины на челу, творили срам, а посему сердце теперича плачет, рвясь на куски, ибо ее у мя отнимают навеки. Выдохнула Марфа утихомиренной печалью, улыбнулась уголком рта. — А видала ль ты довольство оной на лике ее замужнем? Так ли рада сему, как ты нагадала? А может и она по тебе плачет? — Видала! Вживую их видала! На меня никогда так она не глядела, как на оного охомутателя. Тошно, тошно глядеть было! Так срамно, спасу нет.., — Санька обратила внимание, что лицо Марфы поменялось, оно стало вдумчивее и глубже, глаза и вовсе заблестели, — Марфушка… Погонишь мя взашей? — Притащи любой тюфяк сюда, садись подле, слушать будешь. Девка кивнула, безраздумно кинулась на половую подушку, подняв лоб на лик иконы, на оной святой был, коего имени она не знает, но в меру суров тот, и токмо тогда поняла она, что все иконы в хате намалеваны иным образом, святые по традициям с блаженно покойными лицами, а сии с наставными. — Девку любить — сие ничто. Сколь пылки не были твои чувства все не срам, сие еще хуже, ибо не будет признана твоя тяга к ней даже как грех, даже как бесовство, а токмо как баловство и будет оное всю жизнь тя давить, вот так люд слеп к той страсти, что в душе у тя к деве. Вот что я тебе скажу, бреди к ней, ищи ее там, где б она не была и спроси ее в глаза люба ль ты ей. Ежели люба, помогу те, нет — все сама поймешь и боле ко мне не сунешься не потому, что гоню, а потому что надобность во мне пропадет. Санька встала, желая всхлипывать от соли, попавшей нос, зенки ужо у самой лоснились, хотелось даже пищать, превращая руки в кулак, но Марфа не должна была сего знать. Встала девка, отряхнув полы, направилась к двери хаты, в коей царила мокрая духота, как в жаркий день после дождя, и вышла, ничего не сказав и ничего не услышав вдогонку. До чего душило жилье, да Марфа эдакая еще боле дров в косте подбрасывала, устрашающим обликом своим нагнетая. По ограде все также мужик сей в рясе ходил, все с такими же пустыми глазами, что с неохотой полоснули по Саньке, отпиравшей злосчастный крючок. Выйдя на тропу, она мечтала ужо забыть сих людей, осточертелые рожи их. Марфа истинная душегубица, вроде нича не смолвила, а драно так под ложечкой, что кидаться на всех от ярости охоче. Прищурилась на грозовые тучи, никак неспособные начать настоящую бурю, кои тягомотно склеивались друг с другом и чернели. — Ты ж на ия душу грешную не серчай, — послышался тихий голос Иоашки, кой приближался к Саньке, — вона же тiльки любовь вашу испытати хоче. На ось, бери, но по уму лей, — он протянул ей бутыль знакомый. — Да оный же от колик. — Сморя сколь ты капнешь. Капнешь мало — исцелишь хворого, капнешь много — погубишь здорового. — Ты Иоашка? Он кивнул. — Марфа ведьма? — Марфа.., — Иоан окатил облака круглыми глазами, — вона мученица божья. *** Небесный свод рассеивался с каждой минутой, там, в Трубино, видно, не будет грозы, расстояние всего ничего, да территория все равно другая и живет оная по своим природным законам. Высокие и стройные тополя подгоняет все тише и тише, стихающий на новой стороне, ветер; рябины распустили свои яркие наливные серьги, а птицы боятся и коснуться оных, ведь летают подле них осторожно, дабы зима не стала для них голодной. Колыхается повозка от кочек крупных, Бражкины ужо выехали из деревни, и осталось немного пути. Трубино от Гребнево в полтора часа ходу, посему не торопятся скотины, иногда фырча в свои бекрени. У Агафьи плат почти что распался из узла, она едет, и у нее ноги свисают, покачиваясь от тех же самых кочек. Бориска оковы мастерит из пальцев, заточая их меж собой, так что они белеют. Боязно ему на белехонькую невесту глядеть, видел он, как она растирала солоные щеки пред тем, как сесть. И опять ему с ней странно, не поймет, то ли она всегда со скачущим настроением, то ли токмо ноне так от событья? Все-таки сватанье да скорая свадьба — для девки самое главное, вот и меняется без перерыву. Поминает ее слова про умения плутовские и махнул рукой: «Чай пройдет, еще такое мне покажет лисица сия, окрепнувши». Агафья не зря выкидывала из горла мешка самые мелкие гальки в надежде, что новая родня забрела на момент в свои семейные мысли, не слыша и не видя, однако все пропало, ежели захотят глядеть на дорогу, от коей отдаляются, но благо гузна свои старые никто не надумывал разворачивать, потому покойно ехали, даже не болтая. Теперича и вовсе выдохнуть можно было, ибо из юбки камни давно были выброшены. Опустилась в миг девка снова на землю из ветаний в грезах, когда поймала на себе пристальный прищур глаз молодца. Испуганно на него обернулась. — Чаго? Борька рассмеялся с хитрецой, все также щурясь. — Да у тя ж щас косынка с башки улетит, ты оную бы лепше завязала что ль. Сердце у Агафьи сразу кротким стало, чуть было не провалилась она сквозь землю от догадок. Принялась расправлять и перевязывать платок. С Борькой молчала. Тут и домишки стали виднеться и ясно стало — Трубино. Березы здесь тоже рослые и прямые, как строганные колы, однако были и те, что есть везде — распускающие свои косы, поклонившись. А заборы все таковые же: где-де косые, где-де ровные. И также недружелюбен каждый дом — неважно, со смотрящими из него глазами али без глаз вовсе, ибо час еще работной и лицезреть некому. Проезжая их, Агафья решила, что оставит камушки токмо на поворотах, а там по памяти двинется. Долго проезжать затхлые дома не пришлось — изба Бражкиных устроилась почти на въезде, и за весь путь по сему селу Агафье пришлось кинуть всего-де три гальки. Изба простецкая, почти та же, что была родной девке. Ничего баснословного, даже древа с могучими корнями не видалось — пустое место. За сей грядой хат виднелась на горизонте обширная опушка. Она почти лысая, токмо иногда виднелись редкие худехонькие древеса, огражденные одинокими пучками кустов. — Те, девке, мать-де сказала, что свадьба завтра, а сего дню ты нам дщерь старшая? — давила лицо в смехе Борискина мамка. — Знамо, — отвечала скучно Агафья. — А чего-сь нос повесила, а-а? Али не рада ужо нам? — Как же, матушка, рада, да токмо еще не свыклась должно, все-тки из-под мамкиного крыла вынутая, обождите, — девка тоже попыталась улыбнуться, но не задалось и получилось неестественно. — Смотри, Гаська, мы долго обжидать не любим. Спрыгнувший с сиденья Бориска, тянет пакши к невесте и не чтоб помочь спуститься — таковое парнишки не понимали на то время, — а чтоб потискать ее сызнова. Дается Агафья жениху и дома с самого порога начинает суетиться для домашних, оглядывает, где персть-плутовка прячется, где грязь от ног прилипла к половицам. Бражкины токмо морс попивают, задорно радуются красными губами, не могут нарадоваться, перешептываются друг с другом мать да отец, хитростные морды их блестят в приглушенном свете избы, как чертьи хари у котла.