Двадцать пять, двадцать девять

;;;

      — Хочешь встречаться со мной?       Феликс прервал свои тщетные попытки выловить соломинкой со дна высокого стакана дольку лимона и поднял глаза. Йеджи сидела напротив, удобнее устроившись на мягкой обивке дивана, и лицо её было страшно серьёзным. Феликс сощурился: это был вопрос с подвохом, правильный ответ на который вряд ли вообще существовал, поэтому очевидным решением было просто промолчать. Он откинул в сторону трубочку и пальцами полез в стакан, вытаскивая оттуда вымоченный в вине лимон, не такой кислый, как обычно, оттого и более привлекательный — Феликс закинул его в рот и даже не поморщился. Йеджи, тем временем, продолжала смотреть, смотреть так, как домашние лощёные кошки смотрят на мелких, но шустрых мышей, которые по ошибке попали в чужой дом.       — Дай подумать, — Феликс выдержал паузу, за которую официант, обслуживающий их сегодня вечером, успел пройти с одного конца зала в другой, а потом без сомнений сказал: — Нет. Даже если ты заплатишь мне миллион долларов.       — Ублюдок, — ласково хмыкнула Йеджи, и лицо её будто бы посветлело. Она выдохнула, или вздохнула, потому что даже спустя семь лет дружбы Феликс не всегда мог понять, что творилось в её хорошенькой голове. Она стянула с острых прямых плеч пиджак и бросила его рядом. Йеджи относилась к той редкой и невообразимо опасной породе женщин, которых по праву следовало бы опасаться — красивых и, что страшнее всего, отлично осведомлённых о своей красоте. Йеджи никогда не держала в своём окружении недостойных, отдавая предпочтение лишь самому лучшему (но можно ли было её, рождённую с золотой ложкой во рту и с самого детства получавшую всё, что пожелает душа, винить в этом?), поэтому Феликсу было лестно, что вот уже на протяжении стольких лет он оставался её самым близким и доверенным другом. И это было взаимно. Они познакомились ещё в юридической школе; так давно, что иногда Феликсу казалось, что это и вовсе было в прошлой жизни. Феликс выбил себе бюджетное место бесконечными усилиями и упорством за десятерых, а Йеджи, хоть и была родом из известной корейской семьи, оказалась совсем не такой высокомерной и избалованной, как любили говорить за её спиной. Из общего у них, пожалуй, была только патологическая непереносимость проигрывать — однажды они столкнулись лбами, вступив в дискуссию на паре по финансовому праву, а потом внезапно нашли друг в друге опору и поддержку.       Феликс хмыкнул, наколол на шпажку маслину и, подозрительно сощурив глаза, сказал:       — Выкладывай давай, что там у тебя.       — На следующей неделе мой старший брат возвращается из Америки, — не стала томить подруга и придвинулась немного ближе, опираясь тонкими руками на дубовый стол, — поэтому у нас будет семейный ужин в честь его приезда. Вчера я разговаривала с мамой, а ты же знаешь её — она совершенно, абсолютно невыносимая! И как только папочка терпит её вот уже тридцать шесть лет? Любовь правда ужасная вещь, — Феликс вскинул брови кверху и продолжил невозмутимо жевать маслину — Йеджи слишком очевидно тянула время, избегая главной темы этого разговора. Наблюдать за её метаниями было забавно, поэтому Феликс не торопил: накалывал на разноцветные шпажки принесённые им ранее закуски и откровенно веселился. — В общем, вчера она снова завела тему моих отношений — точнее, их полного отсутствия. Честное слово, мне почти двадцать шесть! Она не может контролировать каждую сферу моей жизни!       — Ты давишь на жалость? — весело поинтересовался Феликс.       — Именно, — Йеджи состроила печальное выражение лица. — Мама снова устроила мне свидание с каким-то сыном её подруги. А ты же знаешь, как я ненавижу все эти искусственные, устроенные моей маменькой свидания? И я была так зла! Так зла! — Феликс улыбнулся официанту и жестом руки подозвал его к их столику; тот отреагировал незамедлительно и через пару широких техничных шагов, минуя остальные столики, оказался рядом, вежливо спрашивая:       — Вы хотели бы заказать что-нибудь ещё?       — Да, будьте так любезны, один Май Тай без мяты, если можно, и Маргариту для моей очаровательной спутницы, которая ошиблась профессией. Ей определённо следовало стать актрисой. Вы так не думаете?       — Не смейся надо мной! — Йеджи несильно пнула друга ногой под столом. — И ещё, пожалуйста, мини-шарики из козьего сыра, клюквы и цукатов, — она кинула быстрый взгляд на раскрытое меню. — Звучит очень вкусно. Плакала моя диета. Эй, ты отвлёк меня, — Йеджи недовольно цокнула и кинула на друга осуждающий взгляд, когда официант удалился. — Ты несерьёзно относишься к моим проблемам.       — Я серьёзно отношусь к твоим проблемам, когда твои проблемы действительно проблемы, — Феликс зевнул в раскрытую ладонь. — Ну так какое продолжение у этой невероятной и увлекательной истории?       — Я была зла. И расстроена. А когда я зла и расстроена, я не могу мыслить ясно, ладно? — оправдала себя подруга, а потом обречённо и нехотя добавила: — Я сказала маме, что у меня уже есть кое-кто, а когда она спросила, кто, я ляпнула твоё имя, потому что ты был единственным, кто пришёл ко мне на ум. Поэтому теперь она думает, что мы встречаемся и ждёт тебя на семейном ужине в следующее воскресенье. Такие вот пироги.       Феликс состроил самое сложное выражение лица на какое только был способен. Они безмолвно пялились друг на друга до тех пор, пока официант не вернулся с их заказом, но даже тогда Феликс не перестал сверлить подругу тяжёлым взглядом. Йеджи беззаботно откинула волосы за спину и десертной вилкой наколола сырный шарик, закидывая его в рот.       — Вау, это так вкусно, — она наколола ещё один и поднесла его к чужим, сжатым в тонкую полоску, губам. — На, попробуй.       Феликс вздохнул и открыл рот. Йеджи с крайне довольным видом положила ему в рот закуску: сыр с орехами и клюквой оказался интересным сочетанием, поэтому, к тому времени, как Феликс всё пережевал и проглотил, он немного оттаял.       — А твоя мама знает, что я гей?       — Конечно нет, — хмыкнула Йеджи. — И не узнает. Точно не тогда, когда ты будешь играть роль моего парня.       — А я буду?       — Всенепременно. Ты ведь мой самый лучший друг!       — И единственный, — Феликс сделал пару глотков коктейля, почти не морщась от горечи рома. — Не спрашивай меня потом, почему у тебя больше нет друзей, кроме меня.       — Главное не количество, а качество, — Йеджи растянула накрашенные бордовой помадой губы в милой улыбке. — Так что, сделаешь мне одолжение? Нет кандидатуры лучше тебя. Ты красивый и харизматичный. Из приличной семьи, без судимостей и вредных привычек. Тебе всего двадцать пять, но ты ведущий адвокат в престижной юридической компании. И у тебя своя жилплощадь почти в центре. Но, что самое главное, — Йеджи стрельнула глазами, — ты страшно нравишься моей маме. Она просто очарована тобой!       — А ещё я испытываю непреодолимую тягу к мужчинам и балдею от члена в своей заднице, — без смущения ответил Феликс. — И лесть тебе не поможет, милая.       — Никто не идеален, — отмахнулась подруга. — Ну так что? Ты согласен?       — Мне нужно проверить своё расписание на следующее воскресенье, — Феликс допил свой коктейль и поднялся с дивана, накидывая на плечи вязаный кардиган, который он снял, стоило ему оказаться в прогретом помещении. Йеджи улыбнулась настолько широко, что щёки на её хорошеньком матовом лице почти треснули; Феликс беззлобно хмыкнул и наклонился, чтобы оставить на чужой скуле невесомый поцелуй. — Я пошёл. Вызывать тебе такси? Ты, кстати, платишь за коктейли.       — Я ещё посижу, — Йеджи мягко покачала головой. — Тот официант в моём вкусе.       — Бедняга, — Феликс развернулся, махнув рукой на прощание. — Увидимся.       — Эй, Ликс, я люблю тебя! — закричала ему в спину подруга, привлекая внимание.       — Я знаю. Спасибо, — не оборачиваясь, ответил он с полуулыбкой.       — Сукин сын!       Уже сидя в салоне заказанного такси, Феликс думал, что никогда не видел старшего брата Йеджи. Он знал, что тот был старше на четыре года и что после окончания университета уехал в Штаты, чтобы помогать отцу развивать бизнес на американском рынке. Но не больше. Поэтому увидеть его было любопытно.       Внутри автомобиля было тепло: Феликс удобно устроился на заднем сидении, прикрыв глаза, и слушал тихую ненавязчивую музыку. Завтра на работу нужно было к обеду, поэтому впервые за долгое время Феликсу выпала возможность выпить посреди недели и выспаться. Он планировал прийти домой, принять горячую ванну с какой-нибудь вкуснопахнущей бомбочкой или солью, а потом занять себя здоровым девятичасовым сном. И, видит Бог, он почти осуществил это: до его любимой холостяцкой квартиры оставалось всего каких-то пару остановок, когда на телефон поступил звонок. А звонить в такое время ему мог только один человек.       — Что делаешь? — спросил Минхо, стоило Феликсу принять вызов.       — Еду в такси.       — Отлично. У тебя случайно не найдётся скипидара? Или семидесятипроцентная негашеная известь? Или поташа?       — Случайно нет, — хмыкнул Феликс. — Знаешь, хён, это было бы странно, если бы у меня в самом деле оказалась в кармане семидесятипроцентная негашеная известь, в такси, в два часа ночи, после встречи в баре с подругой.       — А вдруг? — Минхо на том конце трубки тяжело вздохнул. — Я разлил краску на свой любимый ковёр, и у меня нет растворителя. Решил сделать сам.       — В два часа ночи? — уточнил Феликс. — Самое время красить стены, хён.       — Я тоже так подумал. Приедешь?       — Нет, мне завтра на работу.       — Буду ждать!       И скинул. Феликс с тоской посмотрел на ночной Сеул за окном движущегося автомобиля и осознал, что никакой здоровый девятичасовой сон ему не светит. Через пару минут он уже ехал в противоположную от своего дома сторону: Минхо жил в двадцати минутах от центра — в начале этого года он выкупил небольшой ресторанчик и жил там же, на втором этаже. А последние два месяца занимался ремонтом. Выходило у него это из рук вон плохо, потому что по натуре своей он был страшным скрягой, который скорее удушится, но не потратит лишнюю копейку на хорошего специалиста. Который ему, совершенно очевидно, был жизненно необходим: сам Минхо совсем не справлялся — в этом Феликс убедился в очередной раз, когда зашёл в незапертую дверь и увидел друга, валиком пытающегося покрасить стену в оранжевый.       — Тебе нужна помощь, знаешь? — сказал он и прошёл внутрь, шагая по устланному газетами полу. — Хорошего маляра, потому что эта стена выглядит отвратительно. А ещё хорошего психотерапевта, потому что у тебя, хён, проблемы с головой.       — Ты видел цены на психотерапевтов? — Минхо оторвался от своего занятия и обернулся на друга. — Быть эмоционально нестабильным в наше время слишком дорого. Я за такие деньги сам себе психотерапевтом стану. А стена выглядит не так плохо, ты врёшь. Это артхаус, ты ничего не понимаешь.       — Конечно, куда мне, — фыркнул Феликс и перегнулся через барную стойку, чтобы добраться до холодильника. Оттуда он достал начатую бутылку вина и несколько секунд щурился, пытаясь разобрать написанные слишком мелким шрифтом слова на этикетке.       — Эй, это вино для моего маринованного стейка, его нельзя пить!       — Мне нужнее, чем маринованному стейку.       — Мелкий алкоголик, — заворчал Минхо, а потом расстроено откинул испачканный в краске валик в ведро, усевшись задницей на газеты. — Расскажи мне что-нибудь хорошее, иначе я заплачу от стресса. Взрослая жизнь такая отвратительная, честное слово. Почему я должен всё это терпеть? Я слишком юный для всего этого дерьма.       — Тебе тридцать, хён, — Феликс взял один из бокалов с полки и вместе с бутылкой забрался на барную стойку, скинув перед этим кроссовки. Он подогнул под себя ноги, похрустел немного шеей и налил в бокал вино — в помещении пахло краской и тальком; Минхо сидел чуть поодаль, в мягком свете подсветки, и выглядел самым несчастным человеком на свете. Наверное, после тридцати люди и в самом деле терпели страшные метаморфозы, но Минхо ощущал их только внутри: лицо его, что раньше, что сейчас, оставалось всё таким же — светлым, моложавым и возмутительно недовольным, таким, будто кто-то насрал ему в тапки. — Ты не юный.       — Двадцать девять с половиной, — поправил его друг. — И это не хорошие новости, Феликс.       — Я не знаю хороших новостей.       — Мы с тобой — невероятные неудачники, — сделал вывод Минхо, а потом, словно устав держать туловище в вертикальном положении, завалился на спину. — Пол у меня, конечно, охуенный, с подогревом.       — Ты — да, — Феликс сделал глоток вина и перевёл взгляд на приятеля. — А я успешный. Думаю, к годам тридцати пяти я стану миллионером.       — Нет, ты неудачник больше моего, потому что грустный, одинокий гей.       — А ты старый, вечно недовольный чудик, который красит стены в полтретьего ночи, — вяло огрызнулся Феликс. — И ты, вообще-то, тоже одинокий.       — Я отдыхаю от прошлых отношений.       — Я тоже.       — Сколько лет ты уже отдыхаешь, а? — неубеждённо хмыкнул Минхо и перекатился на бок, укладывая голову на руку.       — Отношения — это социальный конструкт. Кому они вообще нужны? — философски изрёк Феликс, помешивая вино в бокале.       — Тебе.       — А тебе нужен психотерапевт.       — Ну вот. Мы вернулись к тому, с чего начали.       Они замолчали на долгие несколько минут, думая каждый о своём. Не то чтобы Феликсу было плохо. Ему было нормально. Не хорошо и не плохо, а именно нормально. Никто не волновал его сердце, не наводил беспорядок в мыслях — он мог спокойно сосредоточиться на самом себе, на своей карьере и личностном росте, а пока его сверстники женились и выходили замуж, заводили детей, он видел комфорт там, где ты — центр своей Вселенной, а люди вокруг — лишь временные, сменяющие друг друга картинки.       Отношения требовали слишком много сил и времени — у Феликса не было ни того, ни другого, потому что в школе он усердно учился, чтобы поступить в хороший университет, а поступив, тратил всего себя на то, чтобы стать хорошим специалистом. Всё в мире требовало жертв — Феликс принёс свою и ни о чём не жалел. Наверное.       — Мне нужно найти себе спонсора, — внезапно сказал Минхо. — Кого-нибудь, кто будет платить мне просто за мою невероятную красоту, ахуенность и чувство юмора. Есть мысли на этот счёт?       — Никаких.       — Давай выберемся куда-нибудь на днях. У меня голова пухнет.       — Я на выходных иду на ужин к семье Йеджи, — поделился Феликс. — Её брат возвращается в Сеул.       — А ты там каким боком? — непонимающе нахмурился Минхо.       — Йеджи просто дурочка, поэтому теперь мы делаем вид, что встречаемся, — Феликс поморщился, словно от головной боли. — Если её брат такая же заноза в заднице, как и она сама, то это станет проблемой.       — А это идея, — Минхо поёрзал на месте и смял все газеты под собой. — Устрой мне свидание с Йеджи! Она красивая и богатая. А я тоже красивый и бедный. Думаю, наш союз был благословлён на небесах.       Феликс хихикнул и пьяно привалился в сторону, неуклюже соскальзывая на пол, — пора было спать, а ещё, наверное, переставать пить так много. И думать — тоже.       По прошествии многих лет одиночество больше не казалось таким страшным: лет в шестнадцать, когда Феликс только учился жить и полагаться лишь на самого себя, оно, наверное, именно таковым и являлось — душегубным и парализующим страхом, заставляющим бросаться в людей в попытке ухватиться и оставить рядом с собой. И только потом, немного повзрослев (и разбив своё сердце пару десятков раз), Феликс понял, что оно того совсем не стоило. И некоторые люди — тоже, чтобы так держаться за них.       А одиночество оказалось естественным. Вовсе не невыносимым и тошным, как любили говорить преувеличенно громко, не болезненным, не выжигающим медленно изнутри, а незнакомо родным и будто бы нативным. Для этого всего-то нужно было принять себя. Свыкнуться и обжиться с этим ломким неуклюжим человеческим телом, излишне ранимой душой и иногда беспокойными мыслями. В конце концов людей в мире было почти восемь миллиардов, а Феликс у себя был всего один — не самый красивый, не самый умный и смелый (но самый упрямый), и иногда раздражающий даже самого себя. Он проживал вот уже двадцать шестой год своей одинокой, но свободной и тихой жизни, и всё ещё учился никогда ни о чём не жалеть.       — Я одолжу у тебя полотенце, — сказал он и, перепрыгивая через заляпанные в некоторых местах краской газеты, занырнул в дверной проём, ведущий к лестнице на второй этаж. — И одеяло. И умывалку. И твою классную сыворотку с ниацинамидом.       — Ты, Феликс Ли, моя самая огромная финансовая проблема.       — Сегодня ты инвестируешь в меня, а завтра я спасаю твою задницу из тюрьмы. У нас взаимовыгодные отношения.       — Так теперь у молодёжи называется нахлебничество?

;;;

      Минхо резко тормознул на светофоре, из-за чего машина дёрнулась вперёд, и Феликс почти что вписался носом в бардачок, в последнюю секунду успев выставить ладонь.       — Ты куда-то сильно торопишься? — недовольно спросил он. — На тот свет, например?       — Да, тороплюсь, — Минхо нетерпеливо постучал тонким пальцем по кожаному рулю, дожидаясь, пока цвет на светофоре сменится на зелёный, и посмотрел на панель управления, где время шло по австралийскому времени. — Как насчёт того, чтобы сменить время на нормальное?       — Как насчёт того, чтобы смотреть на дорогу? — Феликс вцепился в ремень безопасности на своей груди. — Ёбаный ты в рот, хён, включай хоть иногда поворотники для разнообразия!       — Не ссы. У меня водительский стаж пятнадцать лет. Ты пешком под стол ходил, а я за рулём уже сидел.       Феликсу захотелось расплакаться, когда Минхо, не сбавляя скорости, пролетел через искусственную неровность. По ощущениям машина оторвалась от земли на долгие несколько секунд, за которые Феликс тысячу раз успел пожалеть, что вообще пустил это чудовище за руль своей машины, — такими темпами к половине девятого они рисковали оказаться не на закрытой вечеринке хорошего знакомого Минхо, а в самом что ни на есть морге.       — Цель сегодняшней вылазки — найти мне мамика, — ещё раз напомнил Минхо и с важным видом поправил ароматическую ёлочку, прикреплённую к зеркалу заднего вида. — Потому что ты, мелкий зверёныш, отказался устроить мне свидание с Йеджи.       — Это не я отказался, — фыркнул Феликс. — а она. Ты ей не очень-то и нравишься, приятель.       — Как это вообще возможно? Я отлично готовлю!       — Пожалуй, это твоё единственное хорошее качество, хён.       — Опасно говорить такое, когда я за рулём, — Минхо цокнул и качнул головой — его светло-русая чёлка дёрнулась вместе с ним вбок, съехав на глаза. — А вдруг я случайно выверну руль вправо, и мы случайно въедем в вон тот столб, а?       — Тогда ты так же случайно вылетишь из окна.       На этом они, вроде как, поставили точку. Феликс вжался в спинку сидения, откидывая голову назад, и остальную часть дороги молча разглядывал сменяющиеся за окном виды: по-хорошему, ему бы сейчас домой — в какой-то момент взросления тусовки становятся непозволительной роскошью, от которой потом приходится отходить ещё долго-долго. А хотелось простого человеческого в санаторий, укрытый от шумного Сеула пахнущими соснами, чтобы целыми днями спать, плавать в бассейне, ходить на массаж и пить кислородные коктейли — Феликс вздохнул, наверное, слишком громко и слишком уж печально, из-за чего Минхо не удержался и закатил глаза.       — Прекрати строить такое лицо, будто я тащу тебя на казнь, — он чуть покрутил колёсико кондиционера, делая температуру в машине немного выше, и взглянул на скривившееся лицо друга. — Это небольшая культурная вечеринка только для своих. Расслабишься немного, познакомишься с кем-нибудь. Пора социализироваться. Мне грустно от того, что у тебя всего два друга.       — Иногда мне кажется, что лучше и вовсе не иметь друзей, — Феликс насупился. — И я думал, цель сегодняшней вылазки — найти тебе мамика. Я тут при чём?       — Это называется грамотно пользоваться ресурсами. Двух зайцев одним выстрелом: мне мамика, а тебе папика.       — Убейте меня.       Когда Минхо припарковался у довольно известного в Сеуле отеля, время медленно близилось к девяти, поэтому вечеринка была уже в самом разгаре. И первое, что Феликс сделал, зайдя в наполненный людьми зал, — отыскал глазами барный стол.       — Только попробуй нажраться, мелкий алкоголик, — предупредил его Минхо, проследив за чужим взглядом.       — Не алкоголик. Дегустатор, — поправил его Феликс. — И как я, по-твоему, должен в таком случае пережить этот вечер?       — Я пойду поздороваюсь, — Минхо проигнорировал чужие слова и кивнул куда-то вперёд. — А ты иди к фуршетному столу и набивай свой живот бесплатной едой.       — Именно этим я и займусь.       Температура в помещении была комфортной, поэтому первым, что Феликс сделал, дойдя до стола с закусками, это расстегнул пару пуговиц на своей дурацкой официальной рубашке. Он улыбнулся паре миловидных, но ничуть не интересующих его леди, что подпирали собой столы с видом самых настоящих золотоискательниц, и перевёл всё внимание на овощные корзиночки — они, пожалуй, интересовали Феликса больше, чем все присутствующие здесь вместе взятые. Спустя ещё пару минут он добрался до бокалов с шампанским, и вечер неспеша перетекал из отметки «паршиво» в отметку «удовлетворительно». Затем Феликс напихал карманы штанов шоколадными конфетами из заранее пододвинутой ближе вазочки, и стало совсем уж хорошо — он устроился в углу на диванчике с бокалом — кажется, третьим по счёту — и иногда лениво поглядывал на зал, глазами по привычке выискивая друга.       Эта идиллия продолжалась не больше получаса, когда кто-то опустился рядом на диван, прогибая под собой дорогую обивку. Феликса это интересовало едва ли: он пялился на дно полупустого бокала в своей руке, а незнакомый мужчина тоже не спешил прерывать тишину — так они просидели пару минут, за которые Феликс успел приметить себе уже четвёртый бокал шампанского, но, прежде чем он успел осуществить задуманное, незнакомый мужчина сказал:       — Чудесный вечер, не правда ли?       Феликс тряхнул головой, смахивая с глаз чёлку.       — Определённо.       На разговоры Феликс был не настроен от слова «совсем», но воспитание не позволяло ему проигнорировать пускай нежеланное и навязанное, но общество. Он повернул голову в сторону говорящего и скользнул взглядом по чужому неожиданно красивому профилю, когда мужчина — оказавшийся совсем молодым, хотя вряд ли Феликс был в состоянии определить его настоящий возраст — наклонился немного вперёд, опёрся локтями о свои широко разведённые в стороны бёдра, и посмотрел на Феликса в ответ.       — Не видел вас здесь раньше, — мужчина улыбнулся уголками пухлых аккуратных губ. — Вы не часто посещаете мероприятия такого рода, я ведь прав?       — Я нахожу их страшно скучными, — Феликс улыбнулся тоже и залил своё внутреннее восхищение чужой красотой остатками шампанского из бокала. Красивые мальчики были его слабостью, стоящей наряду с не всегда уместным упрямством и совсем не характерной для адвоката рассеянностью, из-за которой Феликс регулярно забывал оплачивать коммунальные счета. Ему было почти двадцать шесть, но некоторые капризные, совсем детские «хочу» едва ли поддавались контролю: так было с эксклюзионными фотокарточками «Твайс», за которыми Феликс гонялся больше полугода, с неоправданно дорогой сумкой от «Шанель» — носил её Феликс всего дважды, а потом отдал своей младшей сестре — и, пожалуй, так было с людьми, которые ему так или иначе приглянулись. А мужчина, сидевший на расстоянии вытянутой руки, был интересным. Одетый с иголочки в дорогой костюм, что выгодно подчёркивал достоинства чужого жилистого, в меру накаченного, тела, он выглядел как самый лакомый, но, очевидно, далеко не каждому по зубам кусочек.       — Правда? Тогда почему же вы здесь?       Ответить Феликсу следовало бы что угодно, но только не неуместную правду. Но, к счастью или к сожалению, честность и прямолинейность были неискоренимыми составляющими его не самого лёгкого характера. Это очаровывало людей ровно в той же степени, в какой могло и отталкивать, но поделать Феликс ничего не мог. Поэтому он сказал:       — Фуршетный стол. У меня не было настроения готовить сегодня ужин, поэтому я пришёл сюда поесть. Корзиночки, к слову, очень вкусные. Но я почти все их съел, поэтому да. Жалко, правда, что нет ничего покрепче, чем шампанское. Я такое обычно не пью.       Молодой незнакомый мужчина улыбнулся, и глаза его сверкнули таинственным притягательным светом — он, очевидно, был одним из тех, кто предпочитал честность, и ответ Феликса его если не впечатлил, то совершенно точно развеселил. Это было видно по его лицу, которое с каждой секундой казалось Феликсу всё более и более привлекательным. А ещё узнаваемым. Был в чужих чертах лица какой-то знакомый и отчего-то близкий сердцу отпечаток, заставляющий обычно подозрительного Феликса на подсознании доверять. А может дело было в трёх бокалах хорошего дорогого и — что самое главное — бесплатного шампанского.       — Я знаю, где на кухне хранится бурбон, — как будто бы невзначай сказал мужчина.       — Если вы думаете, что я пойду на кухню воровать бурбон с незнакомым мужчиной, которого я знаю пять минут, — Феликс сощурился и придвинулся немного ближе, — то вы правильно думаете. Показывайте, куда идти!       — Вы очаровательны, когда пьяны, знаете? — мужчина приятно хохотнул и поднялся с дивана следом.       — О, это я ещё не пьян, поверьте, — Феликс обернулся через плечо и, сам того не желая, включил режим флирта. — Я очарователен просто так, а когда я пьян, я невыносим.       — Охотно верю.       Феликс бросил последний взгляд на зал, где в толпе веселился Минхо, и решил, что, в конце-то концов, не случится же конец света, если он на пару минут отойдёт выпить немного виски? Именно с таким настроем он и проследовал за привлекательным незнакомцем, а за короткие пару минут их пути успел облизать взглядом чужие широкие плечи, прямую сильную спину и гармонично узкую талию, пережатую ремнём, с десяток раз. Но не успел Феликс бессовестно перейти на разглядывание чужих, не менее охренительных, бёдер, как незнакомец остановился и толкнул дверь, на которой было написано «вход только для персонала».       — А нам точно сюда можно? — спросил Феликс и заглянул внутрь. — Не то чтобы отрицательный ответ меня остановит от кражи бурбона. Я просто так спросил.       — Можно, — мужчина с улыбкой проследил за Феликсом взглядом, а потом лениво — читать: сексуально — опёрся на кухонный стол позади себя. — Весь алкоголь должен быть в вон том холодильнике. Берите, что хотите.       — Говорите так, будто это всё принадлежит вам, — Феликс фыркнул и огляделся.       Это было просторное светлое помещение, оборудованное под кухню или типа того, — привлекательный мужчина, имя которого Феликс до сих пор не знал, выглядел неуместно среди огромных холодильников и толстых труб, выходящих куда-то вверх, прямо в высокий потолок, но вряд ли хоть что-нибудь могло умалить его красоту. Феликс ещё раз скользнул по нему взглядом, а потом без всякого стеснения засунул нос в один из холодильников.       — А если и правда принадлежит?       — Тогда вам не повезло, потому что я собираюсь вынести весь этот холодильник в своём животе, — Феликс присвистнул от количества хорошего и дорогого алкоголя, а потом, схватив запечатанную бутылку бурбона, всё же обернулся на мужчину. — Если нас кто-нибудь застукает и отругает, я свалю всю вину на вас. Так и знайте.       — Договорились, — чужая улыбка отпечаталась где-то внутри — приятно, тепло и звонко. Феликс прислушался к своим ощущениям: отрицать, что мужчина ему понравился было бы очень глупо, поэтому Феликс сразу для себя признал. Нравился. Нравился так, как давно никто не нравился — то было сладостное, давно забытое волнение во всём теле, будто бы предвкушение чего-то особенного, от которого у Феликса едва заметно подрагивали пальцы. Он одним ловким движением откупорил бутылку хорошего виски, не прерывая зрительного контакта с пока ещё незнакомцем, а потом всё же сказал:       — Мы воруем вместе виски, а я до сих пор не знаю вашего имени.       Мужчина улыбнулся глазами.       — Хёнджин.       — Феликс, — когда незнакомый привлекательный мужчина обрёл имя, легче Феликсу не стало. Он огляделся в поисках какой-нибудь ёмкости и, ничего не найдя, сделал глоток прямо из бутылки, прислонившись лопатками к прохладной поверхности холодильника. А потом, внезапно вспомнив про манеры, тряхнул бутылкой и спросил: — Хотите, Хёнджин?       — Спасибо, но нет, — Хёнджин мягко качнул головой. — Я не пью.       — Что, совсем? — изумился Феликс.       — Совсем.       — И как вы тогда выживаете эту жизнь? — Феликс неверяще фыркнул и сделал ещё один глоток из бутылки. — Невозможно.       — Не люблю терять контроль над чем бы то ни было, — Хёнджин наклонил голову чуть в бок — простой жест, от которого у Феликса внутри что-то встрепенулось.       — Разве не скучно постоянно всё контролировать? Или вы один из тех взрослых скучных дядь, у которых всё по расписанию?       — Подойдите ближе, Феликс, и узнаете.       А Феликс был уже изрядно пьян, весел и падок на красивых мальчиков — страшное комбо, которое заставило его без промедления оттолкнуться от холодильника и в пару не слишком твёрдых шагов оказаться рядом с Хёнджином, который всё так же неподвижно стоял на одном месте. Его тёмные, кажущиеся почти чёрными, глаза неотрывно следили за Феликсом, у которого от этого взгляда внутри всё скручивалось, — конец света за эти пару минут точно не случится. А вот конец Феликса — очень даже.       — Насколько ближе? — спросил он, останавливаясь в шаге от Хёнджина.       — Настолько, насколько вам позволит ваша смелость.       — О, она всегда позволяла мне слишком много.       Феликс был первым, кто схватил Хёнджина за воротник его идеальной рубашки и дёрнул на себя, но именно Хёнджин был тем, кто губами отыскал путь к губам напротив. Это было сладко и неожиданно волнующе — так, будто это именно то, чего Феликс ждал весь этот вечер или день, неделю, месяц (жизнь, глупо нашёптывало на ухо пьяное, лишённое рассудка нечто). Он закинул одну руку Хёнджину на плечо, устраиваясь между чужих разведённых в стороны длинных ног, а второй попытался из всех сил не выронить бутылку бурбона прямо на пол, когда широкая ладонь сжалась на его талии, притягивая ближе, а губы — эти невозможные, грешные губы! — изогнулись в усмешке.       Целоваться с Хёнджином было хорошо. Приятно. Волшебно. Крышесносно. Феликс млел в его руках, превращаясь в легко мнущийся, бесформенный пластилин, из которого лепи что хочешь. И Хёнджин это словно чувствовал. Касался играючи: губами по щеке — то вниз к подбородку, то вверх к скуле, а потом контрольным снова к чужим дрожащим от нетерпения влажным губам — длинными тонкими пальцами под рубашку, чтобы едва коснуться голой кожи. И глазами он тоже касался. Так касался, что Феликс ощущал себя распятым, раздетым, лишённым воли — хотелось ощутить все эти фантомные прикосновения наяву, чтобы кожа к коже — и ни миллиметра больше.       — Хватит ли вашей смелости подняться ко мне в номер, Феликс? — мурлыкнул Хёнджин на ухо и большим пальцем ласково погладил Феликсово запястье, чтобы потом аккуратно забрать из чужих рук бутылку и поставить её на стол позади.       — Моей смелости хватит и на большее.       — Верю, но проверить не откажусь.       Дорога до чужого номера показалась Феликсу вечностью, а Хёнджин — этот бессовестный наглый тип! — совсем не делал ситуацию лучше. Он будто насмехался, честное слово! Стоял рядом весь такой из себя неприступный и спокойный, спрятав руки в карманы штанов, пока лифт поднимался вверх, и выглядел так, словно они направлялись к нему в номер, чтобы выпить чаю и обсудить незначительные вещи.       — Тебе что-нибудь нужно? — учтиво поинтересовался Хёнджин, пропуская Феликса в номер первым, а потом зашёл следом, захлопнув за собой дверь.       — А с каких пор мы на «ты»? — удивился Феликс и обернулся на Хёнджина, наклонившегося, чтобы снять с себя обувь.       — С тех самых, как твой язык побывал у меня во рту.       — Понял.       Феликс огляделся по сторонам, прикидывая, как много будет стоить снять такой роскошный номер даже на одну ночь, а потом снова посмотрел на Хёнджина, что уже снял обувь и остался стоять в прихожей, провоцируя Феликса одним лишь своим видом. Но, как только Феликс собрался на него накинуться, Хёнджин сказал:       — Давай помоем руки.       Феликс несколько раз глупо моргнул.       — Нет, ты точно взрослый скучный дядька.       Хёнджин молча улыбнулся и проследовал вглубь номера, заворачивая в приоткрытую дверь. Феликс проследил за ним взглядом, а потом всё же сдался: скинул с себя обувь, взлохматил волосы на затылке и пошёл в уже известном направлении, чтобы застать Хёнджина в просторной светлой ванне за мытьём рук. Феликс пристроился рядом, из вредности слегка пихая его запястье своим, и поглядел на Хёнджина через висящее над раковиной зеркало. Со стороны они, наверное, выглядели глупо, едва умещаясь вдвоём в этом узком, ограниченном одной лишь раковиной пространстве, но Феликсу почему-то нравилось стоять с ним вот так вот плечом к плечу. Он не спеша мылил руки, пока Хёнджин уже вытирал свои бумажными салфетками, а потом самым бесчестным образом пристроился за спиной, вжимая смывающего с рук пену Феликса в тумбу.       — Не приставай. Я руки мою.       — Ты обиделся на меня за то, что я заставил тебя мыть руки? — хихикнул Хёнджин и прижался губами к неприкрытому рубашкой участку кожи у самого основания шеи. Феликс вздрогнул слишком крупно и очевидно, чтобы это можно было списать на случайность, поэтому Хёнджин, удовлетворившись реакцией, повторил своё действие снова.       — Ничего я не обижаюсь, — буркнул Феликс и стиснул пальцы на мраморной раковине, когда Хёнджин двинулся губами ниже.       Он оставил последний поцелуй где-то за ухом, а потом отступил, заставив Феликса разочарованно выдохнуть. Отсутствие чужого тепла отозвалось в теле неприятной дрожью — Хёнджина хотелось ближе, и Феликс, словно ведомый, развернулся, чтобы сделать к нему шаг.       — Пойдём в комнату, Феликс, — улыбнулся он и протянул Феликсу руку, которую тот немедля принял.       Взгляд Хёнджина жёгся. Феликс ощутил это голой беззащитной кожей, когда вслед за пиджаком на пол полетела нарочито медленно расстёгнутая рубашка — это было представление, где из зрителей был один лишь Хёнджин, послушно сидящий на краю кровати и терпеливо дожидающийся, когда Феликс наиграется, но его одного вполне было достаточно, чтобы обратить в пепел всё вокруг.       Феликсу нравилось нравиться. А особенно, таким, как Хёнджин, — красивым, уверенным в себе и совершенно точно не обделённым чужим вниманием. Он мог выбрать любого в том забитом людьми зале, но именно Феликс сейчас заставлял подрагивать в нетерпении чужие пальцы — всё в Хёнджине говорило, как сильно ему хочется, и Феликс, опьянённый чужим желанием, плавно двинулся вперёд, опираясь коленом о кровать, чтобы сократить те считанные сантиметры между ними. А потом почти сразу же неловко завалился на Хёнджина, теряя равновесие (три бокала шампанского и полбутылки бурбона, чтоб его!).       — А начиналось так красиво, — засмеялся где-то под ним Хёнджин, удерживая свои ладони на чужой талии. — Я оценил твою попытку, Феликс. Спасибо, но стриптиз явно не твоё.       — Это звучит как ёбаный вызов! — фыркнул Феликс, а потом, вспомнив кое-что важное, резко дёрнулся назад, и только чужие руки, крепко держащие на месте, не позволили ему грохнуться спиной на пол. — Бурбон! Я совсем забыл про свой бурбон!       Хёнджин хохотнул ещё громче и притиснул Феликса ближе, когда тот вознамерился подняться на ноги и отправиться на поиски потерянного бурбона. Он пальцами едва ощутимо погладил позвонки у самой поясницы, с удовлетворением отметив, как на секунду сбилось чужое дыхание, а затем прижался губами к щеке, украшенной парой троек не особо крупных, но чётких — и очаровательных до безобразия! — веснушек, чтобы вкрадчиво сказать:       — Никогда ещё из моей постели не сбегали ради бутылки несчастного бурбона.       — Всё бывает в первый раз.       Феликс соскользнул немного вниз и тут же задом упёрся в чужой твёрдый пах. Внезапно как-то совсем стало не до бурбона. Особенно, когда Хёнджин намеренно толкнулся бёдрами вверх, одним незамысловатым движением выбивая Феликсу весь воздух из лёгких.       — Останься со мной сегодня, Феликс. И я клянусь, что подарю тебе целое кукурузное поле.       — Блять.       Это было чистое безумие. Феликс едва ли мог контролировать себя, когда нетерпеливо, почти остервенело пытался негнущимися пальцами справиться с пуговицами на чужой рубашке, в то время как Хёнджин над ним откровенно смеялся — гладил ладонями по обнажённой спине и с улыбкой успокаивающе шептал:       — Тише, тише. Нам некуда торопиться: впереди целая ночь, прелесть.       Чужое хриплое, откровенное «прелесть», совсем не делало положение дел лучше. Феликсу со страшной силой хотелось вырвать этого мужчину из его проклятой рубашки, потому что ощущать между ними пространство — жалкое, но причиняющее вполне себе осязаемую боль — было выше его возможностей. Он толкнулся бёдрами дальше, ягодицами проезжаясь по чужому полувставшему члену — Хёнджин отреагировал незамедлительно. Хватка его стала сильней, будто пальцами он собирался провалиться Феликсу меж рёбер, в то время как алый рот распахнулся в беспомощном жесте. Феликс не мог отказать себе в удовольствии прижаться к нему губами — просто и почти невинно, пока собственные руки во всю трогали чужой твёрдый, плоский живот с выступающими на нём кубиками.       На ощупь Хёнджин был таким же совершенным, как и на вид — словно отлитый из бронзы, высеченный лучшими скульпторами из всех когда-либо живущих, он позволял Феликсу сыпаться в своих руках, наблюдая за ним из-под полуприкрытых ресниц, внимательно и покровительственно. Он давал право вести, но в каждом его взгляде Феликс чувствовал подчиняющий контроль: Феликс знал, кто владеет ситуацией на самом деле, когда расстёгивал ремень на чужих брюках. Он знал это и тогда, когда сжал пальцы на Хёнджиновом возбуждении через ткань брифов, не прерывая зрительного контакта, и сказал:       — Значит, целое кукурузное поле?       Губы Хёнджина тронула слабая, чу́дная улыбка.       — Это правда то, о чём ты хочешь поговорить прямо сейчас, Феликс?       — А куда нам торопиться? — Феликс легкомысленно пожал плечами, не переставая поглаживать чужой, медленно наливающийся кровью, член. — У нас ведь впереди целая ночь, не так ли?       — Используешь мои слова против меня же?       Хёнджин подтянул Феликса выше, чтобы их лица оказались на одном уровне. Одну руку он так и оставил на чужой талии, а другой коснулся щеки — нежно провёл средним и указательным пальцами по скуле, очертил влажные губы и остановился на подбородке, зафиксировав Феликсову голову в угодном себе положении. Он тоже медлил: присматривался или просто пытался распробовать; лицо его было спокойным, почти собранным, но всё это казалось Феликсу такой очевидной, неумелой ложью, потому что он чувствовал. Собственными ладонями, как грохотало в чужой груди сердце, как оно билось о рёбра, плотно прижимаясь к изнанке.       — Ну же, решайтесь уже, Хёнджин-щи, — нарочито вежливым тоном произнёс Феликс. — Ночь не вечная.       Хёнджин усмехнулся так, будто давным-давно всё для себя решил. И сказал:       — Не волнуйся, прелесть. Солнце не встанет до тех пор, пока ты сам того не захочешь.