Отвар

Ряд косых тополей поел тенью озаренные луной последние участки земли, когда неровные ветки древес проткнули своими черными тенями просветы большой звезды, выходящей на порог лишь во мраке суток. Пока вечерний небосвод такой пустой-пустой – без единого облачка, горело розовой маревой небо, предвещая вихрь на грядущий день, а почва между тем начинала леденеть от приближавшейся царицы-ночи; склонял мятлик к низу шебутной ветерок, колыхая также хлопковые подолы. Кое-где на рдяных коленях тонкими нитями кровоточила кожа девы, что располосовала ее об траву-леску; горели ланиты красным пламенем; легко, но с замираньем, бродили хладные кончики пальцев, каждый раз токмо прикоснувшись к поджарому телу под задранной рубашонкой полуподружницы, коя ее совсем бесчинно за мякотную телесу загребала сильными руками, стоя над ней, прижимала багряный лик оной к своему сраму вплотную, учиняя девицу в мозглых местах трепетнее водить постылым языком. Краткий тот миг, под кой первая созревшая капля ночной расы тяжко плюхнулась с лепестка полузакрытого сонного цветка, под кой бока Марфы задребезжали в чужих руках в неистовом непотребстве. И тут согнулась ее длиннющая шея к девке, что полы все замазала в краске лоснящейся муравы, заплела Марфа бесстыже ртом по белым грудям и впивалась в оные поочередно, желая жадно высосать из них всю сию нежную усладу чрез ареолы, выпить юность любимицы своей, дабы обсохла оная безжизненно, аки цветок, пробившийся чрез глину и не успевший уберечь силы на поглощенье света, а Марфа ей зато успела наесться бы, словно вином да так, чтоб еще по губам стекал сей алый цвет ее млади, оживляя и распахивая вежды шире и шире в притоке необузданного счастья. Сколь бы время не отнимала нега, обволочившая низ живота полумесяцем – все мало, мало, мало. Не насытиться Марфе сей тушей возлюбленной ее, коя глазками мигала, аки светлячками, с богохульственным прищуром взгляда исподлобья. Как и любо глядеть на нее распаленную, затормаживать на мгновенье, томить, удерживая за рыжие космы, чтоб голод сих зениц поймать и осчастливиться вновь. Спускалась теперича и Марфа от нехватки взоров в сочную зелень по колена, чтоб зрачками неотступно пожирать те, кои пред собой, и шарить паче податливую девку, еще давеча боявшуюся щекотки, что сама улетучилась вскоре от возжеланья Марфушиной руки в промежностях. Вспоминает таковое черновласая, так сразу лик светлеет на радостях: «До чего надыбала себе бабу смешливую, ну!» Просит светловолосую подняться, и когда та подымается, она принимается тереться упругими щеками о мякоть ляжек, на коей нарос рельеф жестких волосков. Ощерилась от слади, нежась, прикрыла глаза, пока у заласканной возлюбленной брюхо томно потягивалось от вожделенья. Безбожные персты, длинные, яко хворостины старинного дуба, внедряются в кипящее влажное нутро, кое открывается по мере тянущихся вглубь пальцев. Да так вторгаются оные, что чует в себе девка, как одна бугристая стенка с охотой блаженной, будто бы проваливается под стойкостью маневра, пропуская дале и дале. За сим и ноги в раз отдаляются друг от друга, скользя по все той же блестящей траве, но ужо на босых пятках. Нащупывает умелая десница Марфы ядро, кое продавливается под пальцами так туго, но так маняще, посему делает сии углубленья в полыхающую точку рывками, чтоб и девкины бедра дрожь охватила. Поддаются плотные и сластные они на пальцы, стремясь до корней в себя забрать, и вместе с хлюпом снующей руки липкий ручеек пробегает по белой ноге, увлекая Марфу слизать оный. Горячую дорожку оставляет за собой язык, пока его владелица водила руками по хребту любимицы, и как токмо стерт был сей сок, сызнова стержень из перстов проник торопливо в место под красно-золотой гущей лобка, загребущая Марфина рука властно ухватилась за мягкое место, пока толчки убыстрялись, и на том ужо последний стон девичьей услады раздался с трудным выдохом из самого сердца. Приседает в очередной раз рыжевласка к Марфе в изумруд поляны, и руки ее в лес черных волос вцепляются, оттягивая довольную рожу от себя, что зенки не сводила, и до боли натянула девка Марфушины патлы на голове, что зашипела сквозь зубы оная и тут же улыбнулась. – Лукерья... Произносит как тогда, ибо ударило жгуче воспоминанье по мозгам, словно лопатой по темечку, и откинулась назад, упершись в стену на табурете, Марфа, у коей на сухом лице быстробегущая слеза проехала небрежно, соскочив на морщине у носа, сменила путь, стекая прямо к губам. Крикнула, погрязнувшая в давней тоске, душонка, жалобно всхлипнув о Лукерье, возлюбленной по молодости, что руки на себя наложила в один таковой день несчастья общего. «Неблагодарная безбожница», – от обиды проговаривала в себя Марфа, каждый раз вспоминая, что оставила первая и последняя ее девка, что была слаще любой ягоды, нежнее любого заката, веселей любого счастливца, звонче сельского петела. Как не была б задорна она, а кончились дни ее в петле в мыльне вместе с нечестивым плодом, грызшим ее изнутри. Помнит Марфа, как увидала ее помершей, и дребезжит тело в муках, словно от ломающихся костей. Некогда пряная, ноне безжизненная кожа вдруг стала смертно-синей, пышные груди превратились в отвисшие, говорящие зеницы сделались молчаливыми и нелюдимыми, и одни токмо рыжие космы, таковые же, как и в первой, развевал снующий шквал, боле не придерживаемый дверью предбанника. Вот они-де и казались столь родными и живыми, потому Марфа разрыдалась в них, втеснясь пятерней, в такие легкие и пушистые, оттяпала себе топором клок оных и забрала себе, утащив в черном подоле, в свою черную избу, под черный замок. А сердце Марфы прогорело и обернулось углем, кой время от времени рассыпается в уголках. Вот и ноне от слов Саньки уголек будто снова огнем ожегся, как фитилек теперича мигает на верхушке, возрождая мертвую надежду в порыв двух девиц. Марфа постукивает пальцами о стол, когда наконец решается выпрямить спину. Однако не сдерживается, и размахнувшаяся дерзкая длань громко шлепнулась об сей предмет, что услыхал даже Иоашка. – За грех! За грех Он отнял оную у меня! – воскликнула Марфа с краснотой злых очей, – за оный же грех, что содеяли и сии девки! Не видать им добра, не видать... В проемах фигура пытливая появилась чересчур скоро – заходит прихрамывая муж, кося хребет боком. – Пошта не допомогла дівці? Марфа окатила его, спокойного, бездонными глазищами, и нить губы сделалась перекошенной. Но веки сжались, и дергающийся рот вдруг стал кривиться еще боле от попытки Марфы перестать злиться, а чернявые брови и вовсе съехали на переносицу от тяжкого супротивленья. – Иоашка... Бог немилостив, – проморгалась кудесница, потирая чело, – мне охоче, чтоб он доказал свою милость. Пущай даст девкам сим любовь... Пущай кинет кусок тот сладкий, от коего челюсти сводит, пущай... никто и нигде не встанет им копьями. Для оных... доля пущай не покажется острогом. Иоашка, Бог-де слышит? – У Марфы резко зеницы стали пужливыми, она загадочно перевела взор на мужа. Иоашка кивнул. – Тю... Вечно ты эдак, остолоп. Мне ж знамо, чай, не слышит грешницу, да и ты Его не слышишь, лиходей, покуда знать те, – Марфа ужо почти шептала, пока рот расплывался в усмешке, – боязно мне, боязно, Иоашка, да токмо, чай, зря я пекусь столь страшно, этак токмо ж я таковая однолюбая, а девка оная еще окрепнет авось, а вот я, Иоашка, так и не смогла… И уставился влажный от слез лик на мужа, улыбался ему, да все равно в грудине нож не вынутый, и под ребрами ныло с того самого дня. Со дня, когда мироздание сомкнулось пред носом Марфы и прокатилось колючкой по вспоротым ранам, однако ока любимой так и остались гореть, особливо в ночи, когда веки смыкаются, свет приглушается, и на его место встает непроглядная тьма. Глаза сии, из головы, словно сжатый лимон в ладошке, кой плеснул своими каплями на кровоточащие просветы. Жить-де как-никак надобно, вот она теперича здесь посему. Сидит в избенке с прялкой, мужем и тайным сундуком, в коем хранит зелья для счастья и несчастья. Вот она какая сия семья, в коей чужие судьбы решаются настойками из различных трав. Сидят и вершат человечьей долей, яко божьи служители-архангелы, заготавливая бутыльки с исцеленьем. Началась сия страсть к медицине с малого и тоже со встречи с Лукерьей, с девой, у коей бабка все знала про знахарство, боле сего, сама и приходилась знахаркой. Бесконечные блуждания по нивам, побеги из дому на немалые сроки, заставили возлюбленную раскрыться Марфе, показать лицо во всей своей красе. Так даже всего-то согнувшись над стоящим холодным болотом, в одной сорочке, с голыми и помеченными синяками, ногами, Лукерья ведала, что и камыши небесполезны. Так и однажды, на солнцем паленом лугу, Марфа спросила ее о пользе погремка, кой она сорвала и держала мозольной рукой, Лукерья вместо сего, смолвила о скором замужестве, и что паренек сей тут и живет, посему они навеки подругами останутся, и счастлива, и взволнованна она так потому. Однако Марфу сия весть будто окатила словно кипятком из чугунного котла. Она ее в немоте оставила, не бросив ни слова. Провожал ее хладный весенний ветерок, шурша косынку, кою Марфа тогда еще носила, но именно тогда, в тот день, она надела и сняла ее в последний раз, кинув на землю, вжала стопой. Как бы овдавела Марфа, зазнав токмо сплошной черный оттенок жизни. Шаг скрупулезный, ладони сыреющие, а зенки белесые от быстрого стуканья сердца, кое не знало, чего теперича хотело. Самым опасно болючим в сей оказии стало покойство Лукерьи, коя даже не окрикнула, коя даже не стала догонять. Таковой глупый и пустой день, стал днем прощанья, и Марфа проклянает себя каждодневно от сего, ибо не знает, что заставило любимую убить себя и свое нерожденное дите, и по сей день приходиться токмо гадать, теребя меж палец коричневые четки, задирая главу к засаленному окну, к Богу, глядящему с небес, кой никогда не ответит ей, грешнице.