Отвар

Спица щелкает о вторую, пока ненароком касается оной из-за быстроты работы шустрых морщинистых рук. Сухое лицо, прозрачные брови и сгоревшие ресницы, умные и карие глаза, над коими очерчивались нависшие веки, а над длинным подбородком растягивался рот, чьи борозды по бокам были опущены вниз. В оконце светило щеголяло лучами, теневые блики и зайчики скакали по комнате, будоража кошку Феодосью и прыгая по столам и заставленным полкам. Заядлая муха перетирала свои лапки среди стаи мошек на засохшем мясе, что высовывалось наполовину из бульона на столешнице. Плохо смазанные створки подгонял противный ветер, заставляя их время от времени громко биться о раму. Клубки пряжи: красные, черные, синие — лежали подле лавки, на кой располагалась Бажена Федорна. Заскрипели половицы от беготни шустрых ног, пыль разлетелась вдребезги, а вместе с половиками раздалось гоготанье озорных девок — сие Марфа гонялась за смехотливой Лукерьей, цепляя ее гусем за мягкие бока. Вдруг прижалась к дубовой стене одна воблая девка, другая же, худая, прижала ее к оной. Лик вострый, зенки узит, глядят ими прямо в самую душу, сильнее впечатывая деву в препятствие напротив. Застыли синие очи на карие и впитывали в себя, в память, уверенную силу оных, мощь сих чайных глаз Марфы. Скользнула на лице Лекерьи кривая улыбка, рот сжался в розу, что быстро почеломкал близ стоявшую поджарую Марфу, и с визгом рыжевласка отскочила прочь, подымая полы побежала с хохотом, опасаясь тянущихся пакшей черновласой. Слегка опешившая Марфа схватилась за пылкую свою щеку — бордова, и серьезные губы ее снова стали ухмылкой. Она пустилась в бег за Лукерьей мгновенно, а та, дуреха, шмякнулась о пол, неуклюже споткнувшись о неровный коврик. — Девки! — недовольно разразился голос Бажены Федорны, что отбросила монотонное вязание и встала со скрипом с лавки, — неча мельтешить, вам годов столь, что ужо пять дитев родить срок, а вы все мечитесь, тьфу... Марфа, помогая подняться Лукерье с пола, заслышав голос, подняла совиные глаза и внимательно слушала. Лукерья тоже насторожилась внимать поученья своей бабки, да токмо рассмешил ее тяжелый лик Марфуши, и она, зацепившись за плечи подруги, резко поднялась и еще раз приложилась устами к Марфиным и сладкой-сладкой улыбкой глаз проводила ею Марфу, приближаясь в комнатушку, где посиживала Бажена Федорна. — Бажена Федорна, ну чаго ты, — высунулась в проходе улыбчивая Лукерья, поправляя платьишко. Она никогда не называла бабку должным образом, а токмо «Бажена Федорна» и всегда щерилась. Бажена подняла злые глаза на Лукерью, и уголок ее рта приподнялся. — Ха-х, визгопряхи! — Какие есть, какие есть, — задорно подтвердила Лукерья, загибая ловкие пальцы, на сложенных сзади руках. — Прохвостка ты, Лукерька, делами-де, когда займешься? — Да что же сие таковое, Бажена Федорна! Токмо грузишь меня и грузишь работами всякими, а я же и так по утру ужо все делала и делала, и вон, вишь, — она зажала меж палец указательный, чтоб он порозовел, и высунула его вперед своей бабке, — аж прибила доской палец! С ушибом эким хожу, весь день дую на оный и дую, а оный токмо паче трещит! — Ай-ай-ай, притворщица! — понарошку плюнула Бажена Федорна куда-де в бок, — тя высечь мало. Я вот, слых, твоего тятьку вечно высечь хотела и не посмотрела б на то, что он муж твоей мамки, да шибко боек был, шибко извертлив и не телом, а языком, Лукерька, аки ты, и каждый раз опосля толков с ним я уходила счастливая, и не хотелось его боле высечь, хотя понимала, какой хитрецой он меня увлек и задобрил. — Да за что ж меня сечь, милая?! Тятька мой, не смею противить, бес, дак коли так, то ты меня таковой бесовкой считаешь? О-к-о-л-е-с-и-ц-а! Да я неповторимая, Бажена Федорна, шо ты там с моим батей приелась, какую породу мне выискиваешь? Я все никак не уйму, но ты и в самом деле поверь: я сама невинность! — Ой-ой, утихни, Лукерька, замолкни, не переслушашь бред собачий, — Бажена посмеивалась, оголяя почти беззубый рот, — Ишь, Луша, чай, принеси мне настойку, авось не выпили с Марфушкой, ту, что веселит знатно. За сим в проеме показалась голова хмурой Марфы, что соприкоснулась взглядом с Лукерьиным. — Бажена Федорна, обижаете, — отозвалась Марфа, склабясь, она прошла во внутрь, — да чтоб мы да такой пакостью головы себе морочили? Увольте. — А шо? И нет шо ль, Марфуньк? Марфа собиралась вставить слово, но ее за руку сжала Лукерья. — Дак эт самое, я же и так знаю, где бутылек стоит, Бажена Федорна, я ж принесу, и ты убедишься: я знала об оном и ни капельки не тронула. Бажена Федорна терла тугую от усмешки губу косым пальцем. Она стояла в роскошных по сравненью с условиями жития одеяньях: бордовая длинная юбка, сверху ни то кацавейка, ни-то какая-де накидка пепельных оттенков, а поверх всего шаль шерстяная и тоже серая. На ее ногах валенки, ибо давеча у нее начали дико зябнуть ноги, и сколько бы она не путала их в различные покрывала, оные оставались ледышками. Но главное то, что на ее шеи висели бусы разновидные, а преобладющим цветом стал такой же бордовый, какой юбка. У Федорны на настенном крючке подле иконы висели коричневые четки, те самые четки, что однажды окажутся у Марфы. *** Лукерья рылась в своем сундуке, вытряхивая из него все пожитки. Она редко убиралась в своем уголке, ведь ближе ей был как раз-таки хаос, что она творила повсеместно: и когда мешала травы, и когда готовила, и даже когда говорила. Из-за неразборчивого порядка мыслей Лукерья часто раздражала свою бабку, на что та по-настоящему грозилась на нее, хлестала прутьями и огревала горячими пощечинами, но ясно, что не токмо за слова... Однако выходки Бажены Федорны заходили далеко, и однажды она ударила Лукерью простой деревянной ложкой так, что у той разбилась бровь, и теперь малый полупрозрачный шрамик красуется над ее светлой рыжей бровью. А Лукерья ни на что не смотрит, она токмо тихо ненавидит и никому про сие не ведает, она улыбается и глазами, и всем лицом на свою бабку, а никто и не знает, какое там дивное желанье бежать далече. С появленьем в доме Марфы гнет на Лукерью уменьшился, Бажена Федорна предпочитает Марфу Лукерье, она словно бы увидала в Марфе предрасположенность к травам и ее сердце в последний раз озарилось надеждой. Однако не стоит думать, что она отступилась от Лукерьи совсем, все-таки та ее родная внучка. — Роешься? — подходила Марфа к Лукерье. Лукерья ужаснулась, она плотнее встала к сундуку и будто бы нависала над ним, опуская косы так, чтобы они шторкой прикрывали бекрени тайника. — Ты, чай, не доверяешь мне? — Марфа усмехалась, приближаясь все ближе. Вдруг Лукерья махом хлопнула крышкой ларя, она развернулась на Марфу и уже всей синевой елейных зениц улыбалась в Марфины губы. — Бесовка, — шептала Марфа перехватывающим дыханьем, она убирала власы с щеки плавным движеньем руки, — твоя бабка не зря на тебя бранится да пальцем тычет. — Моя бабка нича не понимает, она бестолкова, — она резко подхватила руки Марфы, — моя Марена… Те четки, что на крючке.... Нам их украсти надобно... Она поцеловала руки Марфы по одной и пристально принялась выискивать исподлобья ответ в темных очах. А Марфа же ничего не отвечала, она лишь призадумалась: ну отчего, отчего же Лукерья так многого от нее хочет? Мареной ее кликает, самой повелительницей смерти, будто властительницей всего живого, нарочно силу приписывала Марфе необычайную, женой Кощея считая. Лесть? Подлость? Боязно было подозревать ее в том, что хочет подставить ее из-за краденого расположенья от Лукерьиной бабки, но Марфа не могла так полагати — слишком любила и потому она, конечно же, кивала, отбрасывая мутную думу. И разве есть что-де еще на земле, что будет ярче и сочнее прочных объятий Лукерьи? Когда та кидается Марфе на шею, дыханье хочет уйти в пятки, лицо становится багряней, а рот подрагивает, желая найти чужой. Бока у Лукерьи тоже были мягкие, и нещадно их сжимают Марфины руки постоянно, уж весьма частотно — входило в привычку при соприкосновеньи. Лукерья — непромах, она себя дает обожать, она сама любовно обсматривает, и сама ласки хочет, и сама иногда к себе притягывает за загривки, чтоб ее любили должно. Но Марфу долго заставлять не надобно, она ужо сама вечно ей голодная, сама ее загребает. — Почто те четки? — Узнаешь. *** Пристает горячий язык к белесым ляжкам, растягивает слюну по оным, в коих кровь ошалело делает приток, словно море к берегам. Сливаются руки, сливаются сердцебиенья, пока в лоне чертий танец пальцев пляшет, отсего потешенья внутри Лукерья выгибается, дугой стает спина, держась почти на весу. Марфа, наваливаясь спереди ланитой, нежась, прислоняется к разбухшей ечке и долго-долго целует, отстраняя разом десницу, прикрывает вежды. Наконец под весом Марфы, Лукерья совсем расслабляется, на-пяту раскидывается на простыне, кою они стащили с хаты, дабы расстелить на траве. Марфа четки из-под одежд своих вынимает, и они, словно змий, скользят по ладони, по тонкому запястью и ложатся на белое тело Лукерьи, и Марфа оными водит такими темными по такой светлой коже. Лукерье не терпится, ее пронзает щекотка, а паки желанье, и она приподымается, за выю хватает Марфу и тянет ее на себя, падая назад. Встретились два девичьих живота, меж ними четки, словно оберег двух ядер жизни. — Почто ж мы стащили оные? — Узнаешь. У Марфы брови свелись. Лукерья так немногословна и говорит лишь свое «узнаешь». Черновласая приподнялась над ней. — Говори! Синяя марева лукавых зерцал сверкнула на Марфу, голубой огонек зажегся в обоих разом. — Знамо те али нет, Марфуша, но я истинно провидица! И знаешь, каков самый страшный грех провидицы? — Да какая ты провидица, Лекерья! Шо ты мне ересью голову забиваешь. — Тсс, — Лукерья, прошипев, прижала палец к губам Марфы, — самый страшный грех — чуять будущее и рассказывать о нем, поломав горем судьбы, — она шуточно ткнула пальцем, что некогда был возле губ Мырфы, в ее нос. — Ха-ха-ха! Тебе ли о грехах ум напрягать, ежели ты грешница несусветная, Лукерька Совратительница, плутовка, не честным, в самом деле что есть, а подлым словом живешь! Лукерья принялась спихивать с себя Марфу, пока та заливалась хохотом. — Вишь, как те славно, без горя, без всего, ты, вставая по утру, не знаешь бед, Марфуша, ты меня не поймешь, но я все равно буду любити тебя вечно, и не конфузит меня оное, что ты меня не поймешь. И Марфа смолчала, на ее лике остался токмо след, уже соскальзывающей улыбки. Белые облака сначала сминались, а затем, пугаясь смурых красок поздних суток, разжижались на розовато-сером небосводе. Темнело. Одна другой поправляла сарафан. Петелька в петлю — завязан бант. Пролетели грачи, выдав «кар» горловым гулом и пустили оный по спокойному уличному вихрю. — Лукерья, — одернула руку Марфа полюбовнице, что токмо кончила затягивать узел, — я тебя тоже ведь, ну... Люблю. Лукерья плутовски хохотнула, немного закатив глаза, пытаясь не смотреть той в зенки. — Веришь? — А повод есь те не верить? — поднималась одна рыжая бровь над глазом, морща лоб. — А я, это самое... Я тя не по-подружечьи люблю, ну, знамо, чай, по-другому. — И как же? — Ну вот не знаю! Но не подруга ты мне, Лукерья. У Лукерьи губы-бантики обиженно надулись. Марфа испужалась и резко взяла ее за обе руки, смотря пристально в глаза. — Бежим в лес, а? Набродимся и спати дома ляжем на тесной лавке, — и как обухом по темени предлагает раззадоренная Лукерья. Марфа кивает и с аккуратом, сперва сумняшеся, челомакает полюбовницу в розовую ланиту, на что та кидается ей на шею, целуя всюду: в выю, скулы, щекии почти в самые рамена. И всегда щемит сердце у Марфы. Токмо дело коснется слов и сразу робеет оная и в сумнениях плетется, а сказав, поскромничав, сызнова рука под юбку тянется — две оные бабы таковые с Лукерьей, что у одной, что у другой все похабщиной кончается. *** Девки растрепанные воротятся домой, у Марфы чуть ли не ветки торчат из клочков кудлатых волос, а Лукерья с нее в смехе валяется. Из-за смеху они не увидали даже повозку на улице. Половицы скрипят под босыми ногами, что грузно и шумно топают, да в ступоре замирают, видя пред собой богатую особу, что возле Федорны стояла и в руках, укутанных в перчатки, держала плат. Красавица-барыня оборачивается на двух прытких девок и улыбается им всем белым рядом. Явно молода — рот целехонек. — Здравствуйте! — здоровается она. У барыни волосы прибраны по-европейски, и оная вся стояла в немецких одеяньях. Сие была не их барыня, чья-де нездешняя. Глаза ее голубые бродили по столешницам в доме, барочное платье лилового цвета подчеркивало пышность ее грудей, но блондинистый волос был тонок и сален. Бажена Федорна кинула злостный взгляд на своих домочадцев, и пока барыня не видела, она рукой махнула им убираться вон. Девки хотели было ужо мотануться в единственную комнатушку за углом, в Лукерьину, но Марфа еще раз показалась лицом в проемах и ответила барыне таким же приветствием. Ее за ладошку тянула ужо Лукерья, грубо что-де бормоча. — Лепа, лепа, а, Лукерья? — завороженно глядела вглубь коморки Марфа, пока тон ее стал приглушенней, — Барыня-де хороша. — Сдурела? — улыбалась на нее Лукерья. Марфа откинулась назад, сидя полу-боком на скамье Лукерьи. Она расчесывала пальцами пряди кудрявых волос, очи стали ехидны. — Чай... Бесишься? — А то как же! — психанула Лукрья, — чего тута забыла сия барыня и чаго она в нарядах иноземных. — Да кто ж ее знает, а слыш там чаго-нибудь? — Да ты б рот утолила, шобы слышно стало! Марфа приподнялась и несдержанно дала Лукерье в лицо шлепком, оставив там отметину в виде пятерни. Лукерья отшарахнулась назад, а ее зенки стали красными, выпученными и злыми, она дерзко глянула на Марфу. — И где же оное твое известное будущее, что ясно тебе, словно свет? — Мафра оскалилась в усмешке рта, — ничего-то ты не знаешь, глупая. «Девки!» — раздалось из другой коморки. — Ты такая дрянь, Марфа, — потирая щеку, улыбалась Лукерья. — Ты еще будешь знать, как грубить мне, — Марфа в последний раз вцепилась в рыжие космы и потянула неучтиво на себя, с надменным видом оставляя Лукерью. С приходом знатной дамы хата будто бы стала еще теснее, однако светлое платье затмевало горизонты серости и пыльности в ней. Барыня осматривала Марфу с ног до головы. Она была ненамного старше Марфы, однако уже чувствовала себя новой опекуншей рядом с ней. Ее пальцы внезапно начали блуждать по коже Марфы, по подбородку, щекам. — Она славная, — начала вдруг Бажена, — у нее, и руки золотые, и отваров она знатную тучу знает. — Что же со второй девицей? — отстранила свои нежные руки барыня. — Худо ей, — ходко сообразила Бажена Федорна, — оная, что ни день, так под хворью горбится. «Вот оно как» думала про себя Марфа, с подскочившим уголком рта. «Спровадить меня удумали бабка с внучкой, потому та и твердила об провиденном предстоящем». У Марфы руки в кулаки сжались, она решила казаться еще боле миловидной барыне. — Вот что, милая, имя мое Евдокия Степановна, дело есть к тебе неотложное: станешь мое дитя лечить, понеже еще никто оного с моих земельных просторов ему вмочь не смог. Уяснила? Марфа кивнула медовыми зенками на нее, высокую. — А... Звать? — обернулась Евдокия на Бажену. — Марфой. — Прелесть! Ну, ступаем, Марфа, — барыня взяла девку под руку, и они утекли из хаты быстротечно, словно вода с морских берегов. Марфа шла по расстеленным длинным половикам без оглядок, надеясь, что Лукерья на нее ноне смотрит, и когда вышла, то увидала оную, прячущуюся в шторе, в замызганном окне. Марфа не сдержалась и без переосмысливания всей дерзости, что она творит, схватилась за руку Евдокии, взяла оную крепко-крепко, и пока та вздрагивала, прильнула к ее уху, шепча с коварством в лике, — прошу прощенья, Евдокия Степанна. Пакость: влажные губы-де знатно поводили по мочке, пока сильная рука приобняла за талию. Евдокия потупилась, а ее щеки побагровели то ли от наглости дворовой девки, то ли от неги молодого дыханья у самого лица, пробежавшего щекотным ветром. Она сама схватила Марфу за руку еще сильнее и повела ее к колымаге с высоченными ступенями. В дверцах были вставлены маленькие слюдяные окошки, а распахнувшись, колымага показалась и вовсе барским чудом — обвита была червчатым синим бархатом. И так он завораживал глаз, томил и поражал собою, своим изяществом и таинственностью, что было даже жутковато туда входить. Марфа села в колымагу так, словно была на равных с барыней. Странно так, иноземски ряженная красавица, да в русской карете, с русскими кучерами, бородатыми и грязными. Внутри краснота щек с лица Евдокии не сходила, и она побаивалась поглядывать на Марфу. А та в свою очередь косилась в оконце, чтобы глянуть, не выбегла ли подруга на нее в час прощальный последний раз поглядеть, колвек глазами встретиться и навсегда помахать руками. Однако и след простыл Лукерьи, и Марфа начала судорожно перебирать подол в руках, клонить голову, а зеницы ее обливаться слезами. «Но!» Из колымаги была видна череда деревьев, из-за кочек их изображенье подпрыгивало тоже. Солнце заходило за их колкие верхушки и резало себя в их ветках. — Не можете простить мне мою дерзость, Евдокия Степанна? — подняла наконец заплаканные глаза Марфа на барыню, говоря ровным голосом. — Ах, нет! — барыня мотнула головой в сторону, но тоже подняла лицо на собеседницу, — Ты плачешь? Барыня заторопилась за поиском платков у себя где-де в английских ридикюлях, однако Марфа остановила ее, схватив за запястье. — Вы забираете меня навсегда, Евдокия Степанна? — Что?.. — Меня продали? — Нет. Марфа, ты мне нужна лишь на то время, пока мой сын... — Значит, я вернусь домой?! Барыня снова засмущалась от возгласов девки и, сглотнув, кивнула. — Ха-ха-ха! Сие ж прекрасно, Евдокия Степанна! Я вернусь домой! Спасибо Вам, спасибо! Меня не спихнула с места бабка Бажена! — Зачем же бабушке продавать родную внучку? Она боится не прокормить обеих? Марфа растянула губы в слащавой усмешке, она решила использовать свой маневр вновь и прильнула к уху барыни, снова занизив тон. — Я не внучка Бажены Федоровны. Я беглая крепостная, Евдокия Степанна...