Отвар

Последний блеск камушка вещал: они дома. Остался ничтожный путь, дабы токмо сыскать кудесницу и ей про все оное поведать, просить ее милости, чтобы дала совету, словцо путеводное, а быть может, даже средство. И потому древа гнулись им, тыкая ветками на их курс к дому Марфы. Босые ноги скребли землю отвердевалой кожей пяток, и волоски по всему туловищу стояли дыбом у обеих. Сковывала даль и неизвестность. Крыша мрачная, как и весь дом, стоит и сама избушка, отгоняя своим видом люд прочь от крыльца и половиц, что торчали из двери. Марфа внутри дома межевала ткань, в кою пихала фибулы, чтобы оными скрепить изделие. Шитье — не Марфино дело, однако она стала куда терпимее относиться к сему ремеслу, когда бабка Бажена объяснила, что навык и с иглой может спасать жизни скотины и даже человечьи тем же образом. Временами ее глаза метались на улицу, отвлекаясь на шелест сочных зеленых лип. В этот раз естественные звуки с улицы стали отчего-де куда любопытнее, и Марфа едва в забытье уставилась на дуб, что спускал пускал пучки ветвей им в ограду. Дуб широченный тряс своими листьями впопыхах, не успевая продохнуть от упрямого вихря, и снова они как клавиши клавесина продавливались под нарывом вьюги. — Агафьюшка, здесь, — стиснула Санька крепко ладонь Агафьи, стеклянными глазами она впилась в домишко. Санька смотрела в чернявые обрамления, как в черные глазницы, ища в них жизнь — не нашла. Пустила свой взор по огороду. Пришлось даже боле смертельной хваткой ухватиться за Агафью, дабы обогнуть участок и глянуть с иной стороны. Она так и сделала, но вдруг ветхая деревянная дверь отскочила от замка, и из хаты показалась женщина в очень ярких одеяньях со свеклой на морде и с толстыми-толстыми прутьями-кудрями на голове. Санька видит ее почти так же, как и тогда: в проходе, кой тоже не сразу отварился. Быть может, у Марфы чуйка на гостей. — Шо, Ивашка, стало быть, нам негоже клянчить товару у сего купчишки боле? Ну что за пакость, Иван, мы ему со всею душою, от болезни пакостной высвободили, да он и чихал на нас пес смердящий! — Марфа ужо спустилась со ступень, она подбоченилась, ее шершавые локти уставились в разные стороны, — ха-ха, Иоашка, а мне тоже чихать на оного, да токмо ежели явится вновь мы ему смертной какой-нибудь жгучки подольем в воду, так что несдобровать. Иоашка ходил и будто совсем с марлей в ушах. Уголки губ не дрогнули, а зенки его полузакрытые в ленивом расположении, как если бы он смотрел на перебиравшегося чрез лужицу жука. Санька завороженно слушала монолог Марфы, сия кудесница и впрямь имела на Саньку удивительное влияние — та словно укаченная, начинала в беспамятстве ее слушать и все рядом стоящее не видеть. Да колвек Агафья потянула ее за руку, что оной пришлось оторваться и взглянуть Агафье в лик. Она повела головой на вход, как бы кивая на него. Санька качнула калитку, и не зацепленный крючок резко отлетел, а за отпрянувшей калиткой пришлось бежать вслед от ее тяжести, придерживая, дабы не создать шуму. И вот Санька внутри гнилого сада, за ней мешкотно последила Агафья, на коей не было лица. Иоашка сразу же приметил Саньку, его очи заостренно упали на нее, однако он смолчал, в ожидании, что Марфа оглянется сама. Санькины руки окатил трепет. Они полу скрюченные и тяжелые комкали юбку, чтобы не трястись так наглядно. Марфа весьма чутка: она приметила прикованные вниманьем глаза мужа, и сама злобно и шустро повернула шею к девкам. Мгновенье и она громко выдохнула, а ее широченные глазища прикрылись, межбровная складка схлопнулась. — Ха-х, вот те раз! Не ждала тебя, девка, да еще и с… Кровастой. Ты кем будешь-де? — обратилась Марфа к Агафье, быстро приметив ее облитые кровью ноги. Та белехонькая, но удивленная, приоткрыла засохший рот говорить, но ее перебила Санька. — Вот что, Марфа, слух сюды… Сие Агафьюшка, моя подруга сердешная… — Вона как! Ужели та, коей ты счастье не желала? Санька опустила голову вниз, а слезы почти упали. Агафья озадачено посмотрела на Саньку. — Наглая, — У Саньки вырвалось почти шепотом. Марфа, будучи не обидчивой, предпочла притвориться, что не услыхала. Она развела руки, указав на крыльцо, обещала помочь Саньке, ежели оная люба ее деве. Что ж, вот и час спросить. — Зайдемте сперва-наперво, помогу, чем смогу. *** В избе тягучую гарь по воздуху пускал котелок в коем варилась похлебка, да суеверному разуму Саньки, коей был пужлив от обстановки, казалось, что бурлит там зелье пагубное. Сырость на время испарилась из хаты, в ней запахло даже как-де иначе, а Агафья разглядывала все вокруг с огромным удивленьем. Возле оконца стоял узнаваемый Санькой стол, на нем лежала истыканная булавками красно-черная юбка. Простая метелка подле печи паче затуманила Санькин разум, что в голове безоговорочно сошлось в единую картину. — Агафья, — окликнула впереди идущая Марфа, даже не оборотясь, — кто я таковая, что ты ступила на мой порог? Агафья замерла в испуге, она надеялась, что за нее ответит Санька, однако та испужалась не меньше. Внезапно ладонь беловласой все же приземлилась на тыльную сторону Агафьиной ладони, и в ее очах читалась уверенность, тогда и Агафье стало проще чуять безвредность происходящего. — Мне не знамо, кто есть вы, тетка, да токмо к вам меня привела Санька, девица, коей я верю. — Верно, настолько веришь ей? — ухмылялась Марфа, оттягивая губу в бок. Агафья опустив вниз зеницы, кивнула. Марфа резко напрягла свои кисти в кулаки и почти со всего гневу ударила одним по столешнице. На ней читалась боль и теплота — чуждо. Санька слепо, без раздумий, еще сильнее сжала Агафью, как бы постоянно нуждаясь в выраженьях защиты. — Будем честны пред тобой, и по делу же все сделаем. Санька начала звучать куда взрослее первой встречи, а рука в руке придала девке боле ответственности, и весь скулеж куда-де совсем запропастился, ничтожно канул. — Молебно прошу, Марфа, дай же Агафье избавиться от чада, что назревает у оной с сией ночи. У Марфы сощурились очи, губы медленно нарастали в дугу с каждой стороны, ее выя согнулась, а сама она растерянно прошла к столу, на коем оперлись ее жилистые руки. Откуда-то хлынул жгучий южный ветер и пнул рыжие космы Марфе в лицо так, что они развевались у нее на губах, щекоча ботелый нос, глаза крепко-крепко сомкнулись, словно от терпкости. Она сумела гордо стерпеть касание нахлынувшей рыжей волны, поскольку Лукерья быстро обернулась на нее, и волосы отвернулись прочь. Она обвела талию черновласки руками и прижалась к ней. Ее мягкие-мягкие груди вдавились в Марфины, и ощущение их вместе с тактом сердца девчонки, отдалось в брюхе приятным волненьем у Марфы. Черная, нетерпеливая она, чья рука закралась в гущу красного блеска, снова в вожделеньях. Пронзительный звонкий смех Лукерьи вонзился в уши, когда оная скоро отстранилась от объятий и убегла, оставив ужо разгоряченную Марфу одну средь сей сияющей зеленявой поляны. Провожающий скучающий печально-сладкий взгляд провожал гоготавшую девку, и постепенно ее образ расплывался в цветное рыжее пятно, и остались светить токмо быстро мигающие пятки, и тут ее фигура скрылась за горизонтом землистого бугорка. Марфа сызнова как наяву припомнила голос Лукерьи, и сердце ее сжалось: ежели бы она когда-де дала таковое зельице оной, и, быть может, сбежав далеко-далеко вместе, в чужую деревню але совсем в заброшенную избушку, она и дале бы слышала сей прекрасный звон своей любимой. И тут она залилась в смехе от сказки, что задумали себе девки, пришедшие просить к ней невесть что. — Знаешь ли ты, глупая девка, какой грех на душу берет твоя подруга, когда ты молишь меня о сем? Бесстыдница. Изумленно забегали Сашкины зрачки по Марфе, трепет стал овладевать всем туловищем. Ей стало стыдно глядеть на Агафью, поэтому, боря страх, она продолжала водить глазами по Марфе. — Эх, курвы, знамо, чай, по доброте моего сердца и по грешности оного, я смилуюсь, согрешу для вас еще разок, да токмо, стало быть, докажите мне, что по обе стороны согласны вы на убийство. То, что выдала Марфа за условьице прозвучало справедливо, и Санька осмелилась повернуться на свою полуподружницу. Какого же было ее удивленье видеть плачущую Агафью: по ее щекам молча вскользь проносились соленые крупинки. Заметив на себе взгляд, Агафья начала частотно моргать, она даже встряхнула легонько головой, дабы последние капли отлетели куда-де по разные края. Вдруг она отпустила размякшую руку Саньки, и подойдя вперед, произнесла. — Марфа, делай же со мною то, что надобно! Моя к ней нужда безгранична, а дите во мне самое страшное упущенье Господа! — Упущенье Господа! Что же ты позволяешь брешить в моем доме? Плошают токмо люди, Господь прощает. — Пущай простит и меня! — Агафья рыдала ужо навзрыд, казалось ее потрясенье с Бориской выплеснулось лишь тут в виде всхлипываний и криков. — Кончай рыдать! — не выдержала Марфа, деря глотку, завопила, — Я вижу твою печаль, но не любовь! У Саньки будто бы прошлось озарение, она застыла на время, но поняв, что надобно подходить к просьбам с аккуратом, она сменила маневр. Почти упав на колени, она подползла к Марфе, но не близко, оттуда, она выпрямила спину, и ее рот продрожал следующие слова. — Когда горланили петели, я думала об ней, когда заходило солнце, я думала об ней, когда речка ударяла мне в ноги, а она стояла на берегу, я думала об ней, когда троечка послышалась, я думала об ней. Когда я брела по камням, кои она оставила для меня, я думала об ней! — На конце Санька завопила в полушепоте, будто бы она выдавливала из себя слова, и в душе она уже во всю рявкала. Агафья не прекращала рыдать белугой из-за брошенных Агафьей слов, и она затараторила тоже. — Когда она лежала, я просила ее лечь на меня, когда она не целовала меня, я целовала ее, когда она меня потеряла, я оставила ей камни на пути! И она, она пришла за мной! Она вывела меня! Боже, я здесь! Я в своей деревне! Марфа остановилась не моргая, ее глаза показались влажными также, однако она не поворотилась от девок. И в нос ей сызнова ударил запах, знакомый запах Лукерьи, снова ей показалась, что в ее руке след от чужого пота ее возлюбленной, и она отбросила ведения, а ее зенки внезапно высохли. — Иоашка давал тебе яд, Санька. То говорю? Санька наконец приподнялась, она незамедлительно кивнула. — Ащеле выпить его немного, стало быть, придется в силу, — Марфа пробыв в немоте с момент, начала, — И я любила деву… От нее пахло травами также, как от меня, ведь мы были знахарками. Она была с рыжей головой, а ее глаза синими, как васильки. Она была толстозадой, а я нет. Я полюбила, а она умерла, — по ее морщинистой ланите прокатилась скупая слеза, она была почти мужская. Девки замерли, они оказались ужо близ друг друга, и их кисти вцепились в друг друга, они внимали Марфе. — Вы одни, кому знама моя доля. Что-де закружило возле Саньки, будто бы противный душный зной, потому ей захотелось идти вон из избенки. Она потянула Агафью сначала за рукав, а затем и вовсе поволокла к выходу, Агафья же не отступала и ее ступни уперлись твердо, ей словно хотелось дослушать Марфу, но Марфа паче не обернулась. Игристая-игристая щекотливая зелень то заберется меж пальцев, то заставит пятку проскользнуть на оной — частая забава. Вот и Лукерья после вставанья с сей травы со всем обожаньем долго принялась смотреть на Марфу, а та оную ужо даже не намедни похоронила, и теперича не знамо ей, на кого она глядит, а рыжая девка все оскаливается ей беспрестанно, хватает за ладони горячие, и у самой таковые же, да Марфа все никак не верит своему виденью, и потому девка начинает грустно на нее выкатывать глаза, рот ее поеживается, она сдуру откидывает от себя кисти, разворачивается и уходит, а вместе с ней исчезал силуэт, и сама она — тоже, да токмо как-де несуразно: то плечо испариться, то ноги, но вот ее ужо боле и нет.