Тебя выдают глаза

      Застоявшееся молчание, такое же глубокое, как сибирская тайга, ощущается тяжестью в недрах сознания. Его проблематично распутать, оно мешает жить.       Нужно подобрать слова, выстроить устойчивую конструкцию предложения, набраться решимости, осознать необходимость.       Намджун уже давно не разговаривал наедине с самим собой, тем самым выкарабкавшимся самим собой. Когда он начал лечение, док запретил обращаться к личности, которую Намджун создал в режиме выживания. За советом он теперь обращается к себе из прошлого, далёкого прошлого, которое оборвалось на пешеходном переходе под дождём. Он прикладывает усилия, чтобы движущей силой была не агрессия, а уверенность в себе и своих действиях, потому что сила – она в самообладании. И Чимин становится одним из побуждающих двигаться в этом направлении факторов. Док говорит, что в случае Намджуна лечение изначально не могло ограничиться несколькими месяцами, на это уйдёт большее количество времени, потому что от привычных состояния, мышления, мировоззрения и привычек избавиться гораздо сложнее. Это что-то вроде ампутации пятой конечности: болезненный, но необходимый процесс.       Намджун ещё никогда не видел более счастливого человека, чем Чимин, который полностью позволяет себе раскрепоститься, быть откровенным и честным и перед людьми, и перед самим собой. Недавно Чимин начал увлекаться садоводством, он всё реже притрагивается к музыкальным инструментам и реже поёт: обычно он радует Намджуна по вечерам своим пением, если тот его об этом попросит. Чимин объясняет это тем, что изначально вернулся к музыке не из душевных побуждений, а из нужды и желания помочь брату. Но по утрам его, умывающегося, всё ещё можно застать распевающимся по привычке перед началом нового дня. Его голос эхом расползается по спальне Намджуна, и он, замерев в одной позе – боится спугнуть, – прислушивается и думает, что это самое восхитительное в мире явление.       Ещё позже Намджун помогает Чимину с полным восстановлением документом и зачислением в школу для ограниченных. Нужен ли Чимину университет? Намджун не знает. Он определённо предпочёл бы, чтобы Чимин никогда не работал, но понимает, что без физического или умственного труда состояние Чимина и его способности могут ухудшиться. Они не раз обсуждали это, и Чимин до сих пор в смятении, потому что сам до конца ещё не определился, чем же хочет заниматься. Ему никогда не предоставляли выбор после слепоты, за него всё решали, и такое большое количество вариантов ставит его в тупик.       — Необязательно поступать в университет сразу после завершения учёбы в школе. Ты можешь подождать и определиться. Просто постарайся не затягивать с этим. — Именно так советует однажды Намджун, и Чимин соглашается с ним.       Даже если они никогда больше не поднимали тему о Чонгуке и его поступке, Намджун всё ещё не перестаёт задаваться вопросом, почему вообще всё так сложилось. Он нашёл достаточно информации о Чонгуке и его прошлом, но вопрос не покидает голову: почему их братские узы изначально были такими крепкими? Такие, как Чонгук, не могут задерживаться рядом с одним человеком длительное время. Он не может найти ответ, и это выводит его из себя. Если искренне любил бы, то не стал предавать бы. Так почему Чонгук был рядом с ним так долго?       — Нас с детства родители учили, что родители, братья и сёстры – это единственные близкие люди, которые всегда заботятся о тебе, — поясняет Чимин. — Меня учили прощать брата, когда он совершал плохие поступки, мне привили эту любовь. В детстве он меня часто обижал, но потом повзрослел и понял, как эгоистично вёл себя. Но я не жалею, — уголки его губ опускаются, вырисовывая грустный изгиб.       — Почему? — не понимает Намджун.       — Без него я пропал бы. Честно.       — Хочешь узнать правду о Чонгуке? — осторожно интересуется Намджун, с прищуром глядя на Чимина. Его лицо остаётся таким же безмятежно-счастливым. Приятная тоска. Именно с таким налётом у него сейчас эмоции.       — Нет.       Чимин задаётся новым вопросом: а как давно обо всём знал Намджун? А почему не говорил? А как он следил?       — Ты изначально всё знал, да?       Чимин, натягивая на себя кофту и застёгивая молнию, открывает двери балкона и выходит наружу. Пахнет остатками осени. А какое на небе солнце? Намджун молчит, и Чимин слышит в этом молчании чистосердечное признание.       — А почему не рассказал?       — Ответ не очевиден разве?       — Не знаю. Но я верю, что ты делал это из добрых побуждений.       — Так и есть, — Намджун подходит к балкону, но не выходит, давая Чимину свободное пространство. Чимин сказал, что, когда он о чём-то серьёзно задумывается, он не любит, когда кто-то нарушает его личное пространство. — Ты всегда хорошо отзывался о своём брате, и мне казалось, что будет лучше, если у тебя будет какая-то мысль, благодаря которой ты продержишься здесь. У меня было то же самое – мысль о мести. И в твоём дневнике было очень много записей о Чонгуке. И фотографий тоже.       — А он сильно изменился? — Чимин упирается локтями в перила и, наклонив голову набок, наслаждается теплом дневного солнца, которое медленно тонет, опускаясь ко дну небосклона.       — Мы все в детстве выглядим непорочными и добрыми.       — Чонгук добрый.       — Не знаю. Но он изменился, да. Внешне.       — А шрам у него есть? — Чимин хмурится, что-то припоминая. — Я и вправду начинаю забывать о нём какие-то вещи. Но вот шрам... на левой щеке.       — Есть, да. Значит, ты не хочешь узнать правду о нём?       — Если я узнаю правду, то она, как ты и говорил, уничтожит мою душу. Лучше жить в неведении.       — Что ж, твоё право. Ты хочешь, чтобы мы больше не поднимали тему об этом?       Чимин молчит, ничего не отвечает. Намджун понимает всё без слов и заходит на балкон, руками хватается за перила, смотрит вперёд, но не в какую-то конкретную точку. Просто взгляд в никуда: чтобы расслабиться, прервать поток негативных мыслей.       Конечно, ты не обрадуешься, когда узнаешь всю правду. И ты это прекрасно понимаешь, поэтому оберегаешь себя от боли. Ты должен встретиться с правдой лицом к лицу, но я не хочу, чтобы ты страдал, поэтому буду уважать твоё решение. Хотя на твоём месте я хотел бы знать всё до конца. С чего я начал бы? С того, что я соврал тебе тогда, когда сказал, что никогда больше твоего братца не видел. Я встречался с ним лично ещё пару раз. Ты бы очень сильно удивился, услышав, как недолго он размышлял над моим предложением. Прошло меньше минуты, прежде чем он раскололся. Очень интересный обмен: братская связь длительностью в двадцать лет на минуту размышлений. А я ничуть не был тогда удивлён. Я пришёл к нему уже подготовленным, потому что проанализировал его ещё с первой встречи и разглядел подноготную. Твои глаза не могут этого сделать.       Я сказал бы тебе всё это, и тогда ты спросил бы: «А что же ты предложил ему, Намджун? Ведь у него и так уже были деньги». Не составило большого труда разгадать его желания. Ребёнок, выращенный без матери, всегда мечтает встретиться с ней и спросить: «Почему же ты тогда так поступила, мама?» Несмотря на то, что я больше не смогу задать этот вопрос своей матери, это желание останется со мной до конца жизни. Я сказал, что найду его мать. Он тогда замолчал, потупившись, а потом согласился. «Какое условие? И почему вы решили сделать это?» Изначально я пошёл туда с желанием «открыть тебе глаза», ведь ты тогда так яро утверждал, что братская связь – самая крепкая в мире. И я просто ответил ему, что он ни за что больше не должен появляться на моих глазах. На поиски ушло чуть больше двух месяцев, а он собрал вещи, подготовился и купил билеты менее чем за сутки. Чонгук – он быстрый парень, да? Думает быстро, действует быстро.       Ты тогда немного помолчал бы, подумал бы, а потом спросил: «А что он сделал с деньгами?» Он не спустил все деньги сразу. Конечно же, он оплатил все штрафы и закрыл кредиты. Какое-то время он сидел дома и почти никуда не выходил, потом он затеял барный марафон по Сеулу на целую неделю. И чем это закончилось? Приводом в полицию, потому что он стал участником массовой драки. С того момента он почти не появлялся в своём доме, он кочевал по квартирам и домам в элитных районах, наверное, он пытался присмотреть себе место получше. Я не знаю, сколько денег он потратил в совокупности за тот период, но могу предположить, что на это ушла значительная сумма.       И знаешь, что самое забавное? Я никогда не запрещал твоему брату связываться с тобой. Тебя я намеренно ограничивал, чтобы ты не тешил себя иллюзиями. Да.       Да.       А в конце ты, наверное, спросил бы: «А он хотя бы раз поинтересовался обо мне? Спросил, как моё здоровье? Спросил, скучаю ли я по нему?»       А я промолчал бы, потому что я не желаю быть тем человеком, который разобьёт тебе сердце во второй раз. И ты, наверное, тихо заплакал бы, отвернувшись от меня, и я сказал бы только скромное «Прости».       Я хотел бы рассказать тебе это всё. Но я уважаю твоё мнение, Чимин».       Всё это время, размышляя над диалогом, которому никогда не суждено претвориться в реальность, Намджун смотрит на Чимина, размякшего под дневным солнцем. Его ласковый Чимин, который хоть и оставался сильным до самого конца, но решает избежать столкновения с правдой и разрушения своих идеологий. Намджун не осуждает, он всё прекрасно понимает.       — А как думаешь, мы с тобой надолго? — осипшим после долгого молчания голосом спрашивает Чимин. Наверное, думает Намджун, он точно так же размышлял над не озвученным диалогом и спрогнозировал все ответы. По крайней мере, именно об этом говорят его интонация и поза. В этом крохотном теле, сгорбившемся, заключается всё вселенское разочарование.       — Почему ты задаёшь такие вопросы? Сомневаешься? — удивляется Намджун и, утешая, проводит ладонью по его пояснице. Чимин выпрямляется.       — Не знаю. Ты ведь публичная личность, а отношения между нами... Это всё очень сложно, — медленно объясняет Чимин, подбирая каждое слово. Интересно, сколько ночей он посвятил этим размышлениям? — Ты ведь не сможешь заявить на всю страну о нас с тобой. — Намджун всё ещё не видит его лица, потому что Чимин отвернулся, прикрываясь ладонью от ветра. Он видит только его волосы, взлетающие от ветра, расправленные плечи, прямую осанку.       — Ты прав. Это так важно для тебя?       — Не знаю, — он невозмутимо дёргает плечами. — Это мой первый опыт в отношениях, и я не представляю, как они должны строиться, что я должен делать, чего я хочу. Я позволяю себе плыть по течению просто потому, что доверяю тебе. Но в какой-то момент у меня появятся какие-то требования или желания. И я боюсь, что натолкнусь на несогласие с твоей стороны. Я ведь всё понимаю. Да и будущее для меня – это очень неоднозначная вещь. Да и я о детях всегда мечтал.       — Ты жалеешь?       — Я? — изумлённо спрашивает Чимин, его голос на этом вопросе становится высоким. — Что ты. Просто я понимаю, что оставил это всё позади и решился полюбить тебя.       Намджун верит ему, но не до конца. Эта мечта будет мучать его до конца жизни точно так же, как и мечта Намджуна отомстить. Только у Чимина, в отличие от Намджуна, есть все шансы исполнить своё заветное желание.       — Не думай о таком. Я верю, что мы с тобой до самого конца. И я не хотел бы, чтобы ты задавался подобными вопросами, от вопросов без ответа, от вопросов «А что, если?» появляется очень много сомнений, которые в конечном итоге могут привести тебя к фатальной ошибке. Я не считаю, что ты плывёшь по течению, сейчас ты просто стараешься найти свой путь, познакомиться с новыми гранями себя. — Намджун подходит к Чимину со спины и, обнимая его и укладывая руку на живот, целует в затылок. Можжевельник и розмарин.       — Спасибо. Я и вправду не представляю, что было бы со мной, если бы не это всё.       Чимину хотелось заплакать, но он так и не смог. То ли ветер делает глаза сухими, то ли в присутствии Намджуна не хочет показать себя слабым, то ли мозг не может подать импульс тоски. Почему же так случилось?

______________

      На следующий день после первой близости Чимина и Намджуна Сокджин, немного удивлённый, но всё же очень довольный, сразу же догадался обо всём.       — К... как ты это понял?! — вскрикнул от удивления Чимин и сразу же дёрнул на себя Сокджина, который стоял в дверях, повёл его в ванную и, закрывшись на замок, присел, немного возбуждённый и нервничающий, на бортик ванной.       — А твой кабанчик тебе ничего не сказал? — ухмыльнулся Сокджин и ощупал шею Чимина. — Если бы я не знал, что вы планируете сыграть в очко в постели, то решил бы, что тебя кто-то попытался задушить.       — А что? Что там?! — Чимин следом за Сокджином изучает пальцами свою шею.       — А, ну да. Ты же не знаешь, что такое засос. В общем, он тебя изрядно так пометил своими губёхами. Ну, главное, что на лбу след от члена не оставил.       — ДЖИН!       — Всё, всё.       — А как это выглядит?       — Ну... как синяк. Как обычный синяк. Когда больно ударяешься, и на коже появляются фиолетовые, красные или зелёные пятна. Но выглядит это очень вызывающе, мне нравится.       — Хочешь сказать, всё в этом доме знают, что меня кто-то целовал там?!       — Ага. Это прям издалека отчётливо видно. Он тебя точно не душил?       — Как сказать...       — Охренеть! Я, конечно, любитель подушить гуся, но чтобы кого-то другого в постели – это я пас. Хотя знаю, что некоторых девчонок это заводит. Была у меня как-то одна, которая просила шлёпать её, бить и говорить ей всякие грубости. Кто же знал, что под ударами она подразумевает шлепки по заднице или бёдрам, а не броски помидорами в... Ладно, проехали. — Сокджин хлопнул в ладони, а затем тряхнул Чимина за плечи. — Рассказывай! Тебе понравилось вообще? Как тебе, понравилось, как он своим дружком навёл суету в твоём очке? Анальные трещины не заработал? Сидеть больно?       Чимин выглядел тогда встревоженно, оглаживая свою шею (пытался прочувствовать эти самые следы подушечками пальцев, но они не считывались. А как выглядят следы губ Намджуна на нём?) и размышляя над тем, как много сотрудников в особняке уже знают о том, что Чимина кто-то целовал. Почему Намджун не предупредил его об этом?! Чимин опомнился, когда Сокджин пальцами отбил щелбан ему по лбу.       — Ой, — он оглаживал покрасневшую кожу, — очень понравилось, — а затем свёл ноги и сложил ладони на коленях, опустив голову, чтобы Сокджин не увидел румянец.       — И? И это всё?! Не, я не хочу знать какие-то там личные подробности… Что-то в духе «Какого размера у него член и как он забавлялся с твоей простатой», но хоть что-нибудь интересненькое. Где это вообще было? Как это произошло?       Чимин, стараясь выдавать как можно меньше подробностей, поверхностно пересказал прошлый вечер. Он опасался много говорить, потому что боялся произнести лишнее и выдать каким-то образом Намджуна. Сокджин внимательно слушал и не перебивал, в голове отмечая для себя некоторые моменты и стараясь запомнить вопросы, чтобы задать их Чимину позже. Выглядел он в этот момент зажатым и неуверенным и звучал так, будто это всё произошло не с ним, будто ему кто-то пересказал, будто он где-то прочитал это и, не репетируя, решил соврать Сокджину. Но Чимин и врать не умеет, а следы на шее – доказательства.       — Оригинальный у тебя кабанчик попался, — в заключение сказал Сокджин и поднял глаза к потолку. — Некоторые идеи я у него позаимствую. Только надену эти бубенчики не на талию, а прикреплю, знаешь, куда?       Чимин трясёт головой, его лицо пунцовое. Пальцы впиваются в колени.       — Вот сюда, — и тогда Сокджин ущипнул Чимина за соски и захохотал. Чимин взвизгнул и прикрыл грудь. — У моей бывшей был четвёртый размер! Представляешь? Четвёртый! Бум... бум... а затем БУМ! — он руками на себе показывал размер груди своей бывшей подруги так, будто Чимин по интонации мог определить ширину груди. — Её мацать прикольно было. А ещё я любил зарываться ей в сиськи носом и делать БРБРБРБРБРБР. И прикинь, как будет классно туда бубенцы зафигачить. Вопрос только такой: нужно искать девчулю с проколотыми сосками или на щипцы? Хм. Надо об этом хорошенько подумать!       — Ох, Господи, Джин, почему ты такой?..       — Суперский? Согласен. Но вообще это странно, — задумчиво произнёс Сокджин, оглаживая свой подбородок. В ответ на удивлённую мимику Чимина он добавил: — Вот это гендерные заскоки. Как он тебя там называл? Принцесса, да? Это же кринж. Хотя если тебе понравилось, то... хотя задуматься над этим стоит. Мало ли он тебе потом предложит из твоего Чимина младшего вырезать вагину? Так сказать, сначала юбка, затем волосы подлиннее, затем «Дорогой, а ты не задумывался, чтобы сделать себе сиськи побольше?» А затем ты не замечаешь, как лежишь на операционном столе. Но это всё только мои догадки! — сразу дополнил Сокджин, вскидывая руками. — Тебе ведь понравилось? Ну! Чего тогда переживать? Забей. Но если он начнёт вещи похуже вытворять, тогда обращайся ко мне, я набью ему лицо. Это я серьёзно говорю. Даже если твой кабан под сто весит.       — Спасибо, Джин. Но он хороший человек, и ему так нравится, и мне тоже.       Брови Сокджина поднялись высоко. Он знал, что тихие и скромные люди почти всегда раскрывались в постели с неожиданной стороны, но подобного он никак не ожидал от Чимина.       — Между прочим, знаешь, какой щас слух ходит? — Сокджин подошёл к зеркалу и, разглядывая себя, водил руками по лицу, оттягивая кожу. Ох, этот нос. Этот великолепный нос. Который он любит совать куда не надо. — Наш шизик себе в особняк кого-то привёл!       — К... когда?!       — Да вчера вот. Ой вай, такой он шум навёл, слющай! — Сокджин крутит шеей. — Так там эта бедняжка кричала. Но вот никто, веришь? Ни одна душа не заметила, когда и кого он привёл к себе. Охранники, естественно, не поделились информацией и не стали даже показывать фрагменты с видеокамер, поэтому у нас две теории: либо кто-то из наших сотрудниц, либо... он держит кого-то у себя в подвале. Эх, такое ты упустил. Как и я. Сегодня утром уже каждый в особняке знал об этом, ведь наш шизик никого к себе не водит. Странно это всё.       — Согласен...       — Хочется увидеть, какой типаж женщин у него. Наверняка он любитель естественной красоты без всяких хирургов и уколов. Естественные, но роковые. С роскошным макияжем. Я рядом с ним вижу именно такую женщину, почему-то представляю её в платье в пол. Хотя, наверное, это уже мои фантазии. Кто знает? В любом случае, мы все в этом заинтересованы.       — Я тоже...       — Ну да. Знаешь, я что-то проголодался, давай спустимся к Сынчану и выпросим у него что-нибудь из морепродуктов, ты как?       — Можно.       Уже спускаясь с лестницы, Сокджин, наклонившись к Чимину, задал вопрос:       — Ещё хотел спросить. А как ты понял, что ты гей? Ну, что тебе нравятся парни.       — Я... я не знаю. Я не задумывался над этим... просто он очень хороший человек.       — Твой парень?       — Мужчина, — смутившись, поправил Чимин Сокджина.       — О. Понял. Твой мущщина. Здорово звучит! Значит, ты у нас би? Тебе важна личность, а не пол?       Чимин кивнул.       — Понятно. Но я вот так всё равно не смог бы.

______________

      На данном этапе отношений Чимина и вправду не волнует то, насколько у них с Намджуном открытые отношения. «Счастье любит тишину» – это для него догма, поэтому никому, кроме Сокджина, не рассказывает, что недавно вступил в отношения (и уж тем более никто не должен узнать о его ориентации). Ему достаточно того, что отношения с Намджуном становятся крепче. Они ссорятся, доказывают что-то друг другу, но Намджун каждый раз возвращается к Чимину первым с извинениями и объясняется, поясняет, почему поступил именно так или подобрал такое выражение. Чимин никогда не может найти в себе силы сделать шаг навстречу первым, поэтому в глубине души прощает Намджуна в первую же секунду, как только слышит его голос. Если бы не Намджун, то гордость Чимина не позволила бы продержаться их отношениям долго. Он тихо улыбается, радуясь тому, что они прошли очередной этап. С Намджуном, правда, всё же возникают трудности, потому что он не всегда понимает, в чём конкретно нуждается Чимин и иногда игнорирует его просьбы. К примеру, он хоть и сдерживается, но время от времени нарушает его личное пространство. Или, допустим, просит Чимина одеваться во что-то более закрытое (в основном, он просит не носить шорты и надевать кофты с длинными рукавами вне дома). И самое сложное с ним – это его крепкая ревность: он не обвиняет Чимина, но старается ограничить какого-либо сотрудника в общении с ним, когда начинает подозревать что-то неладное. Почему она берёт его так за плечо? Почему подсаживается к нему так близко? Почему он так веселит его своими посредственными шутками? Почему обнимает его? На почве этой паранойи между Чимином и Намджуном уже происходят несколько крупных ссор, а окончание – хлопок двери до выбитых стёкол, сорванные связки, ночь в разных спальнях и подушка в слезах.       За несколько лет пребывания в этом особняке Чимин обрёл очень важную способность – беззвучно рыдать. Он мечется по постели, кусая наволочку, и каждый раз думает, что эта ссора – их последняя, что именно в этот раз Намджун не вернётся и не извинится. Пару раз Чимин позволял себе обратиться за помощью к Сокджину в моменты истерики, если у него есть в графике ночная смена в этот день. Чимин не сразу признаётся ему: первые две ночи он просто говорил с ним о бессмысленных вещах (не о погоде, а о глобальном потеплении, о революции в Нидерландах, о сериале и о своём страхе онеметь и оглохнуть одновременно, потому что его самый главный страх – если это произойдёт сразу, как и с потерей зрения). На третий раз Сокджин не выдержал и, зажав его в угол, попросил быть откровенным.       А затем наступало утро, Намджун уезжал на работу, возвращался поздно вечером и, измождённый, заходил в спальню Чимина, находил его на кровати в попытке уснуть, залезал к нему под одеяло, не снимая костюма, и, обняв, пристраивался сзади. Они могли даже не разговаривать, а просто привыкать снова друг к другу и в невербальной форме обмениваться своими переживаниями и болью. Если Намджун не засыпал в постели с ним, то пересказывал свой день, а затем, мягко расцеловывая руки Чимина, извинялся и снова объяснялся. Он никогда не клянётся, что постарается поработать над своей ревностью, не обещает не давить и не ограничивать в общении, потому что они оба знают, что Намджун – такой, какой он есть. Намджун – это патология, которая не уместится в спичечном коробке или кладовке. Намджун тяжко вздыхал, выражая этим глубокие соболезнования, и признавался, насколько сильно и как безумно он любит Чимина. И это всегда подкупало. До дрожи в коленях. Когда Намджун вот так обнимал его сзади, успокаивающе целовал в шею, клялся в своих чувствах, массировал горячими пальцами его руки и засыпал вместе с ним. В такие моменты кажется, будто у них всё будет хорошо, будто такого больше не повторится, будто они станут мудрее после этого, будто они обретут взаимное счастье. И это ощущение длится до первой вспышки ревности и очередного увольнения сотрудника, который вызвал в Намджуне подозрения.       Сокджин говорит, что если партнёр Чимина доводит его до истерики и безумно ревнует, то им следует прервать свои отношения и разойтись, пока не случилось что-то похуже. Но Чимин не хочет его слушать, говорит, что вместе они обязательно пройдут это, ведь это что-то «похуже» Чимин уже пережил в комнате Кары или на постели с револьвером. Он в оправдание говорит, что эти испытания для них – проверка на прочность, и если они разойдутся, то это будет означать, что они недостаточно сильно любили друг друга.       — Это бред, Чимин! Ты просто не понимаешь, как далеко это может зайти, если он доводит тебя до такого состояния! — Сокджин выходит из метро, забрасывает рюкзак на спину, поправляя лямки, врезается в кого-то, извиняется и, прижав раскладушку к уху плечом, ощупывает карманы, ища карточки. Он опаздывает в университет. Точнее, он опоздает, если не успеет вовремя добежать до остановки. — И не надо мне вот снова начинать это: «Ну он же хороший, ну он же извиняется, ну он же не виноват». Всё он виноват! Чё за хмырь вообще, а? Скинешь его страничку или номер? Я хочу с ним поговорить.       — Нет, Джин, это лишнее, спасибо.       — Да твою же!.. — он роняет карточки в лужу, ругается, оттряхивая их, и снова продолжает ход. Холодный и сильный ветер. Отросшие завитые волосы подлетают, уши замерзают и краснеют. Он поспешно прячет руки в карманы. На крышке раскладушки качается брелок. — Просто в какой-то момент это всё может закончиться тем, что на тебе будут не следы от засосов, а от кулаков, понимаешь?       — Да что ты! Он никогда не поднимет на меня руку!       — Ага, скажи это всем мёртвым жертвам домашнего насилия.       — У него у самого... мама погибла из-за этого.       — И он решил пойти по следу своего папаши!       — Нет. У него есть принцип, Джин.       — Потом поговорим! Сиди и думай над моим предложением, я настроен серьёзно, слышишь? Всё, давай, а то сейчас пропущу автобус, если не побегу.       — Да, пока, — говорит Чимин в ответ на гудки.       Ведь Намджун никогда его не бил. Не бил даже в приступе гнева, не бил в комнате Кары, не бил, когда Чимин попытался сбежать. Он припугивал, но не нанёс ни одного удара. А в такие моменты он был более пугающим и опасным, чем из-за вспышек ревности. Но как поступить? Что предпринять? Чимин не боится, но хочет помочь им двоим, хочет тишины и спокойствия. Он любит Намджуна, верит ему. Намджун никогда не причинит ему вреда. Это истина, заповедь, принцип, закон.