Спасибо, что ты есть

«О чем я только думал? Что я натворил?». Цзян Юэлоу лежал на сырой, продавленной кровати, полу облокотившись на грязную серую стену. В длинной узкой комнате, вдоль стен, в два ряда друг напротив друга, стояли 20 старых кроватей из грубых досок, на них комками лежали засаленные, почерневшие от грязи, некогда белые, простыни и подушки. Окно, на противоположной от двери стене, было маленьким, зарешеченным, запыленным и всегда плотно закрытым, от чего в комнате было душно, воняло потом, немытыми телами, испражнениями и хлоркой. В углу, правее от окна стояло большое жестяное ведро с крышкой, для этих самых испражнений. Санитары раз в день, обычно утром, выносили его и полоскали хлоркой. Мыть заляпанные стены и пол вокруг ведра они не утруждались. Остальные 19 больных из палаты Юэлоу были на прогулке. Сам Юэлоу полуденный променад пропустил, так как его только что принесли с «процедур». Каждый раз после шоковой терапии Юэлоу лежал как овощ часов 10. Его непреклонный, гордый характер давал ему экстремально высокий болевой порог, что позволяло ему пока не сойти с ума от этих пыток, но больше, чем адская электропрожарка, ему досаждала головная боль после. Возможно эти дьявольские мигрени частично были вызваны тем, что ему редко удавалось поспать. Больница с её сумасшедшими, врачами, санитарами и охранниками была похожа на зверинец. Здесь постоянно кто-нибудь, выл, рыдал, орал, хохотал, бился в истерике. Поздно вечером, после последнего обхода, санитар командовал отбой, везде тушили свет, клопы выбирались из своих щелей на пиршество, и какой-нибудь больной, лёжа в кромешной темноте, начинал выть. Выл таким неестественным для человека голосом, что кровь стыла в жилах. Перепуганные соседи по койкам начинали плакать в голос, затем подтягивались остальные: маленький, тощий мужчина, слева от Юэлоу, чуть что начинал биться головой о стену, а старик, лежавший справа, все время стонал и мочился в штаны. Через какое-то время врывались, разбуженные посреди ночи, разъярённые санитары. Яростно скрипя зубами, сжимая в руках дубинки и ремни, они колотили всех без разбора, расшвыривая больных обратно в койки. Самых неспокойных они, не церемонясь, били под дых, скручивали, связывали, заталкивали в рот кляп и оставляли валяться прямо на полу до утра. Шел третий месяц пребывания уже бывшего начальника Цзяна в Психиатрической клинике Красного креста города Цзинчэн. Цзян Юэлоу рассчитывал, что Третий господин будет следить за ним минимум три месяца, максимум полгода, а затем вытащит его чтобы завербовать. Но теперь он понял, что явно переоценил свои силы, и сомневался доживёт ли он до этого дня. Примерно каждые три дня в их палате кто-нибудь менялся, и Юэлоу знал, убывший скорее всего скончался, либо от какого-нибудь разрыва селезенки, в следствии встречи этой самой селезенки с грубым башмаком какого-нибудь санитара, либо «залечили» экспериментальными лекарствами и волшебной электро-кушеткой. Юэлоу однажды пытался бунтовать против издевательств – тогда он впервые узнал, что такое смирительная рубашка. Его не без труда, но все-таки скрутили три санитара, грубая, очень плотная ткань тесно прижимала согнутые в локтях руки к телу, а ноги друг к другу вдоль всей длинны так, что нельзя было даже развести колени или ступни. Ты лежал буквально как опарыш, как свёрнутый ковер. Юэлоу, взбешённый таким обращением, два часа, связанный, катался по полу, в четырех стенах тесного карцера, и бился в испепеляющем гневе, выкрикивая проклятья и чуть ли не плача от осознания собственного бессилия, и под конец начал биться лбом об пол – так сильна была его ярость. Когда лоб уже онемел, в его памяти вдруг всплыл образ того плюгавенького мужчины из его палаты – тот сумасшедший, который временами вдруг начинал верещать, подбегал к стене и принимался с силой биться головой. При чем так сильно, что удивляло как его маленькая голова до сих пор не разлетелась вдребезги как спелая тыква. Вспомнив своего больного соседа, Юэлоу сначала в ужасе замер, потом вдруг из его горла послышался хриплый смех, сначала тихий, потом он перешёл в хохот. Когда санитар зашёл в карцер, Юэлоу смеялся так что по лицу текли слезы. Последнее что видел Юэлоу в тот день был большой стеклянный шприц в руке санитара. С тех пор Юэлоу не бунтовал. «Господи, о чем я только думал!» в сотый раз повторял себе Юэлоу, измученный недосыпами, электротерапией, плохой едой, таблетками, которые ему временами не удавалось незаметно выплюнуть или выблевать, антисанитарией, побоями и «развесёлыми» соседями. Теперь он понял кое-что: пережить можно что угодно, но только столкнувшись раз, как в смертельной схватке (ворваться в одиночку в притон полный головорезов – плюнуть-растереть). Но это бессилие, эти издевательства, моральные и физические, от которых не закрыться, не убежать, ни днём, ни ночью, каждую минуту, день за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем, год за… Боже, а если за ним не придут? Он сгниёт здесь, не сразу, а в наказание за свои грехи, он проживет ещё сто лет, в этих стенах. После месяца своего пребывания здесь, он начал замечать, что часто уходит в себя, не видя и не слыша, что происходит вокруг. Санитарам приходилось трясти его или хлопать по щеке чтобы вернуть его из забытия. Тогда он сильно вздрагивал, несколько раз моргал и в его глазах появлялась осмысленность. Ему стало страшно что однажды он не вернётся из забытья, и на его кровати останется лишь оболочка от прежнего Цзян Юэлоу, которую теперь зовут Номер 9. Он стал смутно припоминать что примерно то же происходило с ним в детстве, когда его били почти каждый день, когда люди смотрели на него, мелкого заморыша, с отвращением и опаской, когда от голода хотелось грызть собственные пальцы – реальность угнетала его, всё время хотелось спать, и он, закутавшись в ветошь и забившись в какой-нибудь угол, остекленевшими глазами глядел как, цокая каблуками и шаркая мягкими тапочками, мелькают ноги горожан, семенят трусцой лапы бездомных собак, с грохотом проносятся колеса повозок рикш. Единственным счастьем в его жизни было думать о пропавшей матери – он представлял, как она обнимает его, прижимается щекой к его лбу и гладит по волосам… Тогда из этого ада его вытащил Бай Цзинбо и его ныне покойная жена. Кто на этот раз его вытащит? Для всех он теперь слетевший с катушек убийца. Даже Чэнь Юйджи не знает, что это была инсценировка. Как он теперь к нему относится? Вспоминает ли о нем или просто вычеркнул из своей жизни и живёт дальше? Лёжа в темной, душной палате, под нескончаемыми воплями больных и рёвом санитаров, уставившись воспаленными глазами в грязный потолок, единственным его развлечением было думать о Юйджи. У него не было прекрасной возлюбленной или спутницы жизни, по которой он мог бы тосковать, и чей облик он мог бы лелеять черными холодными ночами, а из всех его знакомых образ Юйджи был самым светлым и благородным. Юэлоу вызывал из памяти образы, на которых Юйджи был запечатлён как на живых фотографиях, словно листал семейный альбом: … Вот, в один из первых, весенних солнечных дней, молодой врач стоит у дверей своей клиники, заложив руки за спину, закрыв глаза, и подставив лицо под солнечные лучи. Юэлоу ещё издалека окликает его, и тот, не меняя позы, приоткрывает один глаз. Его улыбка, белая кожа, белоснежный халат, на такой же белоснежной рубашке, отражают свет и слепят Цзян Юэлоу… … Вот он сидит за столом в пол оборота с книгой в руках, облокотившись на спинку стула. Мягкий свет от зажжённой настольной лампы, как жидкое тёплое золото, разливается по столу, его рукам, лицу, светлому вязаному свитеру. Тонкие, изящные пальцы, с сухим шелестом переворачивают страницы, затем проглаживают книгу по середине. Лицо его расслаблено и выражает полное умиротворение – словно Будда, сидящий под древом Бодхи… … Лето. Зелень. Вот он сидит на пороге двери на заднем дворе своего дома, у ног его стоит медный таз полный воды и пены – он стирает свои халаты и рубашки. Его густая челка растрепалась, засученные рукава промокли. Юэлоу стоит рядом, облокотившись о стену, и что-то рассказывает, Юйджи иногда поднимет на него смеющееся лицо и вытирает рукавом лоб – по его щеке стекает капля, то ли пота, то ли воды, чёлка совсем промокла, глаза щурятся от солнца, губы влажные… – Номер 9, в санитарную! Юэлоу вздрогнул. Он лежал на кровати, закинув руки за голову, и пытался вздремнуть в этот короткий период затишья. Его кожа была нездорового бледно-серого цвета, под глазами залегли черные круги, щеки сильно впали и были покрыты недельной щетиной. Здесь всех брили наголо раз в два-три месяца, но его густые волосы уже отросли в небольшой ежик. Даже совсем исхудавший и осунувшийся, в потертой безразмерной робе, он всё равно выделялся среди остальных больных – он был слишком красив и молод для этого места, его осанка была слишком гордой, а взгляд слишком прямым. Крупный санитар подошёл к нему вплотную, заслонив свет тусклой лампы на потолке. Цзян Юэлоу лениво, не меняя позы, приоткрыл глаза: – Повторяю в сотый раз: меня зовут Цзян Юэлоу, а не "номер 9". Санитар ухмыльнулся: – Что, красавчик, всё выкаблучиваешься? Цзян Юэлоу ухмыльнулся в ответ: – Что-то рановато для проверки. Эта психиатрическая клиника была одной из первых во всей Поднебесной, находилась в пригороде Цзинчэна, и мэр Цань ею очень гордился. Примерно раз в месяц к ним в больницу приезжали врачи из других городов, кто на консилиум, кто на экскурсию (пару раз даже приезжали какие-то там светила психиатрии из-за границы). Перед их приездом, всех больных умывали, одевали в сравнительно новые, чистые робы (которые под страхом смерти нельзя было пачкать), брили, стригли, замазывали пудрой синяки, одним словом, приводили в божеский вид. В новом, красивом корпусе, который стоял немного поодаль от главного, их заводили в большую чистую комнату с простой, но аккуратной мебелью, с занавесками на окнах, стульями с мягкими сиденьями, полками книг, парой столов для игры в маджонг и го. Там они торчали пол дня, пока врачи, в своих дорогих костюмах, пошитых где-нибудь в Европе, высоко задрав носы, расхаживали среди больных или толпились где-нибудь в уголочке и негромко что-то обсуждали. – А это не проверка. К тебе посетитель. Цзян Юэлоу резко открыл глаза. В больнице отродясь не было никаких посещений, если оказался по эту сторону высокой стены с колючей проволокой – считай умер для всего остального мира. За три месяца ни одной весточки из внешнего мира, ему уже казалось, что о нём все забыли. «Это не мог быть комиссар Бай – тот никогда бы не подверг операцию такой опасности. И вряд ли это Третий господин – тот бы подослал людей напрямую, без лишнего официоза». В любом случае, он был рад возможности принять душ и побриться. Юэлоу в сопровождении двух санитаров подошел к двери кабинета в новом корпусе, в которой главврач больницы разрешил провести встречу. Один санитар открыл дверь и пропустив Юэлоу, тут же закрыл, оставшись снаружи. Юэлоу поднял глаза и встал как вкопанный – за столом посреди кабинета сидел Чэнь Юйджи! Самый настоящий Чэнь Юйджи, не воображаемый, каким он его уже привык видеть за эти три месяца: вот он сидит и улыбается ему своей кроткой, лучезарной улыбкой. Цзян Юэлоу уже было поднял руку чтобы потереть глаза, и убедиться, что это не галлюцинации (в последнее время он не очень доверял своему разуму), как вдруг замер, боковым зрением увидев слева огромное, почти во всю стену зеркало. За ними что, следят? Его проверяют! – Юэлоу! – Чэнь Юйджи вскочил, порываясь кинуться к своему лучшему другу. Но стальной и колючий, как заточка, взгляд остановил его, и он остался стоять по ту сторону стола, с беспокойством оглядывая Юэлоу с ног до головы (тому вдруг стало немного неловко за свой помятый, измученный вид). Юэлоу медленно, глядя в пол, подошёл к столу и сел напротив Юйджи. Глаза того жадно рассматривали Юэлоу, снуя по лицу, волосам, исхудавшим плечам. Юйджи был в ужасе от вида Цзян Юэлоу (что они с ним сделали?), но не подал виду и радостно улыбнулся, хотя при этом казалось, что он вот-вот расплачется. – Как ты здесь? – голос Юйджи был бархатным, с лёгким придыханием, как давно он не слышал этого голоса. Внешне молодой врач почти не изменился, только немного похудел, и этих мешков под глазами раньше не было. – А ты как думаешь? Попробуй сам, если интересно, – огрызнулся Юэлоу, вальяжно откинувшись на спинку и ковыряя мизинцем в ухе. Юйджи посмотрел на него, слегка нахмурившись: – Извини что меня так долго не было. Я и Чу Ран много раз подавали прошение, чтобы нам разрешили тебя навестить, куда только мы не обращались. В этот раз если бы не начальник Чжан Дзюнбай… – Мог бы и не приходить, – прервал его Юэлоу, глядя прямо в глаза Юйджи, с вызовом. – … – Доктор Чэнь, давайте ближе к делу, что вам от меня понадобилось? – Юэлоу закинул ногу на ногу. Выглядел он крайне недружелюбно. – Я…, – Юйджи растерялся, не так он представлял их встречу, – Я пришёл убедиться, что с тобой всё в порядке. Я волновался за тебя. – Так почему не вытащил меня от сюда? – Каким образом??? Ты ведь …, – Юйджи осекся. – Сумасшедший? Убийца? Вот этими самыми руками убил семью из четырех человек, включая двоих детей? – Юэлоу сладко улыбаясь, поднял перед ним ладони, подрыгав пальчиками. Юйджи шумно сглотнул. Он всматривался в глаза Юэлоу пытаясь понять, что с ним сейчас происходит. – Я этого не говорил… – Ну так скажи сейчас: правильно ли я сделал, убив те отбросы или нет? – Нет, – опустив голову, почти шепотом ответил Юйджи. – Ты просто не понимаешь, – немного помолчав сказал Юэлоу, – Ни тебе, ни комиссару Баю никогда меня не понять. Вы оба и все цзинчэнцы просто овцы, вы не способны на поступки... В это время, по ту сторону зеркала стоял Чжан Цзюнбай, и ему очень нравилось то, что он слышал. До мурашек. Он не зря столько лет восхищался Цзян Юэлоу, они мыслили одинаково. – Забудь. Тебя комиссар Бай отправил? Этот никчёмный старикашка сам боится показаться мне на глаза, вот и отправил тебя проверить сдох я здесь или нет, верно? Юйджи не мог поверить, что слышит такую дерзость: – Юэлоу! Как ты можешь так говорить о комиссаре Бай, он же твой благодетель! – Благодетель?! Разве не он меня сюда упрятал? – Юэлоу резко перешёл на крик, – Я просто 10 лет был его пешкой, делал за него грязную работу! Он стал комиссаром только благодаря мне! А теперь он вышвырнул меня на помойку! Посмотри на меня, в кого я превратился!? Юйджи не ожидал что его друг окажется в таком состоянии, это был не тот Юэлоу которого он знал. Только если… Только если он не делает это специально! – Юэлоу, есть что-то, о чем ты не можешь говорить? – Чэнь Юйджи перейдя на шепот, сначала огляделся по сторонам, заглянул за спину Юэлоу, посмотрев на плотно прикрытую дверь и, убедившись, что за ними никто не следит, достал из кармана маленький бумажный свёрток, – возьми, это твое лекарство. Так, нужно срочно с этим что-то делать. Юэлоу недолго думая, вскочил, громыхнув стулом, схватил свёрток и швырнув куда-то в сторону Юйджи, заорал так громко как только мог: – Что за хуйню ты мне тут суешь?!!! Ты и тот старый пердун упекли меня в психушку, а теперь пришли потешаться надо мной?!!! – он орал и стучал кулаком по столу. Как и ожидалось, дверь мгновенно распахнулась и ввалились два санитара. Они собирались скрутить Юэлоу, но тот ловко вывернувшись, врезал одному в челюсть, – Я – Цзян Юэлоу!!! Вы все поплатитесь, когда я выберусь отсюда!! В комнату вбежали ещё три санитара и навалились на Юэлоу кучей. – Пошел вон! Чтобы я тебя здесь больше не видел!!! Юйджи в оцепенении наблюдал за этой ужасной сценой, и казалось был готов расплакаться. Он не ожидал что этот сильный и гордый начальник Цзян будет в таком плачевном состоянии, и морально, и физически. Когда Юэлоу переносили через порог, тот напряг все свои силы и извернулся в цепких руках санитаров так, что на мгновение смог увидеть Чэнь Юйджи. Юйджи поймал этот брошенный на него странный взгляд, и сердце его дрогнуло – было в этом взгляде какое-то грустное отчаяние. И этот взгляд дарил смутную надежду. Юэлоу провел ночь в карцере. Связанный и слегка побитый, он лежал на полу неподвижно, уткнувшись лицом в пыльный бетон и… улыбался. Он выстоит, точно выстоит, даже если придется ждать здесь тысячу лет. «Я доберусь до тебя, Третий господин, даже если придется ползти за тобой из самого ада». В эту ночь он, впервые за долгое время, уснул спокойным, крепким сном, без кошмарных сновидений.