Тебя выдают глаза

«Мой чай уже давно остыл, И я спрашиваю себя: «Зачем сегодня вообще вставать с постели?» Утренние тучи заволокли небо, И я совсем ничего не вижу. И даже если бы я что-то и видел, всё было бы серым, Но твоя фотография на моей стене, Напоминает мне, что не все так плохо»

      Сколько сантиметров или километров в его несчастье? Оно измеряется тяжкими неоконченными вздохами. Двадцать полувздохов для одного контрольного вздоха, который выталкивает наружу остатки застрявшей в горле, как кость, грусти; внутри скребутся подвальные крысы.       Два месяца лечения позади. Намджун чувствует себя уже более уверенно, выходя наружу. До этого паранойя, накрывшая плащом его плечи, внушала мысль о том, что всё человечество знает о его заболевании, они знают, что он не здоров, что он сумасшедший, который получил отсрочку. Они выдавали себя через взгляды, жесты и слова в сторону Намджуна. На сегодняшний день принудительное помещение в лечебную палату – это не пророчество, а издержки мыслей о вселенском заговоре против него. Намджун – не уникальный случай, но он разрешает доку комбинировать несколько видов терапии во время лечения, потому что доверяет ему (как пациент терапевту, а не как человек человеку); у дока глубокие знания по когнитиво-бихевиоральной терапии, и он уважает дока за профессионализм, но думает, что за стенами кабинета его в нём ничего не заинтересовало бы. У всего есть границы. Силы постепенно возвращаются, он продолжает принимать препараты и параллельно проходит терапию. «Золофт» на завтрак, целая таблетка «атаракса» под вечер – это уже позади, док постепенно уменьшает дозировку и говорит, что нужно потерпеть, потому что эффект у препарата накопительный. Мир перестаёт звучать пёстрыми оттенками, и теперь на него можно смотреть без сварочной маски. Он не вымаливает у дока прогноз, ему достаточно того, что тот говорит, что у Намджуна наблюдаются улучшения, а эмоциональный фон стабилизируется. Препараты, возможно, и вправду помогают, но значительный процент оттягивает к себе, как одеяло, Чимин, и если бы не он, то Намджун нашёл бы свой конец в земле (от голода или пули). Его присутствие всё ещё губит, но Намджун не хочет признавать, что именно зависимость продолжает толкать его навстречу Чимину, децибелы боли оглушают Намджуна, но стоит только увидеть улыбку – и распускается млечный путь в глазах. Он зависим. Не хочет больше сопротивляться, потому что мозг подкидывает ему, как дрова в костёр, причины для того, чтобы снова оказаться рядом с ним.       Ещё несколько недель, и он сможет расплатиться по счетам с уродом. Скоро настанет день божественного воздаяния, и его страдания окупятся.

«Кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом»

      Намджун бросает пить. И не только потому, что док запретил смешивать алкоголь с лекарствами, но и потому, что больше не видит в нём смысла. Разросшиеся терновые мысли в голове он перебивает спортом, если у него есть хотя бы малейшее желание, либо Чимином. Тревожные вспышки возникают спонтанно, но удобство для Намджуна заключается в том, что Чимин почти всегда находится за стеной. Его можно найти либо в своей спальне, либо в помещении с музыкальными инструментами, либо в комнатах для сотрудников, либо в саду. На него приятно смотреть из окна. Как на аквариумную рыбу, как на пионы в теплице, как на полярную лису в вольере, как на акварельную картину за стеклом. Чимин продолжает взрослеть, он набирается опыта, раскрывается, приобретает уверенность в себе. Он обаятельный, харизматичный (Намджун проводит наблюдение, пока Чимин находится в компании других людей), не стесняется своей инвалидности. И однажды Чимин признаётся, что именно комплименты со стороны Намджуна повысили его самооценку, он вдруг осознал, что и вправду чего-то стоит: Намджун познал почти все грани жизни, он прямолинейный, придерживается объективности и непредвзятости в своих суждениях, он не станет обманывать.       Намджун любуется им издалека, застыв в дверном проёме. Но что ему делать? Остаётся ровно год. Со спины к нему аккуратно и незаметно подбирается Седжин и сообщает о том, что Сокджин только что заступил на смену.       — Отлично. Отведи его в мой кабинет, я сейчас же поднимусь туда.

_____________________

      Сокджин выражает своё беспокойство в жестах и позе и прикрывает за собой дверь. Сотрудников никогда не вызывают к Намджуну в кабинет, да и в принципе Намджун редко с кем разговаривает из персонала, а увольнениями занимается Седжин, его правая рука. Позвать в кабинет, чтобы лично сообщить об увольнении? Абсурд. Сокджин никакой ценности представлять для Намджуна не может. Да, он старательно выполняет свою работу, не имеет здесь ни с кем отношений, не создаёт конфликтные ситуации, не ворует, смены не прогуливает, не пьёт. Но всё ещё остаётся обычным обслуживающим персоналом, который зарабатывает на отпуск и на учёбу. Он имеет оппозиционные взгляды, и его уже не раз вызывало руководство института, чтобы пригрозить отчислением, если он не прекратит посещать митинги, но ведь его политическая позиция никак не связана с работой на Намджуна. Хотелось бы в это верить.       Намджун о чём-то говорит, вставая из-за стола, но Сокджин пропускает мимо ушей все его слова, разбирая на составляющие ситуацию, в которой он оказался, и опоминается только тогда, когда слышит вопросительную интонацию.       — Извините?       Намджун раздражённо выдыхает. Он поворачивается к Сокджину спиной и расставляет предметы на столе, наводит порядок. Он любит соблюдать определённую симметрию, у него есть привычка, он любит, когда всё находится на своих местах. И он всегда сможет определить, что кто-то притрагивался к его столу. Поправив, он снова разворачивается к Сокджину и присаживается на край стола, свесив одну ногу и сложив руки на бёдрах.       — Ты в каких отношениях с Чимином? — повторяет Намджун и щурится.       — Не понял.       — Господи, парень, как тебе везёт, что я сейчас на успокоительных, — трёт переносицу. — Кем ты ему приходишься?       Сокджин держит дистанцию и остаётся стоять возле дверей, когда Намджун приказывает ему подойти поближе. Руки за спиной, но без наручников, ноги сведены, но без кандалов.       — Извините, но по какому поводу вы меня позвали? — настораживается.       — Давай уясним с тобой одно правило: я задаю вопросы, а ты на них отвечаешь. Чётко и коротко. Ещё раз повторяю: в каких отношениях ты с Чимином?       — Мне кажется, мои взаимоотношения никак не связаны с работой на вас. В договоре нигде не прописано, что я должен отчитываться перед вами об этом.       Препараты влияют на него, но если Сокджин не избавится от своего высокомерного лица и не опустит гордый подбородок, то может произойти что-то опасное. Намджун больше не убивает людей – поклялся в этом себе и Чимину, – а Сокджин продолжает вдохновлять на черепно-мозговую. С другой стороны. Намджун наклоняет голову набок. Если он навредит Сокджину, Чимин может сильно расстроиться.       — И ещё тебе везёт, что ты хорошо общаешься с ним. Иначе уже давно вылетел бы в чемодане до Сызрани поездом.       — Я всё ещё не понимаю, к чему вы ведёте.       Его голос не дрожит, он говорит уверенно, с чётким осознанием своих прав. Если Намджун уволит, то Сокджин это переживёт (он уже собрал необходимую сумму), однако необходимо ещё немного продержаться здесь, чтобы обзавестись финансовой подушкой. И стоит учитывать тот факт, что, попав на работу к Намджуну, Сокджин обрёк себя на возможные трудности в будущем: тот может занести его в какой-то особый чёрный список или добиться отчисления из института. Сокджин знает, что Чимин – единственный сотрудник, который наиболее приближен к Намджуну. Он пытался выпытать какую-нибудь информацию из остальных, но никто не смог дать адекватного объяснения. Говорят, у Чимина ещё с первого дня были здесь привилегии. Ужин за одним столом с Намджуном, переселение в роскошную спальню, выезды на светские мероприятия или полный доступ ко всем помещениям в особняке. Говорят, Намджун часто заходит к Чимину по вечерам и много времени проводит у него в спальне после ужина. Интересно. И сколько бы раз Намджун не кричал на него, Чимина всё ещё никто не уволил. Конечно, Сокджин начал подозревать, что они находятся в отношениях, но Чимин совершенно не умеет врать, и он клянётся, что Намджун для него всего лишь работодатель, с которым иногда приятно побеседовать. Сокджин имеет совершенно противоположное мнение. Не человек, а моральный урод – клиническая ситуация.       Может быть, Чимин – какой-то дальний родственник? Какая-то выгодная пешка? Кто? Чимин говорит одно, а поведение Намджуна – другое. Может быть, неразделённая любовь? Но все говорят, что Намджун спит с женщинами. Так много вопросов.       — Всё ведёт к тому, что тебе не следует совать свой нос туда, куда не надо. — Ожесточённо. Намджун опускает голову, глядя на Сокджина из-подо лба, активирует свой властный взгляд. В такие моменты он преображается достаточно быстро – словно через переключатель, – когда загораются праведным гневом глаза, к кулакам приливает кровь, и два этих элемента идут одним комплектом. Намджун не любит пускать в ход кулаки, предпочитает сбивать подскочившую температуру агрессии спусковым крючком.       Сокджин, заинтересованный, вопросительно приподнимает брови.       — Если бы вы были более многословны, то я бы...       — Ещё раз! — он бьёт кулаком по столу, встаёт на ноги и надвигается на Сокджина, как смерч. — Я задаю вопросы. Я. Ты, — тычет пальцем в грудь, — отвечаешь. Я уже сомневаюсь, что отпущу тебя из кабинета целым и невредимым. Я не хочу марать об тебя руки, но за меня это сделают мои люди.       Сокджин отодвигает голову назад, когда в нос ударяет одеколон. Чимин был прав – у Намджуна слишком грубый вкус. Наверное, выбор на этот запах пал неспроста: хочет заставить людей задыхаться, хочет, чтобы люди валялись у него в ногах от кислородного голодания. Крайне неприятная личность. Интересно, если бы Сокджин знал, к кому конкретно устраивается, стал бы он подписывать договор? Нет, стал бы вообще приходить на собеседование? Намджун отходит, обходит кабинет по кругу, останавливается возле полок с алкоголем и задумывается: надо бы всё это вылить. В этом больше нет никакого смысла.       — Понимаешь ли, — начинает Намджун, разглядывая коллекцию, которую собирал годами. — Не всегда, когда действуешь из благих побуждений, ты приносишь этим пользу. Не всегда люди хотят знать оголённую правду. Они могут говорить обратное, но... Хм. Человек может узнать правду, и правда разрушит его душу. Я знаю, куда ты вчера ездил.       — Вы следите за сотрудниками? Я могу написать жалобу. То, как я живу за пределами особняка, – сугубо моё личное дело.       — Ага, да-да, очень интересно, — бубнит Намджун и берёт с полки бутылку вермута, разглядывает этикетку. — Потом можешь после самоудовлетворения спустить в эту жалобу. — Он взвешивает бутылку в руках, приятно удивляется, невысоко подкидывает, а затем, прицелившись за секунду, кидает её в сторону Сокджина.       Парень, вскрикнув, едва успевает среагировать и отпрыгивает в сторону. Раздаётся оглушающий треск и звон стекла. На стенах и полу появляются пятна и лужи. Если бы не его быстрая реакция, думает Сокджин, оглядываясь на место, где разбилась бутылка, то Намджун попал бы точно в него. И кто знает, чем бы это закончилось: сотрясением или смертью.       — Я дал тебе шанс. В следующий раз отпрыгнуть ты не успеешь.       Лицо, озарённое всполохами контролируемого гнева. Намджун цокает, док и вправду уменьшил дозировку антидепрессантов, но они всё ещё сказываются на его скорости. На самом деле, он не хотел давать парню поблажку. Он постепенно теряет терпение, и он не хочет, чтобы какая-то прислуга стала причиной, по которой он снова сорвётся. Чимин ведь не заслуживает Монстра. Пока Чимин и его ментальное здоровье в безопасности, Намджун относительно спокоен. Но у него нет времени доходчиво объяснять этой выскочке, как следует вести себя в его кабинете, а когда времени мало, Намджун допускает подобные грубости, это его привычный стиль, очень действенный.       — Итак. По какой причине ты ездил в их дом? — стальной взгляд, его можно переплавить в пули. Намджун невесомо проводит пальцами по другой бутылке, но уже пятилитровой. — Не ответишь – поймаешь эту детку лицом. И не переживай, — Намджун строит надменно-страдальческое выражение лица, выгибая брови, — у меня неудобств от этого никаких не возникнет.       — В... в чей дом? — спрашивает Сокджин, а затем, заметив, как Намджун пальцами обхватывает горлышко, выпаливает: — Меня попросили! — и, сжавшись, инстинктивно накрывает голову руками.       — Кто?       — Чимин!       — Ах, ну да, кто же ещё, что-то я сегодня туго соображаю. О чём он тебя конкретно попросил?       Сокджин, растерянный, выпрямляется, когда Намджун опускает правую руку, и сглатывает. Что в этом такого?       — Он... мы с ним как-то говорили о его брате, и когда он сказал, что вы не позволяете им общаться, я предложил ему свою помощь, сказал, что, если у меня будет время, я как-нибудь навещу его и передам письмо.       — Какое письмо? — оторопев, удивляется Намджун.       И Сокджин с недоумением подмечает то, как быстро гневное выражение лица покрывается боязливо-беспомощными мазками. Оттенки беззащитности. Кажется, он не предполагал о таком ходе.       — Он вслух продиктовал письмо, и я его записал...       — Где оно? — Сокджин молчит, пытаясь осознать смысл происходящего. — ГДЕ ОНО?       — У меня в рюкзаке... Я хотел сегодня передать его Чимину.       — Не успел ещё? НУ?!       — Нет.       Намджун снова приближается к Сокджину, буквально за несколько шагов сокращает между ними расстояние, прибивает его к стене, надавливая предплечьем на грудь.       — Не. Смей.       Сокджин сглатывает и медленно кивает, глядя Намджуну в глаза. Сотрудники говорят, что взгляд Намджуна невозможно выдержать. Разрез глаз и вправду уникальный, глаза у него красивые, но сам взгляд, радужка и зрачок – именно то, что вызывает какой-то необъяснимый страх, первобытный страх, который заложен генами от предков. Что-то вроде инстинктивного страха темноты или пауков. Но вот взгляд, задутый новыми мыслями, затухает. Намджун ослабевает хватку, он разглядывает лицо Сокджина вблизи, о чём-то думает, отходит. Всё это время Сокджин не дышал: это не одеколон, а какой-то яд, он оседает на коже.       — Я знаю, что ты там нашёл. Поэтому не смей говорить Чимину об этом, ясно?       — Да. Но что мне сказать ему, когда он спросит?       — Ты идиот? Скажи, что не успел, скажи, что у тебя мало времени, скажи, что не смог найти адрес! Скажи, что у тебя ноги, мать твою, отвалились! Если ты в хороших отношениях с Чимином, то ты не расскажешь ему об этом. Ты соврёшь. И принеси мне это письмо. Тебя проводит моя охрана, и если они только заметят, что ты попытаешься сделать копию, тебя тут же зароют на заднем дворе. Телефон тоже твой проверят. И не думай, даже не смей появляться там снова. Узнаю…       — Нет! Это мои личные вещи! Это моё личное пространство!       Только Сокджин заканчивает предложение, как Намджун, повернувшись к нему, тут же ударяет кулаком по стене, чуть правее от его головы.       — Здесь твоего личного ничего нет. Ушёл, немедленно!       Когда Намджун остаётся один, он с ужасом обнаруживает лёгкую дрожь в руках и тут же роняет в них лицо, пытаясь отдышаться. Если бы он не приставил людей к Сокджину, то всё могло окончиться бы печально. Счастье Чимина – оно превыше собственного счастья. И если между ними и вправду что-то есть, то Сокджин не станет возвращать ему письмо. Сокджин не додумается шантажировать – он жалкое насекомое, – не попытается предпринять какие-то необдуманные действия. Охрана подаёт Намджуну письмо и телефон, он тут же вскрывает конверт. Красивый, ровный подчерк.

«Привет, братец! Я так скучаю по тебе, ты даже представить не можешь! Как твои дела? Как там наш дом? Ты и вправду больше не выступаешь? Ты расплатился со всеми долгами? Прошёл уже год! Может быть, ты всё же смог поступить в университет, нашёл себе друзей и девушку? Я был бы очень рад узнать, если бы у тебя появилась добрая, рассудительная и преданная девушка! Ведь тебе так не везло в предыдущих отношениях... Ты сейчас читаешь письмо, которое тебе передал Сокджин, мой новый друг! Мы с ним хорошо поладили, мы работаем вместе на Господина Намджуна. Поэтому буду рад, если ты и мне напишешь что-нибудь в ответ! Ну... или не напишешь, а хотя бы передашь или запишешь свой голос на диктофон. Да, лучше так! Хочу услышать твой голос, так по нему соскучился! Расскажи обо всём, что с тобой приключилось!       А я живу хорошо... сейчас, по крайней мере. Господин Намджун уже не такой вредный, каким был раньше, я с ним хорошо поладил и теперь надеюсь, что смогу выпросить у него что-то вроде отпуска и вырваться к тебе! Мы с тобой выпьем, поиграем, споём, погуляем, посмеёмся! Сейчас я много читаю, тренируюсь, даже занимаюсь спортом! Я набрал мышечную массу, и сотрудники, которые контролируют меня в зале, говорят, что я стал крупнее! Скоро буду совсем-совсем сильный и смогу защищать нас двоих! Очень хочу похвастаться тебе!!! Ещё Господин Намджун помог мне вспомнить, как играть в шахматы, и мне это очень нравится! Мне так и не удалось подружиться с какой-нибудь девчонкой, потому что тут все уже взрослые женщины, но до тридцатилетия мне ещё далеко, поэтому надеюсь, ты поможешь мне со спутницей!       Крепко обнимаю тебя, Гугу, и целую в обе щеки, уже через год мы с тобой воссоединимся и отправимся исполнять твою мечту!»

      Сжимается сердце под хруст бумажного письма. Отдышка. Стекает по стене спиной. Дрожь усиливается. Но к алкоголю притрагиваться нельзя. Его маленький мальчик. Его крохотный бутончик. Его фея. Его принцесса. Твою мать. Почему всё так… нечестно?

_____________________

      Всё готово. Кара свершится. Урод всё ещё обследуется в больнице, и это немного... не то чтобы удивляет, а подкидывает новые вопросы, которые в его план никак не вписываются. Но так даже гораздо проще, потому что есть определённые проблемы с вооружённым проникновением на защищённую территорию и преданными шавками, которые попытаются отомстить пулей в голову. Сотрудников больницы легко подкупить, охрану можно заставить стереть записи с камер, угрозами можно устранить пристроенную к дверям палаты охрану. Намджун в предвкушении, у него бурлит кровь. Док говорит, что он должен отпустить свою боль и оставить позади прошлое, чтобы идти навстречу счастливой жизни. Но он ни черта не смыслит. Пока урод мелькает в газетах, телевизоре или на биллбордах, Намджун не сможет найти покоя. Потому что самый главный его триггер – это сам урод. Ведь док сказал, что Намджун должен избавиться от источников триггера и всего, что выбивает его из колеи. Всё верно, именно этим Намджун и займётся.       Седжин хоть и выражает свою позицию (он не приемлет выбора Намджуна), но продолжает послушно выполнять приказы и сообщать о каждом передвижении урода. Они выходят из автомобиля и обсуждают новости, которые Седжин получил из своих каналов, за ними по пятам следует невысокий парень. Побритая голова, нахмуренные брови, бегающий взгляд, готовые кулаки, сжатые в полоску губы, втянутые щёки. Намджун, замолкнув, останавливается и оглядывает парня с ног до головы, когда тот врезает в него.       — Это ещё кто?       — О, это племянник Мин Хвэчана.       — Кого?       Дежавю.       — Я же говорил: он мой коллега, с которым я работал на вашего отца.       — Я ещё тогда сказал тебе уволить его.       — Нет, помню, вы не отдали чёткого приказа.       — Ну а сейчас я приказываю тебе: уволь! — Намджун, последний раз взглянув на парня, хмыкает и продолжает ход. Хорошая выдержка, ни один мускул на лице не дрогнул, неживой взгляд. Он задумывается: из таких людей выходят отличные марионетки, они мало говорят, послушно выполняют каждую команду, всегда стреляют метко и без единой осечки. Про таких говорят: «Когда стреляют в человека, то чувствуют только отдачу ружья». Если бы не напряжённая ситуация с подосланной крысой, которую никто так и не обнаружил, то Намджун оставил бы его в своём штате и, может быть, приставил бы его к Чимину.       Когда они заходят в лифт, Намджун просит Седжина продолжить с того, на чём они остановились. Облизывается. С нетерпением.