Отвар

Сызнова красна, поддельными румянами украшена, словно каймой плетеное изделие. Но пушистый каштановый влас все равно умудрился выбиться из плетения змеи-косы и поерзал по хребту. Очи – два лазурных зерцала подымались снизу-вверх на люд, глазевший ехидно, словно выжидавший содеять насмешку – поставить подножку их невесте, что ноне светится искрами, но не от души исходит сей блеск, а от их стараний приукрасить оную. Вот и вечная загадка в язвенных родительских зенках: невеста отрадна и их сыну достается, однако за что во взглядах столько недоверия, желанья насолить? Никаких пособлений в сем доме не задалось с самого первого ее шага на порог. Вчера Агафья послужила им рабыней в доме, к вечеру — кухаркой. Такие действа не являлись чем-де безбожным али уму непостижимым, ведь сие – некое приданное нищих, кое выплачивается руками и беспрекословным послушаньем. Как некогда учила мамка: «нарядна, красна, молчалива, смиренна, хитра» – тайна прилежной жонки. Белое одеяние, длинное и почти чудное, ведь, казалось, оно было весьма древним, будто бы его носила и прабабка, и бабка, и мамка, и словно бы и пахло ими всеми с оных пор, но быть может оно так и есть, и вовсе не впечатленье от старого облика нарядов. Хотя традиции не менялись, как и мода, молодые все равно иначе поглядывали на свои свадебные платья, оттого даже боле смущаясь. Звон. Стук. Топот. Пляс — обвивает ветер нас. Рожи красные, ноги жирные — сие люди грязные. На них глядь токмо и видно, что за мягкой плотью скрыта черствая натура, коей все равно на долю людскую. В глазах зависть, в разглаженных салом собственного тела складках, боль, а на натруженных руках ямки-мозоли. А Агафья Бражкину в очи не смотрит и боится глянуть, ведь высмотрела в сих болотных зеленых безднах Санькины, тоже зеленые, но другие. Паче сего, насмотрелась на Бражкина старшего, и в душонке перевернулось что-то — поплохело оной от его виду, а здесь еще Бориска сбоку стоит, и потемнело совсем в глазах. Звон бокалов смешался с плясом один за одним и отдает даже чаще, чем оттаптывания танца пьяными ногами — так охотно объедался люд. Дело шло к ночи. Створки запирались плотнее, а ночное покрывало обтекаемым полукругом легло на поля, создавая нить — горизонт. По белой коже оной, почти голубой от озноба, она прикрывает зеницы, но те по неспособности удержаться открываются вновь и вновь, будто отлетающие щепки. По ее бокам елозит грубая рука, что пробирается под подол нещадно, колюче, грубо и щиплясь. Кончики сначала подрагивающих фаланг сделались острыми и впивались с резкостью, а паче того, на них выступал ледяной пот, кой мерзко лип к чужой плоти девы, расположившейся под брюхом бешеного мальчонки. И как ведь и лягнуться под ним охоче, повести головой, словно вороной конь, да на что она способна под такой животинкой как Бориска. Ни царапается, ни вьется ужом, ни скулит — терпит мужа своего, что мотню неловко дрожащими ручищами с себя спускает. Юбка Агафьи к сему моменту была ужо распластана и задрана к самому лицу. Что-де мозглое и твердое почти слету прошло насквозь узехонького нутра, но не пошло под корень, и Бориска только надорвал вход где-де сбоку. Рявк. Шлеп. Шнырь. Солоное от пота лицо устремлялось глядеть в Агафьино, а она в свою очередь воротила прочь свое. С болезненными толчками вглубь, с брыканьями Агафьи, коя попыталась замолчать после одного взвыванья, снова заскулила, как усталая псина, заскребла кистями по спине жениха, клочок кожи завернулся в сверток под ее указательный палец, и тут зашипевший Бориска психанул – одернул мерзкую бабу за лиходейную руку, дернул так, что она почти подлетела туловищем вверх, а ее рука жутко заболела. Она грохнулась обратно на лежанку и больно ударилась головой, когда тот резко отпустил. Глаза не успели и закрыться во время падения, а слезы вдруг остановились – она затихла. – То-то, егоза, – весело покривил уголок рта муж, кой на этот раз прицелился без рук и угодил в дряхлое красное чрево, а засновав внутри, оное от сих действий захлюпало пузырящейся кровью. И славно, что темень, и славно, что ночь. Закончилась пытка, греховная первая брачная ночь, на чью со стыдом вечно поглядывал Христос, но чрез ночную пелену, чтоб подальше от срама. Где-де около четверти часа лежала опосля грязная Агафья, Бориска упал под ее боком, задрыхнув тотчас, осталась неспящей лишь одна полусонная муха, что жужжала на подоконнике да Агафья. Скверные думы заполоняли мозги, были они пустыми и громадными, токмо тяжелые-тяжелые, аки каменные. Ни раскорячиться, ни встать, а чувствовалось как юбка стает жесткой, намертво присыхая к коже. Из глаз Агафьи, что не могли полноценно закрыться, полились горькие слезы. — Шуронька...— промычала она в шепоте голоса, вспомнив о сладостной близости с сердечной, и вдруг заныло в животе — Агафья дергалась от плача, дабы он был бесшумным, а боли внизу лишь сгущались в одном месте. И чтобы не случилось, как бы закат не потягивался медленным гузном, как бы не упрямилось светило жаркого августовского дня под пепельным грозовыми тучами, а луна все равно воцарится на мглистом небосводе ночи, словно успокаивая и во въявь обещая, что за сим днем последует конец и то, что оное там бредет тихо и во тьме неведанно, и может токмо бывалый знает, что дале последует свет, стоит лишь обождать, однако и сие ничем не ощущается: ни хладными кончиками пальцев, ни потным хребтом, ни белым челом. Смотришь в ночь и чуешь за ней загадочность, неизвестность ложную, если вглядишься, – поверишь даже если бывалый, — что за беспросветной ночью таится диво. Можно в таковой момент ощущенья потеряться, лишь токмо сознанье проснется, и в сию пору тоска о мираже прокрадется, и потому даже жалкой подножной твари в траве, чье бытие по божьему закону длится лишь сутки, и затем она, скрючившись, перевернувшись, засыпает на век, а ты ей начинаешь завидовать. Босая Санька будто бы в последний раз окидывает грустными очами сие небесное полотно, осыпанное крупой – звездами, и ее зеницы опускаются к тропам, по коим пошатываясь, волочились ноги. По обычаю, в такую позднюю пору она ужо посиживала в избе с похлебкой да мамкой, дожидаясь тятьку да потягиваясь. И, кажется, лишь однажды до сего дня она в столь темный час была на улицах Гребнево, когда сидела на некогда полюбившейся речонке подле любимой, чьи косы становились некрепки к вечеру от баловства и потому они, ужо пушистыми, выбивались из плетения, как будто бы подхватываясь воздушной волной и плывя по течению-ветру. Ох, как отрадно вспоминать подругу с ее русалочьими прядями, да она сама, словно русалка, и бесовская фантазия, зайдя, ужо не выходит из шебутной головы: «Ах если бы токмо у нее взаправду был хвост, и она, поцеловав меня, смастерила б мне такой же, и уплыли б мы далече, ко дну речному и беспросветному...». Токмо блеск камушка правее от дорожки пробудил от мыслей – Санька пристально уставила на него глаза. Рука грубо загребла гальку, что даже под ногти залезла мглистая хладная земля. Теперича Санька ужо жадно поедала его глазами, столь зеленый и блестящий. Ноне сей камушек, как очередное уверованье, как убежденье – не зря, не зря пока еще не сдалась и поднялась на ноги она опосля часов, что потратила на обдумыванья в ближних лугах вне местности, а позже – с бранившейся матерью в хате, и может даже встреча оная с кудесницей тоже – не зря. Санька за сердце хватается и обещает себе все по чутью сделать, за сим и ноги разворачиваются к путям, по коим давеча проехала повозка, забравшая ее самое сокровенное, родное. И пошатались оные, с ними побрели на свет белые трещины в широченной гуще облаков. Тянулся месяц востроносым мудрым хитрецом, завлекая магическим светом лунной таинственности. Занавески каждой избы в Трубино слегка подымал понурый ветерок, сквозя в щели деревянных рам, гнули сосны свои шапки из птичьих гнезд, а на зеленую тропу встали босые ступни девы, незаметно покинувшие хату. По голени протек багряный ручеек и каплей приземлился в зелень. Агафья взглянула на небо, ожидая увидеть в нем, спокойном, отголоски утешенья. Ловя глазами игристо сверкающие звезды, она сомкнула глаза, а ее губы иссохли. Странный и неясный мир, в коем любовь оголяется болью, в коем и любовь-де ложна и неподступна, сладка, но сладость сия – редкость белого света. «Прости, прости, прости, Господи!» — Агафья почти взвыла, но получился писк, она закрыла ладонями лицо, и ей хотелось отмыться, ей конфузно пред всеми: матерью-природой, кудесницей-ночью и творцом-Богом. С оглядкой измученного зверька, Агафье удалось совсем бесшумно отворить калитку. Пред ней раскинулась картина ледяной сумеречной чащобы, что начиналась под пригорком, на коем обосновался домишко Бражкиных. Как же тянуло холодком оттуда, из самой темноты тесно выстроенных древ. Агафья словно и хотела спуститься туда, оную будто Господь приглашал, но вдруг ужаснулась, обернувшись на шорох из избы Бражкиных. Она подхватила мараный подол и побежала по переулку, что привел их повозку сюда. Широкими, напуганными зеницами она искала блеск камней на поворотах извивающихся тропинок, и каждый раз из-за отсутствия оного щемило в груди. Агафью пробрал озноб, и она цеплялась ладонями за плечи в надежде согреться. Плечо, за кое Бражкин давеча нещадно схватил, еще болело, но оное околесица, гораздо сильнее пробирал ужас от чужих улиц, притупляя любую боль. Ее лохматые волосья уже не русалочьи, они, словно выпотрошенный зверь — прилипшие к голове и неприятного цвета, тухлые и вялые. По мгле она ужо и не бежала, а шла, но ночь показала ей знакомый силуэт в далеке, и она узнала свою беловласую маленькую соседку, свою Саньку Войцеховски, коя полубегом навострилась навстречу, и, видимо, признав Агафью, ускорилась тем паче. Заслонив рот рукой и крепко сжав веки, Агафья зарыдала, мчась вперед все быстрее и быстрее. Санька не плакала, но начала что-де неразборчиво кричать, пока ее платье развивалось от бега. Они бежали словно целую вечность по бесконечной зловещей тропе, но лишь в один незаметный для них миг они вновь соприкоснулись: руки их вцепились друг в друга замком, тела сомкнулись друг с другом, а глаза обеих принялись разглядывать блеск счастья и горя, того самого вечного их счастья и того самого горя, что они, казалось, уже пережили, и ничто не посмеет их разлучить. Слезы наконец хлынули и из Санькиных глаз. — Ты рада мне, Агафьюшка? Из ужо и так солоных зениц Агафьи брызнула новая струя печали, и, она, разорвав их встречу очей, навзрыд закричала. — Тише, тише, милая, мы рядом с поселеньем, жильцы, не дай Боже, выйдут глянуть, — успокаивала Санька, прижимая к себе сердечную, погружая пятерню в ее редкие пряди, но сама так радовалась им, своим лучезарным и каштановым. — Шуронька, свет мой, Шуронька, ад, ад, ад! Никак паче, я... — заикаясь Агафья истязалась горем, ее тяжело было лицезреть, — я не могу с Бражкиным, он бес, нет, не бес — дьявол воплоти! Санька округлила глаза на подругу, и губы ее задрожали, она сдерживала подступающую влагу. — Агафья... Но ведь оный так люб те был, так глядела любовно на оного... Агафья вдруг затихла, а капля упала на руку Саньке, зенки снова уставились в чужие. Тут она вспомнила: стук и камень зеленый в ограде под оконцем. — Санька, сие ты птичкой-де была? Агафья, не дожидаясь ответа, потянула на себя подругу, вжавшись устами в ее и долго-долго она целовала сии распертые багряные губы, пока Санька сновала руками у той на грудях. Агафья бросилась на шею, целуя в нее, в тонкую. — Молю! Молю! Забери меня, сердечная, уведи прочь, спаси! — Ах, грех! — Да что же за грех-де таковой подругу милую любить, Сашенька! — и с испуганными глазами, задыхающимся голосом она продышала оное в выю. Санька уставилась в небо, открывая свои ключицы для подружки и искала большими очами в небе звезды яркие, выискивая самую большую. Неожиданно она спросила. — Агафьюшка, почто ты вся в крови?.. Агафья опустила взгляд очей в землю. Она упала на колени. — Порчена, — как отрезала Агафья. Саньке сие еще глубже вонзило копье в средце. — Пойдем, Агафьюшка, я тебе покажу одну избу, — она берет ее за руку и разворачиваясь назад, тянет подружку обратно в Гребнево, обратно домой, — ты больше не поминай сего, забудь, милая, я тебя заберу. И тут у Агафьи разум прояснел: она вырвала свою ладонь из скользких пальцев Саньки. — Да куда ж я теперича подамся, Санька, — произнесла полуживым тоном Агафья, чьи глаза в сей момент омрачнели, будто вся влага в них испарилась, как в прошлогоднем листе под страшным пеклом жаркого лета, она встала. Санька обернулась на подругу и, поглядев на нее с ног до головы, снова прибегла к теплым объятьям — вжалась в полуподружницу. — Мы тя спасем, Агафьюшка, милая моя, родненькая, не пужайся, моли Господа, чтоб помог, и он поможет, — взывала Санька, гладя живот Агафьи. — А что ль видать, Санька, что мое брюхо ужо полнехонько? А ежели так, то смеешь ли ты, христианка, у Бога о смерти неповинного просить? Агафья отстранилась от рук Саньки, и та глядела на нее растерянными очами. Руки заколеблись, а рот сжался в точку. Смотрят теперича ужо красно-зеленые глаза, над коими разразились злые белесые брови. — Ты жизни оному бесовенку желаешь? Агафья потупилась в черноту земли, оглядела дальнюю листву понурых деревьев, она приподняла юбку, и стало видно: припекшая кровь вырисовалась на коже витиеватыми узорами — волночками да ниточками. — Об сем не рассказывают, сие таят, но оное природное и также должно, как ежемесячная алая тряпица из-за регул, — смотрела Агафья пустотой на Саньку и ни разу не мигнула. — Стыд! Ошиблась! Ох, как ошиблась! — у Саньки дернулся голос, а руки развелись, — ведь и поняла, что полюбила ты его, да все равно пришла я к тебе! Дурында! — она схватилась за голову. Пока Санька рыдала, ее за руки вязала ужо улыбающаяся Агафья, она мутными глазами нашла Санькины и прошептала. — Забери меня отсюда прочь, не надобно мне такой природы. Моя природа — свет и ивы, зной и вой. Веди меня туда, куда хотела, а я уверую в твою помощь, уверую в свое спасенье.