Отвар

Тянулись года упрямо, волоча впереди последствия один за другим, перебирало великое Грядущее в пальцах тягучую полужидкую мутную даль, с перста на перст приземлялась наволокой вязкая она, и мир не менялся, лишь скромно окунаясь в сие будущее. Царапали высоченные хворостинки небесный горизонт едва доставая, а к осени сгибались и подыхали до следующей матери-весны. Вот так оное и бежит сквозь время, препятствия и все прочее. Знакомство неслучайное, знакомство сулившее продолжение благой жизни. Она, Марфа, воротилась к бабке Бажене ужо не беглянкой, она воротилась и к плутовке-полуподружнице ужо не ее девкой. Сильно обиделась на оную Марфа, когда ехала с барыней, но опосля все простила и захотела вновь в оных синих очах потонуть, однако что-де грызло грудину весомо. Надобно признать: было с барыней и такое, и сякое, что теперича за сердце заходит и совесть мучит пред Лукерькой, но что поделать, ежели той в самом деле не хватало женского счастья? Бедная загнанная знатная особа, оставленная мужем, кой приблизился к государевому месту, постоянно был в отлучке, и оная одна с больным сыном оставалась измученной. Пустила на нее Марфа выплеск своей внутренней силы, быстро захомутала и смутила церковную мышь Евдокию, не приложив и больших усилий. Ну, оной и руку под подол, и делов-де — сама отдалась. А та и влюбилась, а та и злобой на холопку и криками, да что толку-де, ежели все одно: выпросила Марфу у ее помещика прошлого, и, казалось, ужо ее холопка стала, нынче токмо лепше персты на ее горле сжать, и никуда та не побежит, понеже настали те самые сердешные потребства, потому от них смиловалась барыня — отписала вольную. Вольная Марфа домой жаловала к Бажене Федорне и ее внучке злосчастной. Хотя и Евдокия недоумевала, на что Марфу тянет в бедноту опять, но та ей ничего не отвечала боле. Сама же приодета красно, токмо звонко распрощалась с бородатым кучером из колымаги и как своя на пороге притихла, широко расставив ноги в красных чивиричках, поджарая с сильными руками, она оными подпоясалась. — Не ждали, чай? Из коморки, словно из конуры поглядывала синеглазка с округленными зенками и надутыми губами. И ноне едва содрогнулась бы, да держит в себе девка каплю греха-гордыни, и взгляд отвелся прочь. — Бранишься на меня в немоте? — подходила с растопыренными руками к Лукерье Марфа, — давай же обнимемся, дуреха, знашь, как томно мне без тя было, даже не вразуметь. Ты таковой тоски и знать не знаешь, по природе своей чертявой не знаешь. Лукерья смолчала, зажимая в руке кусок ткани — то была ее заплатанная юбка. У Марфы ладонь забрела в копну волос на рыжей голове, пока вторая шуршала по лямкам на мягких плечах. — Жеманишься? — улыбкой дышала Марфа в уши Лукерье. Лукерья повернула на нее лик, но словно язык проглотила вновь. Марфины уста чужие сыскали и потянулись к сим сухим и забродили смачными шлепками. Безответно Лукерьин рот застыл, Марфа отстранилась. — А? — Марфа подошла к девке с иной стороны, — да ты же сие почто?.. Холодный взгляд некогда пылких глаз-зерцал упал на костлявые пальцы и скользко сиганул вверх, не глянув и на лицо пришедшей. — Да ты же чего такого удумала, Лукерьюшка? — сильней вжалась в плечи Марфа, почти падая на колени, — не серчай, что ж ты сие... — Голодранкой к нам единожды прибегла, а ноне вона как! — разразилась Лукерья, — В краснющих сапожинах в хату влетаешь, с бусинами, с шалью яркой, яко барыня наша, будто мы тебе молочком с яблонькой должны ведрами, да задолжали бессовестные! Ты ж не запамятуй тута, кто, куелду экую, некогда приютил и по чьей благодарности увезли прочь из зарослей деревенских да пригрел на барской шее, и ты забылась поди, кто ж таковая по существу есть. Марфины руки, переместившиеся к подолам Лукрьи, сильнее стиснулись на них, а колени все-таки встретились с половицами, грубо оными встав на промерзший пол в избе, Марфа с трудом сдержала взыванье. В груди застучало охотнее, засверлило неглотаемо в горле прелой горечью, продрожали вежды, на коих чернявые редкие ресницы слипались от влаги больших глаз, некогда багровый рот меркнул от бледности всего лица. Досада. Великая вина и срам окутали холодком по ногам, чрез кровообращенье в пальцы и в самое сердце, ткнув туда ледяной иглой. И осевшая на языке прозрачная вязкость склеила челюсти, не позволяя вымолвить ни единого словца. Колвек Лукерья развернулась, тогда слегка отвлеченная хватка Марфы ослабела, и ткани вышмыгнули из упрямых пальцев. Но вместе с недоумевающим взором Марфы, что пучила зенки, руки заново овладели подолами Лукерьи и потянули на себя. — Лукерька... Жалишь ядовито... Кончай. — Вон, — раздалось громко и кратко в безмолвии жаркой избы. Отчаянье прокатилось волной по пурпурным щекам Марфы, те в колебанья ударились вместе с корчащимся ртом, кой скукоживался от подступающих слез. Однако Марфа их стерпела, жадно и шумно ноздрями потягивая воздух. Ничего не попишешь: встала на чуть пошатнувшиеся ноги Марфа, красноглазо с минуту поискала ответ в глазах супротив, и, ничего не найдя, отстранила руки от одежд насовсем, вжимая пальцы крепче в собственный кулах до желтизны кожи. На столе теснится знакомая увеселительная бабкина настойка, внутри темноватая жижа поблескивает. Над ней пар кружится, что ползет из печи соседней коморки. Облачно стало в избе, пробиралась хмарь нещадно и влезала в пространства меж ногами, меж руками, не оставляя шанс глядеть не чрез пелену дымки. Марфа ужо кидается на сосуд с хмельным, она наскоро осушает горловину банки и ставит громко ее, тяжелую, обратно. — Бажена Федорна где? Ответа не последовало, вместо сего Лукерья подступила к оконной раме ближе, зыркнула в пол под собой, и, коснувшись узковатого подоконника, поместила на нем руки, одну на другую сжав и персты меж собой в перевернутую верх дном лодочку. Припала к ногам махом растрепанная Марфа, принялась отнимать Лукерины ладони, но та их безропотно холодные держала неживой статуей. Марфа упрямой пьяной остолопкой лезла в юбки Лукерье, ворошила оные, загребая руками ляжки. Елозила-елозила лицом, просясь под юбицу у чопорной Лукерьи, и рот ее горячий-горячий все равно пристал без одобренья к белым ногам. Без устали спешно отпечатывался он, плетясь выше и выше к запретному. Лукерья хотела было за космы срамницу оттащить, чтоб не повадно было таковой дерзостью помышлять, но та оказалась быстрее и сильно-сильно приелась к месту слегка ниже лобка. Лукерья почти выгнулась от неожиданных действ подруги, но та слишком крепко ухватила за мякоть тела сзади, не позволяя вырваться. Юркий язык делает свое, внедряется меж мясных затворов, мажет меж ними слюной, а Лукерья почти шипит в порыве, желая сметнуть Марфу куда подальше руками, да в голову охотно врывается притупляющая мгла. И вот она ужо краснощекая стоит и постанывает в тон своим поддающимся на чужой рот бедрам. Марфа, недолго думая, принялась неторопливо отстранятся от горячего органа, и блестящая ниточка с ее губ оттянулась, и конец оной остался свисать с розового выступа в виде крохотной сердцевины. Крупные глазища поднялись вверх на девку, опирающуюся на подоконник. — Бажена Федорна щас явится, — напоминала Лукерья. — Тьфу! Пакость! — вставала с колен Марфа, тряся своими подолами. Отпрянувшая глянула на Лукерью доверчиво широко распахнутыми веками. А на лике рыжевласки смех пришелся, розовое лицо задергалось в хохоте в ладошку, и Лукерья зажмурила отсего едва плачущие зеницы. — Марфунь, ну даешь! Марфа оголила белые зубы, она к Лукерье подошла впритык, почти вжав ее в сие оконце, у коего та так и стояла неотступно. Ладонью она убрала с щеки Лукерьи вылезшую прядку волос и сначала боязливо почеломкала рыжевласку в оную, она еще раз всмотрелась в ту: не противится ли действам — а та токмо лыбилась довольно, плутовскими глазами невинно ведя с глаза на глаз, внимательно, каждый по отдельности, разглядывая. Затем губы еще раз приложились к полуподружнице, но на сей раз ко рту, и забродила Марфа поцелуями по всему белому лику девки, приобнимая за бока, у оной колвек грудь успевала вздыматься да рухать назад от спертости дыханья. Долго ли коротко длится оное счастье, по привычке — недолго, и случай сей не исключенье, придет пора, и прокрадеться участь, посланная поголовно каждой, что осмелилась отдаться чувствами греху и сженоложничать. В обмен сестринским чувствам к девам выбрать срам и вариться в нем до, именуемого последним, дня.