Тебя выдают глаза

      Чимин остаётся всё таким же неугомонным. Намджун не хочет облицовывать его личность вульгарным словом «ненасытный», но он любит эту страсть Чимина, это желание находиться рядом, это стремление к близости, эту привычку ломать стереотипы и переворачивать с ног на голову прошлые представления. У Чимина есть интуиция, которая настроена на частоту настроения Намджуна. Он чётко понимает, в какой момент следует оставить Намджуна одного, в какой момент следует дать совет, в какой момент успокоить его, в какой момент подарить мотивацию, в какой момент обнять, в какой момент замолчать. Чимина в его жизни ни много, ни мало. И это формирует особую привычку, сильную, и Намджун боится этой зависимости, потому что понимает, насколько болезненно будет пережёвывать последствия, если он однажды ошибётся. Никогда ни от чего и ни от кого не зависеть – это слоган, это девиз.       Большую часть инициативы, когда вопрос касается постельной жизни, проявляет именно Чимин. Он может пожаловаться, что Намджун уделяет ему мало внимания, может возбудить случайно-намеренным касанием, может сказать напрямую (в такие моменты у Намджуна едва колени не дрожат от его откровенного предложения). Чимин не любит грубости в постели (они это выяснили одним холодным вечером), не любит сильные шлепки, не любит агрессивную доминацию, не любит, когда его на длительное время ограничивают в движениях (у него началась лёгкая паника, когда Намджун связал его крепкой верёвкой). А Намджун не любит стеснительность в постели, не любит закомплексованность, предпочитает, когда Чимин ведёт в постели и направляет в нужное русло, он не любит, когда в постели молчат, и любит, когда ему расцарапывают грудь и спину. Когда ноги Чимина за поясницей Намджуна, когда он закатывает глаза, когда без остановки шепчет только "Намджуннамджуннамджннамджуннамджннамджуннамджннамджун" и когда без анестезии полосит отращёнными ногтями горячую кожу на спине. И когда он впивается в его грудь, Намджун понимает - сейчас кончит. Они ещё недостаточно узнали друг друга в постели, но уже какие-то привычки знают, уже научились подстраиваться друг под друга. И ещё больше Намджуна возбуждает, когда Чимин ведёт себя уверенно и предлагает необычные варианты. С ним никогда не соскучишься. В меру развращённый.       Намджун любит видеть эту картину, когда он берёт Чимина сзади и, нажимая рукой на спину, вдавливает его в поверхность. Он отодвигает полоску стрингов, наслаждаясь сбитым дыханием, крепко хватает за бёдра, входит на всю длину, задерживается, крутя тазом, и ждёт, когда Чимин заскулит. О, да, он определённо любит, когда Чимин плачет от острых испытываемых эмоций, когда он бьёт кулаком и просит-требует. Намджун не может выпустить его из своих объятий. Хочет его буквально каждую секунду своей жизни.       Один из последних опытов Чимина Намджун тоже запомнит надолго. Он не представляет, как это может умещаться в голове незрячего человека, и это не может не восхищать. Тот случай, когда Чимин надел ошейник на шею Намджуна, завязал ему глаза, а поводок закрепил на крюке в стене, погасил свет в спальне, а затем кружился вокруг Намджуна. Главной задачей было попытаться поймать его. Каждый раз, когда Намджуну удавалось ухватить Чимина хотя бы за какую-нибудь часть тела, Чимин снимал с себя одежду, но когда время заканчивалось (а Намджуну не удалось поймать его), то Чимин возвращал на себя какую-то одну вещь. Хитрость заключалась в том, что Чимин уверенно ощущал себя в пространстве и он определённо чувствовал, в какой стороне находится Намджун и куда он потянется. Намджуну было тяжело сдерживаться, ошейник его слегка придушивал, а натянутый поводок – оголённый нерв, это раздражало его, провоцировало, возбуждало, злило. Клякса взрывных эмоций, и это создавало шум в голове, Намджун загнанно дышал, а через десять попыток он смог привыкнуть и освоиться. Он тянулся во все стороны, и когда ярость стала бить ключом, поводок просто лопнул, и Намджун, нарушив правило, набросился на Чимина, снял с него последнюю одежду, грубо взял его на мягких коврах. И самым привлекательным для него было то, что он во время секса находился в повязке на глазах и на шее оставался ошейник (Чимин тянул его во все стороны от нахлынувших эмоций), и теперь он немного мог представить то, насколько восхитительно ощущает себя Чимин, когда на самом деле чувствует все прикосновения. Это всегда остаётся загадкой – то, до чего Чимин дотронется сейчас. Он понимает, в каком состоянии находится Намджун, и начинает испытывать те же эмоции - злость в дуэте с возбуждением, выкручивающим суставы.       Невозможный.       Невозможный.       После секса они идут в душ, чтобы сразу же упасть в постель и наслаждаться присутствием друг друга. Намджун всё ещё не может прийти в себя, время от времени описывает своё состояние и признаётся, что ещё ни с одной девушкой он не испытывал такого. Чимин рдеет от комплиментов, потому что он опасался, что Намджун сочтёт его фантазии абсурдными.       — Ты даже не представляешь, как я рад, что ты именно такой, какой есть. — Успокаивает Намджун и покрывает поцелуями его ладонь.       — Спасибо, — скромный шёпот. — Одна из вещей, которую я обожаю в тебе, это то, что ты абсолютно каждый день говоришь мне о том, какой я красивый и как сильно ты любишь меня. Ты ни разу не заставил меня усомниться.       — Да, прелесть, именно так.       Намджун хочет произнести ещё много комплиментов в его сторону, хочет вселить в него уверенность, но вместо этого произносит совершенно иное, неожиданное и волнительно-страшное:

«И вопрос, который волнует умы целого поколения»

      — А хочешь, я верну тебе зрение?

________________

      Чимин помнит своё первое пробуждение после слепоты: гнетущая тяжесть, мысли-гири на груди: он больше не сможет видеть. Неописуемая боль и полное отчаяние подавляли его, у него не было аппетита и желания подниматься с постели. По вечерам, прижавшись к стене в своей спальне, он подслушивал разговоры своих родителей, отец предложил сдать его в детский дом для инвалидов. В него уже никто не верил, а мать продолжала возиться с ним только из-за ответственности, от которой не осталось ни следа после внезапного исчезновения отца Чимина. В этот период ему была необходима хотя бы какая-нибудь поддержка - словом или делом, - но из-за стеснения и страха перед необъятной темнотой он почти не выходил на улицу, он ощущал себя беспомощным и ни к чему не пригодным.       «В жизни совершенно нет никакого смысла, — думал перед сном Чимин и, тихо рыдая, жевал плюшевые игрушки. — Я никуда не хочу выходить, никого не хочу слышать, ни с кем не хочу говорить. Пусть меня оставят одного. Я никому здесь не нужен». В двенадцать лет он уже считал, что жизнь его на этом окончена. Эти мысли по ночам душили его, пока в его жизни не объявился Чонгук. Солнце после шторма.       Солнце зашло за горизонт. Но появился Намджун. Тёплый ветер посреди океана.       Когда Намджун отвозит Чимина в клинику и они слышат положительные новости, Чимин от эмоций начинает плакать и уходит в уборную, чтобы привести себя в чувства.       Да, он может видеть, да, есть донор, да, он уже давно находится в очереди.       Возможно ли было бы это без Намджуна?       Совершенно нет. Его ждала бы смерть от обморожения в сердце океана.       Он давно позаботился обо всём, и Чимин, споласкивая лицо ледяной водой, задыхается.       Воспоминания о мире, который он раньше мог видеть, уже давно поблекли, он не помнит даже самого себя. Не помнит, как выглядят цвета, не помнит, как выглядит природа, как выглядит печатный шрифт, как выглядят инструменты, как выглядит человеческое тело. Если он заглянет в зеркало – не узнает самого себя.       Руку Чимина накрывает ладонь Намджуна, он, тревожась, показывает свою заботу. Чимин волнуется – Намджун переживает. Его ладонь для Чимина как предохранитель.       — Боишься завтрашнего дня? — он массирует напряжённые мышцы предплечья, Чимин прерывается, задерживает вилку возле рта, кладёт её обратно на тарелку.       — Нет.       — Вот и хорошо, ты очень сильный, Чимин, ты настоящий мужчина. Помнишь ведь?       После слов Намджуна и воспоминаний о вечере, который он провёл, ощупывая свой старый дневник, Чимин тяжко вздыхает, накрывает дрожащими пальцами лоб.       — Если честно... — осторожно начинает он и ближе пододвигается к Намджуну, скрипя ножками стула о плитку, — я никогда в жизни не испытывал такой страх. Настолько меня эмоции переполняют, что я хочу застрелиться, отменить всё.       — Как это – «отменить»? — опешив, переспрашивает Намджун и перестаёт есть.       — Ты ведь не станешь отходить от меня?       В ответ Намджун оглаживает горячую щеку Чимина. Но теперь он волнуется гораздо меньше, когда Чимин раскрылся перед ним и поделился искренними переживаниями, Намджун знает – он всегда сможет защитить его. Этой непоколебимости не хватает Чимину, от разыгравшихся нервов последние несколько ночей он плохо спит.       Он будет видеть.       Он будет видеть.       Он будет видеть.       Он.       Будет.       ВИДЕТЬ.       Он ничто.       У Чимина немеют пальцы, дрожит подбородок, он крепко обхватывает плечо Намджуна. В помещении, в котором они сидят, царит полумрак, окна закрыты плотными занавесками.       — Намджун! Намджун, я вижу! Намджун, ты слышишь?! Я ВИЖУ! НАМДЖУН!       Все эти годы Чимин был уверен, что он никогда больше в жизни не сможет видеть. В двенадцать лет слова врача, осматривающего его, отпечатались у него в сознании. В него не верили ни родители, ни наука. Но Намджун творит невероятные вещи. Перед глазами расплываются большие мутные пятна, как масло на воде, ему велят сказать, сколько пальцев он видит перед собой, и Чимин даёт правильный ответ, потому что и вправду видит.       Восторг он выражает через свой захват, Намджун, кривясь в лице, терпит, а потом перестаёт чувствовать боль, когда Чимин, найдя его губы без пальцев, набрасывается с поцелуем. Чимин теряет дар речи, контроль над собой и своими эмоциями, безостановочно целует Намджуна, гладит его затылок, тянется к нему. Отстраняется, снова смотрит на него. Не видит черты лица, но видит четыре тёмных пятна: овал лица, два глаза и рот. А у самого выражение лица напряженное и сосредоточенное. Улыбка обнажает внутреннюю боль. Ему достаточно даже такого результата. Самое главное – его глаза способны разглядеть пёстрое разнообразие цветовой гаммы окружающего мира.       Он видит небо над головой, видит столбы солнца, пожелтившие кожу на его руках, видит отражающие свет высотки, видит крону деревьев, видит цвет одежды проходящих мимо людей. Не видит деталей, но видит силуэты, фигуры, полосы. Он видит людей, а не отсчитывает их шаги. Он видит, и вправду видит. Слёзы не перестают идти из его видящих глаз, Чимин, рыдая от счастья, падает в распростёртые объятия Намджуна, он может видеть, как широко раздвигаются его руки.       Сердце Намджуна блаженно замирает от мысли, что стал причиной чужого счастья. Только Чимин его и заслуживает – никто больше. За всю боль, за все страдания, за веру, за преданность, за пережитое, за силу духа. За то, что просто выжил. Намджун, утыкаясь носом ему в шею, хлопает по спине и говорит: «Люблю».       Чимин потерял зрение в осознанном возрасте, и ориентироваться в пространстве ему гораздо легче, однако иногда он всё ещё по привычке ходит с закрытыми глазами. Смех у него становится прелестней, он чаще улыбается, делится с Намджуном эмоциями и мыслями о предметах, которые он видит заново спустя восемь лет. И для Намджуна суета собственной жизни становится вздорной, он не может проводить с Чимином всё своё время, но старается быть с ним рядом как можно чаще. Через разговоры с ним Намджун понимает, что у Чимина отлично развито чувство прекрасного, и это позволяет ему взглянуть на мир с другой стороны.       Однажды Чимин вылавливает Сокджина, разбирающегося с неисправной техникой на складе (её необходимо промаркировать и подготовить к утилизации). Он в одиночестве что-то насвистывает, а затем кто-то бросает ему в голову резиновый мяч.       — Кто ещё такой наглый?! — он выпрямляется, оглядывается - никого. Помещение, полностью забитое коробками. Задумывается, отворачивается, а затем снова получает удар. — Да кто так шутит, ЭЙ! Ынсоль, это ты? Если ты так флиртуешь со мной, то говорю: это неприятно!       Чимина выдаёт его несдержанный хохот, да вот он, за той коробкой из-под стиральной машинки в углу.       — Чимин, что ты тут делаешь? Как ты смог зайти сюда? С тобой кто-то есть? — Сокджин, подобравшись к Чимину, снова осматривается.       Чимин встаёт на ноги, прикрывая улыбку рукой, а затем поднимает три пальца вверх и спрашивает:       — Господин Сокджин, давайте проверим ваше зрение. Сколько пальцев я показываю?       — Эм. Пять.       — Что? — Чимин смущается. — Нет же.       — У тебя на ладони всегда пять пальцев.       — Да блин, Джин! Ладно, спроси меня, меня спроси теперь! Спроси, сколько пальцев!       — Что за шутки? Зачем тебе... — его лицо бледнеет и вытягивается от удивления. Он быстро соображает, и лишний раз давать ему подсказки не требуется. Сокджин долго молчит, пытаясь поверить.       Невозможно.       — Нет.       — Да!       Сокджин поднимает дрожащую руку, роняя маркиратор на пол, выставляет четыре пальца – они трясутся – и пытается спросить, но ничего не выходит.       — Четыре! Я вижу четыре пальца! Джин!       Указательный, средний, безымянный, мизинец. Загнутый большой.       И Сокджину кажется, что улыбка Чимина стала ещё более яркой и широкой, когда он наконец-то вернул себе зрение. Эта улыбка всегда приносила ему удовольствие, а сейчас сердце щемит. Сокджин тут же подходит к нему, загребает в объятия, уткнувшись носом в шею, крепко обнимает, хлопая по спине, но ничего не произносит. Всё это кажется таким правильным и справедливым. Ни малейших сомнений.       Со временем зрение полностью восстанавливается, движения больше не такие медленные и боязливые, как прежде. Но есть один небольшой нюанс, который беспокоит Чимина – чужие взгляды. Он отвык от них, и они его пугают.       — Намджун, мне кажется, они ненавидят меня... — за завтраком шёпотом признаётся Чимин.       — Кто «они»? — не понимает Намджун и наклоняется к Чимину.       — Ну... твои люди. Сотрудники.       — С чего ты это решил? — он кладёт кусочек мяса в рот, смотрит Чимину в глаза.       Даже после восстановления зрения его глаза не утратили своей притягательной силы. Яркие, блестящие, волнующе-распахнутые, сверкающие – в них хочется потонуть. Намджун опоминается, когда чувствует прикосновение.       — С тобой всё в порядке?       — Да... я просто задумался.       Чимин нежный и преданный, любящий и всепрощающий, – воплощение Иисуса – и Намджун терпеть не может, когда кто-то доставляет ему неудобства. Одно слово Чимина, и Намджун никого не пожалеет.       — Так с чего ты взял, что тебя здесь кто-то ненавидит? — он возвращается к еде.       — Не знаю... просто вижу их лица, их взгляды. Они знают о нас, они всё знают.       — Ты это скрываешь? Я могу уволить здесь абсолютно всех, ты только скажи – и на следующий день здесь будут работать другие люди.       — Какой в этом смысл? — он изгибает брови. — Уйдут одни, придут другие. Но они смотрят на меня так, будто я виноват во всех человеческих бедах.       — Во-первых, ты себя накручиваешь. У них всегда такие выражения. Во-вторых, простая человеческая зависть. В-третьих, не забывай, что ты под моим покровительством, — твёрдо и с гордостью произносит Намджун. — Тебе нечего бояться. Эти люди получают хорошую зарплату не только за свою работу, но и за молчание. У них есть договор. Они знают, кто я такой. Вряд ли кто-то захочет рисковать своими ногами за слухи. Мы можем куда-нибудь уехать ненадолго, хочешь?       — Хочу, — взбодрившись, отзывается Чимин.       Волосы блестят под солнечным светом, Намджун погружает в них свою руку, ощущает тепло. И даже в такой незначительный миг он ощущает себя счастливым человеком. Если бы не Чимин в его жизни, то его сердце осталось бы чёрствым до конца дней, и умер бы он в полном одиночестве. Он ловит улыбку Чимина, целует его, вблизи разглядывает каждую деталь на его лице. А Чимин притягивается, прикасается к нему своими губами, как только чувствует руку Намджуна на талии. Тихая дрожь передаётся Намджуну через руку.       — Чимин, тише, не сейчас... — осторожно отодвигает он от себя Чимина, напоследок оглаживая его подбородок. — У меня не так уж и много времени.       — Даже на меня? — Чимин оглаживает его плечо.       — Не вынуждай, я ненавижу опаздывать.       — Ну Намджун, — Чимин обольстительно улыбается, заводит пальцы под халат Намджуна на груди, но их перехватывают, обжигают поцелуем. — Вот и ладно. Удачи.       Чимин демонстративно встаёт со своего места, нарочно скрипит ножками стула, кидает оскорблённый взгляд на Намджуна, ожидая от него красноречивых извинения, а затем разворачивается.       — Не капризничай.       — Больно надо, — он ухмыляется, и это о многом говорит. Чимин пытается раззадорить Намджуна, вызвать в нём страсть, но он крепок, от своих слов не отступает, поэтому приходится остудить свой пыл. — Не задерживайся сегодня. — Чимин возвращается к нему, касается губами щеки, прижимаясь к ней носом и, не отрывая от Намджуна взгляда – потому что видит, — покидает комнату. Не может злиться на него даже в такой ситуации.