Тебя выдают глаза

      Так что по поводу отличной памяти?       Ни один психотерапевт не поможет справиться с этой проблемой. Он помнит каждый случай из детства, и иногда эти трещины-воспоминания мешают функционировать. Он помнит свою жизнь почти с самого начала, помнит тирана отца, помнит преподавателей и обучающихся в школе, выковыривавших из него всякую человечность, помнит мать в петле, помнит сбитую её на дороге, помнит первое предательство, помнит второе предательство, помнит третье, пятое, десятое, помнит приближающее банкротство, помнит одиночество, помнит...       Всё помнит.       И забыть ничего невозможно, и быть счастливым у него никогда не получится, потому что своими же руками разрушил собственную жизнь, хотя у него был шанс всё исправить. И это забавно, потому что он помнит только всё самое негативное, всё то, что оставляет шрамы. Счастье нигде не откладывается, не впечатывается в тело несводимым шрифтом, оно нигде не оставляет отпечатков. Намджун почти отчаялся, а потом появился Чимин. И чувства к нему напоминают Намджуну о ней. Если Чимин уйдёт, он не исчезнет из его памяти, Намджун может попытаться вытеснить его оттуда работой или сексом с женщинами, но из сердца, как из окна гостиничного номера на авто, выкинуть никогда не удастся. И это самое главное преимущество Чимина – он пустил корни так глубоко, что если попытаться их вырвать, как сорняки из грядки, то Намджун вернётся к тому, с чего начинал. И Бог свидетель – у него не хватит больше сил, он сдастся.       Впервые за долгое время Намджун освобождается раньше восьми вечера, он недолго думает и приглашает Чимина в ресторан. Еда дома немного наскучивает, и он вспоминает, что с того момента, когда началось лечение, они с Чимином больше не выезжали за пределы особняка.       — Не ожидал, что мы когда-нибудь будем есть не в вашей гостиной, — недоумевает Чимин, присаживаясь за стол. Целый день он посвятил лепке из глины, и ему всё ещё кажется, что под ногтями осталась грязь, незаметно принюхивается – пахнет землёй. Его руки чистые?       — Я давно уже устал от ресторанов, — признаётся Намджун и принимает меню, быстро окидывая взглядом, его уже ничто не может удивить из еды. — У меня есть одно правило, оно сформировалось ещё три года назад: никаких переговоров и сделок за обеденным столом. Поэтому, если я выезжаю в ресторан, то это… — задумывается. Нужно осторожно подбирать слова. В рестораны он приглашал только женщин, с которыми спал. Но Чимин… Чимин это совершенно другое. — Просто решил, что было бы неплохо тебе снова побывать в обществе. Тебе ведь это нравится. Тебе нравится общаться с людьми.       — Если бы вы дали пообщаться мне с Господином Юнги, думаю, я был бы ещё больше счастлив, — Чимин по привычке накрывает веки пальцами и массирует глаза.       — Я сказал: «С людьми». Почему ты отказываешься понимать, что с ним связываться не стоит? — Намджун подзывает официанта, водит пальцем по меню, показывая выбранные позиции, и продолжает говорить: — Мои советы дорого стоят, не забывай.       Он разглядывает Чимина, который сидит напротив него. Его непривычно видеть в официальной одежде, но она, безусловно, ему к лицу. Статный, повзрослевший, набравший массу, изящный. Чёрный классический костюм от Brioni из ткани от Dormeuil – подчёркивает его хорошую физическую форму, – запонки с алмазами в восемнадцать карат, швейцарские наручные часы от Patek Philippe, уложенные волнами чёрные волосы (выбивается пара прядок, и Намджун хочет наклониться и поправить), белоснежная рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами (изначально Чимин застегнулся до самой последней, но в машине воротник натёр ему шею, ведь это так непривычно), чёрные лакированные балморалы на высоком каблуке. Намджун лично выбирал ему сегодняшний образ, а теперь не может отвести от него взгляд. Его маленькая принцесса.       — Но я считаю, что каждый человек заслуживает шанса, я не могу судить о ком-то только исходя из вашего мнения, оно может быть неправильным.       Как ты не поймёшь, что я не желаю тебе зла.       — Тебе повезло с какой-то стороны, что у тебя в жизни было мало друзей.       — Почему?       Намджун тяжко вздыхает.       — Чем больше друзей, тем больше предательств.       — Да вы только об одном и том же говорите. Предательство, предательство, предательство! Значит, вы позволили им поступать так с вами.       Официант, с недоумением глянув на Намджуна и Чимина, удаляется. Их столик находится в закрытой комнате. Люстра над головой – единственный источник освещения, – круглый стол, белая скатерть, расставленная посуда, недопонимание с двух сторон.       — Ты думаешь, это так просто – понять, кто лжёт, а кто нет? Для этого нужна сноровка. У тебя её нет, а я её выковал, но для этого приходилось много ошибаться. Так что ты не можешь осуждать меня из прошлого.       — Ну у вас это как-то же получалось со мной, — Чимин складывает руки на груди, склонив голову.       — Потому что ты не близкий мне человек.       Чимин реагирует, его глаза под веками шевелятся – признак осознания мысли, нужно объяснениями подтолкнуть ему к полному пониманию. Намджун боится произносить правду, Чимин – самый любимый, самый родной, самый незаменимый. Но может ли он так легко вкладывать в его раскрытые ладони эту правду? Это уже будет признанием, Намджун не хочет спугнуть его. Необходимо аккуратно подбираться к нему, как через кусты к оленю, пасущемуся на открытом поле.       — Таких людей больше нет. — Но ты – единственное исключение из правил. В твоих руках власть надо мной. — А всё потому, что чем ближе человек, чем сильнее веришь ему, тем проще обмануть, а веришь ты только самым близким людям, — Намджун, наклонившись ближе к Чимину, упирается локтями в стол. Он верит только ему. — Когда это повторяется из раза в раз, ты ожесточаешься, и вечно находишься в режиме подозрения, это выматывает. Приходится всегда быть начеку. Не хочу лгать тебе, но это тяжело – ожидание того, когда же тебя обманут, потому что сомневаться приходится в каждом. Тяжелее всего тогда, когда тебя предают, а ты этого совсем не ожидаешь. Так что довольно сложно предугадывать такие вещи, и в конечном итоге перестаёшь вообще кому-либо доверять. Это форма защиты, приходится привыкать быть чёрствым, как ты сказал, суровым и одиноким. Лучше так, чем испытывать что-то подобное.       Чтобы ненадолго отвлечься от откровения, которого от себя не ожидал сам Намджун, он начинает крутить между пальцев нож. В отражении он видит уставший взгляд, Чимин из другого мира, именно поэтому Намджун выбрал его, в его мире всё гораздо проще, и на кону не стоит собственная жизнь. Не может лишиться этого полуострова.       И вправду последний шанс.       — А что вы делали, когда вас предавали?       — Менялся.       — Часто?       — Подумай, Чимин, проанализируй. Я не знаю, куда ещё хуже можно. У меня не оставалось выбора, кроме как меняться и ожесточаться, я адаптировался, потому что это опыт. А опыт это то, что ты получаешь независимо от того, хочешь ты этого или нет. Он просто наступает. В процессе я упустил самую важную идею, и вернуться к этому будет очень тяжело.       — Какую?       Почти бесшумно заходит официант и подаёт два стакана с дольками лимона, Намджун провожает его строгим взглядом.       — Создавая себя нового, не забывай, кем ты был раньше. Я уже почти ничего о себе не помню, не помню, как быть человечным.       — Вы преувеличиваете, — соболезнующий голос. — Вам просто кажется, что вы уже не тот, кем были шесть лет назад, я ведь чувствую то, что находится внутри вас. Вы раскрываетесь с новой стороны для людей, я это чувствую. Мы с вами уже столько раз обсуждали это, но вас так сложно переубедить, что вы ещё не запущенный случай.       — Не знаю, не хочу к этому возвращаться, таким людям, каким я был раньше, не место здесь, такие люди тут не выживают, пойми. Нельзя сохранять вечный оптимизм, когда кругом происходит то, что убивает веру в человечество. В конечном итоге твой оптимизм погубит тебя. Я уже давно нахожусь в этой сфере, перепробовал разные методы, но всё сводится к одному - здесь не ценят абсолютно ничего, кроме собственного достатка. Я считаю, что в такой жизни можно выживать только при помощи агрессии и злости.       — Агрессии и злости? Это как?       — Когда что-то происходит, ты должен обращаться только к этим эмоциям. Когда тебя Чонгук оставил одного на меня, что ты испытал?       — Он... он не оставил меня одного на вас, — шепчет Чимин и принимается дёргать края скатерти, затем проводит пальцем по ободку стакана.       — Не обманывай себя. Ты часто занимаешься самообманом, а ты можешь быть свободным только тогда, когда перестанешь лгать. Даже самому себе.       — Мне было больно.       — Вот и всплыла правда.       — Но это вы принесли такую боль! Чонгук не виноват, что вы разлучили нас.       — Кто ищет, тот всегда находит. А боль делает тебя уязвимым. Какой смысл страдать и жалеть себя? Какой смысл загонять себя в яму? Как ты сможешь постоять за себя при таких условиях? Злость заставляет тебя быть продуктивным, позволяет становиться сильным, и тебя уже никто не достанет. А агрессия вытесняет страх и тревогу. Это становится своеобразными щитом и мечом.       — Только не надо обращать её к другим людям, — обороняется Чимин, вспоминая первые месяцы их взаимоотношений, и отпивает воду. Кисло. — Мне кажется, что злость следует из боли. Имею в виду, боль высвобождает её.       — Иногда она может загнать в тупик, Чимин. А у злости должно быть правильное направление. Я многого добился.       — И что, ваше состояние стоит всего этого? Вы многое пережили, вам уже ничто нипочём, да?       «Гражданин второсортной эпохи, гордо признаю я товаром второго сорта свои лучшие мысли».       — У вас выработалась собственная стратегия, но вы не боитесь, что чем дальше – тем хуже. Многое позади, но вы ещё молоды, и люди из года в год не меняются.       — Ты прав, но кое-что важное остаётся всегда. — В ответ на приподнятые в немом вопросе брови Намджун добавляет: — То, что уже было сломано прежде, невозможно сломать второй раз. Ломать уже просто уже некуда. Это поможет тебе выжить в этом мире. Цена высока, но и награда не хуже. Я ведь прав.       — Это ваше мнение, я уважаю его, просто думаю, что из сложившейся трагедии можно найти два выхода: либо принять этот опыт и стать лучше, либо повергнуть себя в хаос.       Намджун ухмыляется, Чимин не понял его?       — Не смейтесь, Господин Намджун, но от выхода зависит исход. Потому что вы можете стать сильнее, а можете стать уязвимее. Мне всё ещё кажется, что вы, несмотря на свою жестокость, стали в такой же мере уязвимым. Только не перебивайте, пожалуйста, хорошо? Я не всю вашу жизнь знаю, и вы научили меня, что я не имею права осуждать кого-то, потому что не знаю, через что прошёл человек, но я пытаюсь судить исходя из наших разговоров. Я постарался бы стать мудрее. Чем больше боли, тем вы мудрее. Но вас сильно ранили, и вам не удаётся залечить эти раны. А отсюда неконтролируемый гнев и то, что вы причиняете боль людям, которые этого не заслуживают. Вы не оправдываете себя, но пытаетесь достучаться до себя, потому что сами не хотите этого всего. Именно поэтому я считаю, что вы совсем не тот, кем кажетесь. Не забывайте, что злость, гнев, агрессия, жестокость – это всё деструктивно, и для меня тяжело осознавать, что этим вы просто продолжаете разрушать себя. Сейчас вы такой, а что же будет дальше? Ведь испытания на этом не закончатся. Мудрость нужна тогда, когда весь мир поворачивается против вас, потому что когда ожесточаться уже будет некуда, вы просто окончательно уничтожите себя. Жизнь именно испытывает вас, чтобы понять, погибнете вы или станете мудрее и спокойнее. И мудрость тогда скажет вам: «Всё хорошо, всё пройдёт». Жить будет гораздо проще. Но это... это... это только моё мнение, Господин Намджун. А ваше я всё ещё уважаю и обязательно обдумаю ещё несколько раз.       «Мне просто искренне жаль вас, и я хочу помочь вам».       — Мне просто не хочется, чтобы всё закончилось плачевно.       — И откуда в тебе столько добродетели? — удивляется Намджун. — Чимин.       — Да?       — Только представь, — Намджун вдыхает полной грудью и тут же выдыхает, накрыв лоб рукой. Очередной незаконченный вздох. Интересно, как можно назвать этот недуг? — Как можно сохранять мудрость и снисходительность, когда убивают любимого человека, от которого ты ещё и ждал ребёнка? Ты подумал об этом? Ты хоть раз сталкивался с подобным? Нет. Невозможно простить человеку абсолютно всё. Когда у тебя отбирают твой мир...       Чимин снова опускает голову. На самом деле, он сам не смог простить бы, если бы Намджун сделал что-то ужасное с Чонгуком. Об этом он не подумал.       — Прощать и понимать хочется меньше всего. Меня никто не понял.       «И я выучился ненавидеть».       — Кем они себя возомнили? Богами?       — Так она была беременна? Почему вы не сказали об этом в прошлый раз… Вы ненавидели себя? За то, что произошло с ней.       — Чимин.       — Да, извините.       — Чимин.       — Ох, я не это хотел сказать! Постоянно забываю об этом! Я вас услышал, так будет лучше ответить вам.       — Я не сказал, что забыл о том происшествии. В конце концов, виновные будут наказаны, — равнодушно отвечает Намджун, так, словно это его самого не касается.       — А вы хотели того ребёнка? Планировали? Или это произошло спонтанно? Она сказала вам об этом, или вы уже после узнали об этом? — Робко. — Я просто помню ваши слова о детях... Из-за этого вы не планируете жениться и заводить семью?       Намджун ничего не отвечает, молчаливо разглядывает Чимина. Почему-то его вопрос о детях заставил что-то внутри Намджуна зашевелиться и защекотать органы. Семья? У меня? Ты представляешь, какие дети вырастут подо мной? Извини, но это полная чушь. Чимин, смутившись, говорит:       — Наверное, это не очень приятная тема для вас.       — Коротко говоря, в такой ситуации необходимо обладать грамотным терпением и выдержкой. Сейчас ещё не время.       — А когда?       — Скоро.       — Но месть породит в вас только новую пустоту… чем же вы её заполните? Но хорошо... хорошо… — Чимин понимает, что Намджун больше не хочет развивать эту тему, и переходит к другому вопросу: — А тот друг, о котором вы рассказывали, это был Господин Юнги? Поэтому вы так отреагировали на него?       — Не он один в том кругу подлое животное. Ты должен был пообщаться с ним и сразу прочувствовать его личность, разве это не твой талант? — ухмыляется Намджун. Год назад Чимин хвалился этим. — Как ты там говорил? По голосу определяешь, телом, да? Что же ты не обнял его, а?       — Это было не к месту... но я вас понял. Мне жаль.       — А мне нет. Это был жизненный урок, и я не имел права не принять его.       Приносят еду, и они погружаются в долгое молчание, потому что никто из них не видит смысла в разговоре: Намджун ворошит прошлое и думает над озвученными вопросами, Чимин переосмысливает причины того, почему Намджун именно такой, какой есть. Можно было поступить иначе, но тогда всё было бы по-другому, и Чимин сам не знает, что делал бы на месте Намджуна.       Спускаясь в лифте, Намджун, прислонившись плечом к зеркальной стене, глядит на Чимина. Не хочет отпускать его от себя. Что же ему делать? Охрана проходит вперёд, подъезжает автомобиль, и Намджун останавливает Чимина.       — Чимин.       — Да?       — Прости меня.       «ЧТО?!»       Что?       У Чимина не хватает даже слов на то, чтобы выразить своё изумление на грани шока. Он приоткрывает рот, замерев всем телом, вены пульсируют, и кровь шумит.       — Но...       — Я знаю. Не извиняйся, а исправляйся, — Намджун рукой приказывает охране ждать и поворачивает к себе Чимина. — Но я не знаю, как исправить то, что натворил. Я устал терять людей, и я понимаю, что у меня больше нет шансов на искупление, поэтому я делаю всё, что только могу. Я совершал как плохие, так и хорошие поступки. Плохих больше, но иногда, когда делаешь какой-то правильный выбор, он пугает тебя. И я просто надеюсь, что это правильный выбор, а не очередное предчувствие. Понимаешь?       Чимин кивает головой.       «Да что происходит с Господином Намджуном?»       Я просто хочу верить в тебя, Чимин, как и ты веришь в то, что я хороший человек, даже несмотря на то, какие ужасные вещи я вытворял с тобой.       Они проходят через всю парковку, Седжин идёт впереди, вечернее солнце стреляет в глаза, Намджун, довольный, щурится, и, возможно, даже улыбается. Он видит, как преображается Чимин, видит его смущение, видит румянец на щеках, видит его глубокое удовлетворение. Всё верно: следовало извиниться перед ним, следовало упасть перед ним на колени. Почему Намджун только раньше не додумался? Слишком гордый был, возводил небоскрёбы из принципов, подкидывал их к небосклону, как бейсбольный мяч. Они почти подбираются к автомобилю, когда из него с переднего места выскакивает бритоголовый парень. Тот самый с неживыми глазами и хмурым лицом. Тот самый, который вызвал уважение у Намджуна. Намджун, заметив его, строит злое выражение лица, толкает Седжина в спину, указывая на парня рукой, кричит, а затем видит знакомый металлический блеск. И всё тут же встаёт на свои места.       — ТВОЮ МАТЬ!       Док ведь и вправду уменьшил дозировку, да?       Но почему Намджун двигается и реагирует ещё медленней, чем прежде? До того, как он начал лечение, он среагировал бы за одну секунду. В целую секунду он мог бы уместить несколько действий: оттолкнуть Чимина, прыгнуть к бритоголовому, выбить пистолет, выдавить признание и застрелить.       Он успевает только заставить Чимина пригнуться, резко толкнув его в плечо, тот возмущённо охает, теряет равновесие и падает. Выстрел, но в небо, потому что личная охрана Намджуна успевает выкрутить руку бритоголовому. Упёртый. Оглушающий выстрел реальности. Намджун и вправду теряет хватку из-за препаратов, потому что только сейчас понимает, что к чему, и накладывает друг на друга все факты, как цветные фильтры. Наконец-то он нашёл эту крысу, она выдала себя. Но почему именно сейчас? Намджун помогает Чимину подняться, оттряхивает его костюм, интересуется его самочувствием.       — Что произошло? Кто-то стрелял? — встревоженно.       Намджун ничего не отвечает. Если урод действительно подослал эту крысу, то тогда всё сходится: крыса передала подслушанную информацию о том, что Намджун уже готов сделать финальный шаг, и урод приказал действовать. Но почему не убил раньше? Надеялся, что родной сын не станет идти против него? Намджун приказывает связать парня. Его судьба уже решена, и ничто не сможет изменить её вектор. Уже в машине он кричит на Седжина:       — КОГДА Я ГОВОРЮ СЛУШАТЬ МОИ КОМАНДЫ, ЭТО ОЗНАЧАЕТ, ЧТО ТЫ ОБЯЗАН БЕСПРЕКОСЛОВНО ПОДЧИНЯТЬСЯ, ЧТО НЕПОНЯТНОГО?! — он тяжело дышит и требует подать таблетки. Док сказал, что в случаях, когда нервная система имеет вероятность пострадать от какого-то стресса, Намджун может выпить транквилизатор. Запивает. Чимин тихо сидит на сиденье, не встревает, понимает, что вопросы будут излишни.       — Приношу свои извинения, Господин Намджун… — старый виноватый голос, опущенная голова, кривой разрез рта.       — Засунь их, знаешь, куда?! Это твоя последняя ошибка, больше я прощать не стану!       Постепенно он успокаивается. Рядом с Чимином ему проще взять себя в руки. Чимин сохраняет спокойствие, потому что не понимает, какая угроза нависла над ними двумя и вылетела в небо, а Намджун сохраняет спокойствие, потому что просто обязан. Как он может защищать, если не может совладать с собой? Или, возможно, это просто действие препарата, но в особняке он полностью приводит себя в порядок.       Бритоголового заталкивают в Комнату Кары, и все знают, чем закончится очередной сеанс. Намджун берёт с собой Чимина, тот стоит у него за спиной и прислушивается к происходящему. Ровное дыхание – Намджуна, истеричное дыхание – неизвестное. Но знакомый запах он узнаёт тут же. Огрызок бетона. Чимин начинает о чём-то догадываться, но целую картину собрать не может, потому что у него не хватает нескольких элементов. Он слушает то, какие вопросы задаёт Намджун, слушает спокойные, в отличие от дыхания, ответы, и по голосу Чимин определяет, что этот человек уже с чем-то смирился. Нет, что-то другое. Смирение – это безнадёга. А здесь отважное равнодушие. По вопросам он определяет, что на Намджуна совершили покушение, и это кто-то из его сотрудников. Так получается, Намджун действительно не сошёл с ума? Потому что в особняке в последнее время ходили слухи о том, что у Намджуна из-за приёма препаратов начались проблемы с галлюцинациями и паранойей. Чимин, конечно, верить не хотел, но взял во внимание, знает, каково это – когда тебе плохо, но тебя никто не понимает.       — И всё же, — Намджун присаживается на корточки, чтобы быть на одном уровне с бритоголовым. Тот смотрит уверенно. Как жаль, что он попал на службу к уроду, а не к нему. Вышло бы отличное преданное мясо на убой. — Что-то тут не сходится. Почему этот ублюдок не пристрелил меня раньше? Почему сейчас?       — Команды убивать тебя не было, — судорога ухмылки. Такому лицу не идут человеческие эмоции.       — О чём ты? Как не меня? Ты же в меня пытался выстрелить.       Бритоголовый переводит взгляд на Чимина. Намджун следит за движением его глаз, а затем теряет дар речи. Получается, это не паранойя, а правдоподобная реальность, присыпанная фактами? Это не бред сумасшедшего, это очередное предчувствие, это стопроцентный прогноз, это предсказание, это пророчество, это предзнаменование.       — Нет. — Сокрушённо.       Бритоголовый смотрит Намджуну в глаза и говорит:       — Да. — Оглушающе.       — Этого…       Не может быть? Так ты хочешь сказать? Намджун, ты не сумасшедший. Они всё знают. Каждый из них.       Седжин сглатывает и теряется. Он наблюдает за допросом со стороны, хочет понимать то, что видит, но до конца не выходит. Почему эти двое без слов понимают друг друга?       — Это… это связано с тем, что я решил приступить к своему плану?       Бритоголовый молча кивает головой. Он знает, что его работа на этом окончена. Ему не о чём сейчас жалеть. Он заранее знал, чем всё закончится, когда соглашался на это задание. Двадцать четыре года – ни одного сожаления за спиной.       — И если бы… — Намджун прикрывает глаза, думает, анализирует. — Значит, я был полностью прав. Что ж, — он встаёт во весь рост, упираясь ладонями в колени, и смотрит на парня сверху вниз. — У тебя есть какое-то пожелание?       — Девушку в Сицилию свозить.       —Хорошо. Чимин, — Намджун неожиданно обращается к Чимину, который всё это время тихо стоял у него за спиной, он вздрагивает и делает неуверенный шаг вперёд, чуть сжимаясь в плечах. Холод Комнаты Кары напоминает о прошлом. — У меня созрел вопрос. Если бы на тебя набросился человек с кулаками, то как ты поступил бы? Избил бы в ответ?       — Что? Нет! Я бы… постарался обсудить всё…       — А если бы в тебя попытались выстрелить? Убить?       Приподнятые в непонимании брови.       — Постарался бы… не знаю… честно, не знаю. Никогда не бывал в таких ситуациях.       Бритоголовый ухмыляется и отворачивается. Интересная картина.       — А если бы кто-то выстрелил в Чонгука? В кого-то, кого ты любишь всем своим сердцем?        Чимин делает гримасу непередаваемого ужаса и признаётся:       — Вы знаете мою позицию, я пацифист, но буду честен перед вами, я бы без сомнений выстрелил в ответ. А потом и в себя, возможно.       — Отлично. Пистолет, — требует Намджун, вытягивая руку, Седжин торопливо подаёт кольт. Снимает с предохранителя, Чимин напрягает слух.       Я обещал себе самому больше никого не убивать. Но если он выживет, то пострадаешь ты, моя принцесса, и из двух больших зол я выберу меньшее. Я надеюсь, что ты не перестанешь после этого хорошо относиться ко мне. Я люблю тебя, ты для меня – всё, и для тебя я сделаю что угодно. Он смотрит на Чимина, разглядывая его лицо, направляет пистолет, взводит курок.

«Детка, я люблю тебя и моя любовь реальна, Ты всё для меня, и я сделаю что угодно для тебя, Я бы отказался от всего этого материального дерьма за тебя. Если тебе грустно, я плачу за тебя, Если придётся, я умру за тебя»

      — У него деменция.       Выстрел. До того, как до Намджуна доходят слова и смысл. Не успевает осознать всё за эту крошечную секунду, в которую он мог уместить бы несколько действий: убрать палец, опустить пистолет и выбить всю правду до конца.       Проклятый док, он ведь и вправду уменьшил дозировку?!