два
30 октября 2022 г., 17:51
;;;
Феликс любил себя растягивать. Любил делать это долго и со вкусом, использовать много смазки, пачкать простыни, изводить себя самого, доводя до лихорадочного, жаркого безумия. Он редко когда позволял делать это другим, никогда никого не подпуская настолько близко, чтобы доверить кому-то свою безопасность. Поэтому он всегда делал всё сам, но руки Хёнджина отчего-то выглядели так, будто были созданы Феликса растягивать. Это была иррациональная, пьяная мысль, которая пришла Феликсу в голову, когда в его заднице было уже два пальца. Дышалось рвано и тяжело — Хёнджин послушно лежал на кровати и ждал, когда Феликс закончит — когда Феликс позволит — гладил по обнажённым бёдрам, подушечками пальцев выводя на коже понятные лишь ему одному рисунки и смотрел. Боги, как он смотрел! Феликсу казалось, что он может воспламениться от одного лишь взгляда — чуткого, внимательного, жадного, голодного. Он вымещал собой всё: любой контроль, любую здравую мысль, за которую Феликс так отчаянно пытался цепляться. Но разве мог что-либо поделать, когда Хёнджин так на него смотрел, так касался, так говорил? — Господи, какой же ты красивый, — бормотал он бессвязно. — Где же ты был всё это время, прелесть? — Опустошал сеульские бары, много работал, много ругался на капитализм, — Феликс сместил руку, на которую опирался, чуть левее, оказываясь у Хёнджина прямо над сердцем. И это отчего-то ощутилось намного интимней, чем всё, что они сейчас делали. — Ещё я часто ошиваюсь в секс-шопах. Не пробовал меня там искать? Ответом послужили руки, сжавшиеся на бёдрах чуть сильней. Феликс несдержанно простонал и добавил третий палец, проскользнувший внутрь легко и без сопротивления. И было ему страшно, мучительно мало. Он сидел у Хёнджина на бёдрах — совершенно нагой и возбуждённый до предела, едва находящий в себе силы терпеливо продолжать растягивать себя, потому что Хёнджин — который ещё даже почти не коснулся его, лишь нежно гладил то по спине, то по рукам, иногда играючи опуская вниз, туда, где Феликс желал ощутить его прикосновения больше всего — заставлял его терять рассудок слишком стремительно. Разогретая смазка стекала по ногам, хлюпая грязно и неприлично каждый раз, когда Феликс насаживался на свои пальцы с новой силой. Хёнджин ловил его каждый рваный вздох, каждый лихорадочный взгляд; мучил себя и Феликса тоже, которому всего было мало. — Господи, сделай уже что-нибудь, иначе, клянусь, я пожалею, что выбрал тебя, а не бутылку бурбона! — в отчаянии застонал Феликс и навалился на Хёнджина, взмокшим лбом прижимаясь к чужому плечу. — Ты такой нетерпеливый, Феликс, — Хёнджин мягко усмехнулся и погладил Феликса по затылку. — Мы должны хорошо растянуть тебя, правда? Феликс почувствовал, как узкие сильные ладони сместились прямо на его ягодицы: нежно огладили, следом сжали — уже чуть более сильно и резко — а затем чужой указательный палец оказался прямо у растянутого сфинктера. Феликс неосознанно прикусил зубами чужое плечо, пытаясь сдержать громкий, особенно пошлый стон, когда к трём его пальцам присоединился один Хёнджинов — куда более длинный и ловкий. Это была самая сладостная и желанная пытка, которую Феликс мог только представить, — Хёнджина хотелось немыслимо, до рвущего изнутри нечто. Поэтому Феликс потратил своё последнее самообладание на то, чтобы приподняться на дрожащих коленях, и в самые губы сказать: — Дай мне этот чёртов презерватив, пока я не позволил тебе трахнуть меня без него. Улыбка Хёнджина была ублюдской и слишком сексуальной. — Один палец, Феликс, — насмешливо фыркнул он, намекая на то, как быстро Феликс сдался, и послушно протянул ему синий квадратик. У Феликса не было ни сил, ни желания на то, чтобы язвить в ответ. Всё, что ему хотелось прямо сейчас, это ощутить член Хёнджина внутри как можно скорее, поэтому он, немедля, скользнул вниз, вытаскивая свои и чужие пальцы. Он нетерпеливо ухватился за брифы, давно не скрывающие то, как сильно и болезненно был возбуждён Хёнджин, и стянул их к чёртовой матери, чтобы дать себе доступ к ровному, несправедливо идеальному члену. Феликс даже завис на секунду, жадно разглядывая чужой вставший половой орган — в меру длинный и толстый, с крупной красной головкой и парой красивых набухших вен. — Ты пялишься, прелесть, — уронил мягкий смешок Хёнджин и погладил Феликса по голове. Если Феликс и смутился, то изо всех сил постарался этого не показать. Вместо этого он зубами разорвал кусок фольги и одним ловким движением с первого раза раскатал презерватив по чужому члену (будто бы всю жизнь к этому готовился, шептало на ухо мерзкое нечто, смутно напоминающее голосом Минхо). А потом, не удержавшись, на пробу опустился ртом ниже, заглатывая крупную, набухшую головку. Хёнджин, явной такой подставы не ожидавший, подавился красивым громким стоном, от которого у Феликса внутри всё сладостно скрутилось. — Отсосу тебе в следующий раз, если сможешь найти меня в одном из сеульских баров, — Феликс улыбнулся, последний раз провёл языком по всей длине члена и вернулся на своё прежнее место, заставляя Хёнджина выругнуться. — Блядство. — Оно самое. Одной рукой Феликс привычно опёрся на чужую грудь, чтобы не потерять равновесие, а вторую завёл себе за спину, обхватил пальцами член и направил в себя. Опускался он медленно, придерживаемый за талию чужими руками, что не давали сделать это слишком резко, и всё это время какая-то неведомая до этого сила не позволяла Феликсу отвести от Хёнджина глаз. — Вот так, мой хороший. Тише, не торопись. То, каким ласковым и нежным был тон Хёнджина, и то, как он смотрел — зачарованно и почти не моргая, — внезапно пробудило в Феликсе что-то особенное и давным-давно забытое, похороненное с возрастом и амбициями. Это «что-то» было тёплым и клубящимся где-то под сердцем, навевающим на Феликса воспоминания о прошлом, в котором кто-то держал его за руку и говорил: «Я люблю тебя, Феликс». И Феликс говорил эти три забытых временем слова в ответ тоже. Феликс зажмурился, опустившись на чужой член полностью, и запрокинул голову назад, чтобы на Хёнджина не смотреть. Чтобы в Хёнджина не влюбляться. — В тебе так хорошо, — хриплый стон сорвался с чужих губ, когда Феликс, пару раз мстительно пройдясь ногтями по тяжело вздымающейся Хёнджиновой груди, поёрзал на месте, а потом на негнущихся коленях приподнялся, чтобы опуститься снова — резко, сильно, крышесносно. — Знаешь, в старшей школе я очень мечтал о сахарном папочке, — поделился своим откровением Феликс, начиная двигаться нарочито медленно и плавно. — А теперь я, понимаешь, не в том возрасте, чтобы иметь сахарного папочку. Где же был ты, Хёнджин? Хёнджин впечатался пальцами в чужие бёдра с такой силой, что наутро они наверняка расцветут синяками — Феликс с больным удовольствием наблюдал, как лихорадочно блестели его глаза, медленно теряющие всякое самообладание и рассудок, и продолжал плавно двигаться, доводя их обоих до полного сумасшествия. — Сначала я учился в частной школе для мальчиков, — отозвался он, на пару секунд прикрывая глаза. — Потом на шесть лет застрял в Гарварде, хотя, честно скажу, что попросту терял там время, потому что, — Хёнджин толкнулся бёдрами вверх, вырывая из Феликса особенно громкий, чистый стон, — потому что быть мне нужно было в сеульских барах и секс-шопах. — Ох, так ты у нас хороший мальчик? — А ты всегда так много болтаешь, когда тебя трахают? — Нет, — Феликс улыбнулся блядски и бесстыдно, наклонился вперёд, едва ли касаясь чужих губ, и прошептал: — Только тогда, когда меня трахают недостаточно хорошо. В следующую секунду Феликс оказался прижатым к постели сильными руками, а Хёнджин, нависающий над ним, больше не выглядел спокойно и терпеливо. Он выглядел так, будто собирался разорвать Феликса на части, а тот, к своему стыду, был совсем не против. — Я трахну тебя так, — сказал он тихим, угрожающим тоном, уложив одну руку Феликсу на шею — не настолько сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы не позволить ему даже дёрнуть головой, — что с восходом солнца ты даже имя своё не вспомнишь. То, что Хёнджин намеревался сдержать своё обещание, Феликс ничуть не сомневался. Прочитал это по чужим горящим, ничуть не смеющимся глазам, которые жгли в Феликсе дыры одну за одной. Он сжал свою ладонь на чужой шее чуть сильнее, коснулся дрожащего кадыка, а затем большим пальцем надавил на нижнюю губу — Феликс с готовностью открыл рот, завороженный таким Хёнджином (не то чтобы он вообще Хёнджина знал, но тот, которого он встретил в зале, интеллигентный и внимательный, теперь казался ему совсем другим человеком). Очередной стон слетел с Феликсовых губ, когда свободной рукой Хёнджин надавил ему на низ живота, намеренно игнорируя эрегированный член, опустился ниже, ведя пальцами вдоль по мягкому нежному бедру, а потом ощутимо сжал их на всегда особенно чувствительной коже со внутренней стороны. Феликс рефлекторно попытался сомкнуть ноги вместе, не готовый к такому откровению, но Хёнджин не позволил ему сделать это. — Теперь ты не такой разговорчивый, а? — довольно мурлыкнул он и переместил руку с чужой шеи вниз, чтобы одним ловким движением раздвинуть Феликсу колени. Феликс буквально горел изнутри, но при этом он всё ещё оставался самим собой: упрямым, языкастым и совсем не умеющим проигрывать. Поэтому оставить последнее слово за Хёнджином казалось ему слишком унизительным. — Нет, я просто набираюсь терпения, чтобы дождаться того, о чём ты так болтаешь, — фыркнул Феликс. — Или ты такой смелый только на словах, хороший мальчик? Хёнджин усмехнулся, подхватил Феликса под коленом, оставил на внутренней стороне бедра короткий поцелуй и вернулся обратно к чужим удивительно красивым, но бесстыдно лгущим глазам. — Ты сам себе не веришь, прелесть, — и, прежде чем Феликс успел открыть свой рот для очередной реплики, заткнул его своими губами. Сопротивляться Феликс даже не думал. Он позволял целовать себя жадно и нетерпеливо, путаясь пальцами в чужих волосах и прижимая Хёнджина ближе к себе, пока чужие руки легко подхватили его под бёдра, и Хёнджин одним резким движением вошёл в него до самого конца. — Блять, — простонал Феликс между поцелуями и мёртвой хваткой вцепился Хёнджину в предплечья. — Пожалуйста. Хёнджин уловил его немую просьбу по одному лишь залому бровей и тому, с каким усердием Феликс попытался сдвинуться ниже сам. Он был отчаянным и нуждающимся, хватающимся за Хёнджина из последних сил. И молил он только об одном: дать ему больше. А Хёнджин, будучи джентльменом по своей природе, не мог ему отказать. Он закинул чужую ногу себе на плечо, а вторую с удивительной лёгкостью прижал к Феликсовой груди — тот был гибкий и послушный, способный лишь на то, чтобы стонать и хвататься руками то за Хёнджина, то за смятые простыни. Он скулил каждый раз, когда чужой член проходился прямо по простате, не давая даже шанса вдохнуть воздуха в лёгкие. Феликс ощутил, как в уголках глаз начала собираться влага от того, насколько хорошо ему было. Собственный член пульсировал почти болезненно, требуя к себе внимания, но всё, что Феликс мог, это дрожащими, ослабевшими пальцами цепляться за Хёнджина, который двигался хаотично и бесчеловечно по отношению к Феликсу: то резко и быстро, превращая темноту под веками в чёрные дыры, то медленно и плавно, заставляя Феликса метаться по кровати в попытке получить больше. — Я так хочу кончить, — захныкал Феликс, безуспешно пытаясь сфокусировать свой взгляд. — Чёрт возьми, Хёнджин, умоляю! — Всё, что пожелаешь, прелесть. Он оставил пару хаотичных поцелуев на чужой рвано вздымающейся груди, большим пальцем огладил возбуждённые, чувствительные соски, и только затем опустил руку на Феликсово возбуждение, сразу же несильно сжимая и начиная надрачивать в такт толчкам. — Господи, блять, боже мой! Я сейчас уверую, — почти закричал Феликс, зубами впиваясь в собственное запястье. — Не думаю, что Иисус оценит, — криво улыбнулся Хёнджин и, проведя по чужому члену ладонью в последний раз, заставил Феликса кончить. А Феликс впервые за много лет возжелал, чтобы солнце навсегда осталось за горизонтом.;;;
Выбрался Феликс из чужой постели далеко не с первого раза. Хёнджин угомонился только к часам четырём утра, когда вытрахал из него всю душу, обтёр их обоих тёплыми влажными полотенцами, а потом схватил Феликса в охапку и лёг спать, завернув их в одно одеяло. Где-то на этом моменте Феликс и сломался. Он лежал так около получаса, прижатый к чужой горячей груди, и ждал, когда Хёнджин уснёт, чтобы самым бесчестным образом сбежать. А в голове у него в это время происходили очень сложные мыслительные процессы. Когда же дыхание Хёнджина стало совсем мерным, а хватка его рук перестала быть такой сильной, Феликс начал медленно выворачиваться из чужих жарких объятий — страшно было даже дышать. Всё его тело отзывалось приятной, томной болью, и Феликс почти что свалился с кровати, пока пытался принять вертикальное положение и не сломаться надвое. Получалось у него, надо сказать, крайне паршиво. Он в темноте пытался найти свою одежду, оказавшуюся в разных концах номера, и только выглядывающая из-за других высоток луна за окном немного скрашивала ситуацию, потому что включить фонарик на телефоне Феликс не решился. Он не имел ни малейшего понятия, насколько чутко обычно спал Хёнджин, а проверять это Феликсу почему-то совсем не хотелось. Он наощупь натянул на голое тело брюки, так и не сумев найти свои трусы, а потом точно так же завернулся в пиджак — свой или Хёнджинов, он не знал и знать, если честно, не очень-то и хотел. Когда он смог всё-таки незаметно выбраться из чужого номера, дышать стало немного легче. Феликс прошлёпал босыми ногами до лифта, читая в это время сообщения от Минхо, который сначала ехидничал, глумился, а потом волновался. Последнее его сообщение было отправлено двадцать минут назад, где он писал, что будет ждать Феликса в машине на парковке, желательно живым и целым — Феликс на это лишь хмыкнул, но менее благодарным от этого не стал. В конце концов он и Йеджи были ему самыми близкими людьми. Минхо мог говниться столько, сколько вздумала его испорченная душонка, но когда дело касалось друзей, он всегда был рядом. Вот и сейчас вместо того, чтобы поехать домой спать ещё несколько часов назад, он предпочёл дожидаться Феликса, пока тот натрахается. Хотя ситуация эта всё равно была с двойным дном. Феликс понял это, уже подходя к машине, когда заметил на переднем сидении незнакомого парня. — Выглядишь затраханым, — первое, что сказал Минхо, когда Феликс забрался на заднее сидение и упал ничком. — Какая-то часть меня хочет спросить, где твоя обувь и что это за пиджак на тебе, но другая говорит, что я пожалею. — Правильно, не спрашивай, — кивнул Феликс и перевёл уставший взгляд на незнакомого парня. — А это кто? — Это Джисон, — представил Минхо незнакомого парня. — Мы едем ко мне красить стены. — Приветики. Феликс долгую пару секунд пялился на ароматическую ёлочку, подвешенную к зеркалу заднего вида, и пытался переварить услышанное. Где-то примерно через столько же он думать элементарно устал, поэтому просто махнул рукой, помассировал свой ноющий копчик и сказал: — Я даже спрашивать не буду. Просто отвезите меня, бога ради, домой и делайте, что хотите. — Прям что хотим? — улыбнулся ему Минхо, заводя машину. — Только отвезти мою машину в мойку потом не забудь, гетеросексуал недоделанный. — Ты не думай, что он всегда такой добрый, — поделился Минхо с Джисоном, выворачивая на главную дорогу. — Обычно он вечно недовольный злобный гном. Сегодня его просто кто-то хорошенько трахнул. Надо этому человеку руку пожать. — Джисон, ты тоже, пожалуйста, не обманывайся на его счёт, — лениво фыркнул Феликс и растянулся по всей ширине машины. — Он педантичный брюзжащий скряга. А ещё старый. Спорим, он сказал, что ему двадцать пять? — Так оно и было. — Ему тридцать, Джисон. Беги, пока ещё можешь. — Мне двадцать девять с половиной! Феликс старался особо не думать. Ни тогда, когда Минхо высадил его у подъезда, а сам укатил куда-то с почти незнакомым парнем, ни потом, когда, уже находясь в родной квартире, он стоял под душем и смывал с себя чужие прикосновения. Думать было глупо, правда. Если бы Феликс каждый раз так терзал себя после проведённой ночи с очередным красивым парнем, то уже давно сошёл бы с ума — это была жизнь, взрослая, местами жестокая, где-то несправедливая, и Феликс научился её жить. Не сразу, со временем, но оглядываться теперь казалось ему сущей глупостью. Взрослые люди так не делают, повторял про себя Феликс, пока натирал кожу скрабом, желая выцарапать Хёнджина из себя. Они не влюбляются легкомысленно в незнакомцев, с которыми проводят ночь, и не бегут после этого, как глупые подростки. Они не думают об этом потом, когда завтракают или ужинают, когда просыпаются или готовятся ко сну, когда работают или отдыхают. Но Феликс думал. И это стало для него большой проблемой. Всю следующую неделю он провёл как в тумане, находясь в совершенно беспомощном подвешенном состоянии, которое не позволяло ему собраться даже на работе. Поэтому, когда в воскресенье в обед Йеджи без приглашения ввалилась к нему домой, Феликс несколько минут упорно не понимал, что она от него хочет. — Я знаю, что ты не завтракал, поэтому заехала по дороге в пекарню, — сказала подруга с порога. — А ещё я знаю, что ты забыл про сегодняшнюю встречу с моей семьёй, поэтому иди скорее собирайся. У нас в запасе есть ещё два часа, а ты выглядишь просто отвратительно. — Точно, ужин, — пробормотал Феликс сонно и попытался криво Йеджи улыбнуться. Подруга попытку оценила: пригладила лохматые волосы на чужом затылке и подтолкнула Феликса в направлении кухни. — Давай для начала тебя накормим. А то смотреть больно. Феликс послушно уселся за стол и начал одним глазом лениво наблюдать за подругой, а вторым досыпать остатки прерванного сна — по воскресеньям, если Феликсу не приходилось брать работу на дом, он предпочитал весь день валяться в кровати. Это была его личная терапия, которую он начал ценить только с возрастом, потому что ещё в лет двадцать он едва ли мог усидеть на месте. — Твой брат уже приехал? — зевнул Феликс и благодарно кивнул, когда Йеджи поставила перед ним чашку свежезаваренного молотого кофе. — Ещё в прошлую субботу, — подруга улыбнулась — тепло и приязненно. Феликс мало что знал о её отношениях со старшим братом, потому что за всю их дружбу они почему-то почти не разговаривали на эту тему, но то, что Йеджи без меры любила единственного брата было понятно даже без слов. Это была связь, которую могли понять только люди, рождённые от общих родителей, потому что была она тонкой, почти неосязаемой для других, но крепкой и по-настоящему особенной. Феликс знал это по себе: у него было две родных сестры, для каждой из которой в его груди билось отдельное сердце. — Знаешь, последний раз мы виделись в прошлом году на Рождество, когда я ездила к нему в Нью-Йорк, но сейчас мне кажется, что прошла целая вечность. В марте ему исполнится тридцать. Ты можешь это представить? — А тебе в мае исполнится двадцать шесть, мне в сентябре тоже. А в октябре я планирую укатить куда-нибудь в горы, потому что хёну ёбнет тридцатник, и это станет трагедией века. Клянусь, он будет ныть ближайшие несколько месяцев точно. Я не выдержу этого, — Феликс вздохнул, склонившись над кружкой с медленно остывающим кофе, и не глядя подтянул к себе тарелку с выложенными на ней круассанами. — И нет, я совсем этого не представляю. Иногда я ощущаю себя на шестьдесят, а иногда — на шестнадцать. Не знаю, что хуже. — Звучит отстойно, — эмпатично заметила Йеджи и уселась за стол напротив. — Возможно, в твоей жизни не хватает стабильности. — Посмотри на меня, а, — Феликс за раз засунул в свой рот половину круассана и попытался запить всё это кофе. — Я самый стабильный человек на свете. В моей жизни не меняется ни-че-го. — Правда? А в твоей постели? — А не тебе о моей постели говорить, дорогая, — фыркнул Феликс. — Напомнить, в какой ситуации оказалась ты? — Ладно, ты и я совсем не умеем строить стабильные серьёзные отношения, — нехотя согласилась подруга. — Предлагаю начать. — Надеюсь, я ослышался. Лучше бы ты мне с крыши спрыгнуть предложила. Это всяко продуктивней. — И кому-то с тобой жить, — неверяще качнула головой Йеджи и поднялась со своего места, чтобы помыть грязные чашки. — Сочувствую, но не от всего сердца. Где-то к пяти они были полностью готовы. Йеджи крутилась у зеркала в прихожей, подкрашивая губы помадой, пока Феликс подпирал собой стенку, мечтая, чтобы ещё даже не начавшийся вечер поскорее закончился. Родители Йеджи Феликсу нравились. Её отец был не особо разговорчивый, но вполне себе приятный мужчина, в то время как его жена — улыбчивая, хохотливая и совсем неспособная усидеть на одном месте женщина, которая откровенно скучала, сидя дома без работы, — кардинально от него отличалась, и вместе они превращались в какую-то совершенно невообразимую смесь. В их большом загородном доме всегда было тепло и уютно; во времена, когда Феликс не был так сильно загружен работой, он любил вместе с Йеджи (а пару раз даже без неё, потому что госпожа Хван и правда как-то совсем по-сыновьи любила Феликса и ждала его каждый раз с нетерпением) приезжать к ним погостить, иногда даже с ночёвкой. Но сейчас он направлялся к ним в дом, чтобы откровенно обманывать, и ощущалось это не самым приятным образом. Хотя ложь та была, наверное, лишь наполовину, потому что Йеджи Феликс действительно любил, но совсем не так, как мужчины любят женщин. Это скорее была братская любовь к сестре, такая, когда в груди бьётся отдельное сердце. — Я так тронута тем, что ты надел обувь на каблуке, чтобы не выглядеть на моём фоне совсем коротышкой, — не смогла удержаться от смешка Йеджи и подтянула Феликса к себе за локоть. — А смотримся мы и правда неплохо вместе. Феликс взглянул в зеркало тоже и не мог не согласиться. Хотя, наверное, рядом с такой женщиной, как Йеджи, кто угодно будет выглядеть лучше, чем он есть на самом деле. Иногда Феликс думал о том, что мог бы встречаться с кем-нибудь похожим; с какой-нибудь хорошенькой миниатюрной девушкой, которую Феликс водил бы на красивые свидания, дарил бы ей цветы каждую неделю, целовал трепетно и нежно, нося на руках. Но даже представить такое было трудно. Никогда на свете Феликс не смог бы любить женщину так. Хотя когда-то Феликс правда пытался. В лет шестнадцать, когда рвал себя изнутри на части, пытаясь изменить, переделать, вылепить из себя кого-то другого — кого-то, кто мог бы женщин любить, касаться, целовать, заниматься с ними сексом. И та жалкая, отчаянная попытка казалась теперешнему Феликсу такой глупой, такой неоправданной — как же сильно ему пришлось искалечить себя тогда, чтобы сейчас научиться не ненавидеть женщин за то, что Феликс неспособен их любить. Не ненавидеть других мужчин за то, что любовь к ним была единственным, что у Феликса получалось. И не ненавидеть в первую очередь самого себя. Не за что-то. Просто так. — Должны ли мы заехать по дороге в магазин? — спросил Феликс, когда уже сидел на переднем сидении в машине Йеджи. Подруга копошилась рядом и несколько долгих секунд пыталась настроить под себя сидение. — Твоим родителям что-нибудь нужно? — Прекрати быть таким милым, — беззлобно фыркнула Йеджи, заводя машину. — Моя мама и так неприлично тобой очарована. Я не хочу разбивать ей сердце, когда наши псевдоотношения закончатся. Дорога до дома родителей Йеджи обычно занимала около получаса езды, поэтому Феликс предпочёл потратить это время самым продуктивным образом: скучающе пялясь в окно и вполголоса подпевая девочкам из «Твайс». По пути они всё-таки заехали в магазин за бутылкой хорошего розового вина, которое особенно любила мама Йеджи, и придумали совершенно глупую и неправдоподобную, по мнению самого Феликса, историю того, как они с Йеджи начали встречаться. — Ты был влюблён в меня с времён юридической школы, — воодушевлённо сказала Йеджи. — Но всё это время скрывал свои чувства, чтобы не рушить нашу дружбу. А потом как-то закрутилось, завертелось — и вот, мы встречаемся! — Сюжет какой-то клишированной, малобюджетной дорамы, — заворчал Феликс и скатился вниз по сидению, коленями упираясь в бардачок. — Тебе совсем не стыдно обманывать семью, а? — Ну какой обман, скажи мне? Мы с тобой почти женаты. Вот уже семь лет любим друг друга самой чистой и искренней любовью. У меня это самые долгие отношения с кем-либо, чтоб ты знал. Может, нам правда нужно пожениться? Представляешь, сколько всего мы могли бы сделать вместе? — Ты делаешь мне предложение? — засмеялся Феликс, переключая песню. — Если мы правда поженимся, то наш брак станет главной трагедией последних десятилетий. Клянусь, мы убьём друг друга в первый же день. — Наверное. Йеджи улыбнулась уголками губ. Рядом с ней было тепло и спокойно — Феликс прикрыл глаза всего на мгновение (тяжёлая и выматывающая неделя давала о себе знать), а когда открыл их в следующий раз, машина уже въезжала в просторный и ухоженный двор дома родителей Йеджи. Феликс отстегнул ремень безопасности и первым выскочил из машины, чтобы тут же поймать в свои объятия большого золотистого ретривера. — Моя девочка! — Феликс весело рассмеялся и позволил собаке облизать своё лицо. — Как же ты выросла! — Мама жаловалась, что Леди совсем перестала есть корм, который ей прописал ветеринар, — Йеджи выбралась из машины следом, захлопывая за собой дверцу, и снисходительным взглядом оглядела почти лежащего на земле друга. — А всё потому, что кто-то приучил её есть со стола. Эй, Леди, твоя хозяйка вообще-то здесь! — Я не могу поверить в то, какой большой она стала. Я даже не могу поднять её на руки, — Феликс в последний раз почесал скулящую от радости собаку за ухом и поднялся на ноги, отряхивая брюки от чужих лап. — Госпожа Хван, выглядите чудесно! С каждым днём молодеете. В чём ваш секрет? — Феликс широко улыбнулся, когда увидел спешащую в их сторону женщину. — Ах ты маленький льстец! — мама Йеджи в пару летящих техничных шагов преодолела расстояние между ними и заключила Феликса в крепкие объятия. — Всегда знаешь, что сказать женщине, чтобы понравиться ей. — Думаете? — Дай-ка я посмотрю на тебя. Госпожа Хван отошла на полшага, разрывая объятия, и уложила свои тонкие, удивительно сильные руки Феликсу на предплечья. Ей было немного за пятьдесят, но по её моложавому, лишь слегка тронутому морщинами лицу едва ли можно было сказать это. Феликс стойко выдержал мягкий, но цепкий взгляд, от которого невозможно было скрыть что-либо, на себе; с каждым годом Йеджи всё больше и больше становилась похожей на свою мать — это отражалась не столько в чертах лица, сколько в манере говорить, двигаться, держать себя. — Ты похудел, — заключила она с недовольным видом. — Милая, ты совсем его не кормишь? — А я должна? — Йеджи наклонилась, чтобы потрепать Леди по голове. — У нас в семье равноправие, мама. — Да. Она бьёт тарелки, а я покупаю новые, — Феликс кивнул. — Я лучше буду голодать, матушка, чем есть то, что она приготовила. — Я хорошо готовлю, эй! — В самый раз для падальщиков. — А ну иди сюда! Феликс не стал дожидаться, пока Йеджи вцепится в него ногтями, и дал дёру. Они оббежали машину три раза, два из которых по часовой стрелке, а третий — против, и всё это время Леди неслась за ними, радостно лая на всю улицу. — Ну сколько вам лет, а? — покачала головой Госпожа Хван и тепло улыбнулась. — Давайте в дом, а то еда остынет. Феликс хохотнул, когда Йеджи запнулась каблуком о слегка выпирающий камень на мощёной дороге и громко матюкнулась, в последний момент удерживая равновесие. Леди ловко пронеслась где-то под ногами, а затем нырнула внутрь дома — Феликс поспешил проследовать за ней, перескакивая через ступеньки на пороге, и тут же — всё произошло настолько быстро, что никто из присутствующих не успел даже сообразить — вписался носом в чью-то грудь. Феликс сделал шаг назад, затем второй, и от падения вниз его спасла рука, подхватившая под лопатки. Феликсу понадобилось пару секунд, чтобы снова твёрдо встать на ноги, а потом поднять глаза и увидеть человека, которого, пожалуй, он бы больше никогда на свете не хотел видеть (и то, наверное, была откровенная ложь, в которой Феликс сам себя усиленно убеждал, потому что за прошедшую неделю Хёнджин ни разу не покинул его мысли). — Всё хорошо? Лицо его было спокойным; оно не выражало и тени узнавания — ничего из всего того, что отразилось в противовес на лице Феликса, который изо всех сил попытался протолкнуть воздух в лёгкие. Выходило скверно. Чужая ладонь сквозь ткань лёгкой рубашки жглась, и всего на секунду Феликс снова ощутил себя в той ночи — когда солнце, будь оно проклято, всё-таки поднялось из-за горизонта, а Феликс осознал себя влюбляющимся в человека, которого знал пару жалких часов. — Оппа, держи его! Звонкий голос Йеджи вырвал Феликса из оцепенения. Подруга влетела прямо в спину, и они все вместе — втроём — сдвинулись вперёд на манер домино, вваливаясь в прихожую дома. Феликс вцепился в чужие плечи больше из нужды, чем из реального желания коснуться Хёнджина. — Не мучай своего парня, Йеджи-я. Иначе он сбежит от тебя, — мягко хмыкнул Хёнджин где-то над головой. — Феликс, да? Очень приятно. Я Хёнджин. Ладно, актёр из Хёнджина был талантливый. Талантливый настолько, что Феликс даже на мгновение засомневался в своём здравомыслии — а была та ночь вообще? Но потом чужие губы едва заметно тронула усмешка, такая откровенная и насмешливая, что Феликс понял: нет, не ошибся. — Я ебал, — пробормотал Феликс едва слышно. — Кого? — своевременно поинтересовалась Йеджи, совсем неэлегантно скидывая туфли на пол. — Ой, мозоли натёрла. Понесёшь меня на ручках домой, зайчик? Феликс состроил страшную гримасу, когда услышал из чужих уст «зайчик» в свой адрес. — Гробовозку вызову. — Себе вызови! — Всенепременно, — Феликс кивнул и обернулся на Хёнджина. — И мне очень приятно познакомиться. Феликс растянул губы в приветливой, но искусственной улыбке. Внезапно захотелось злиться. На себя, за то, что из всех людей на планете, ему приспичило трахнуться со старшим братом своей лучшей подруги. На Йеджи, которая за всю их дружбу никогда не показывала фотки своего брата (хотя теперь, стоя вот так лицом к лицу, Феликс с ужасом для себя заметил, как они похожи). Но больше всего на Хёнджина, который посмел появиться в размеренной и рутинной жизни Феликса, и что-то в ней изменить. Незримо, но ощутимо почти физически — так, будто у самого сердце случается что-то, из-за чего Феликс потеряет не только сон. — Ну что вы толпитесь тут, — госпожа Хван зашла в дом самой последней, закрывая за собой дверь. — Греть ризотто — грех. Торопитесь давайте! Из всех неловких ужинов, которым доводилось случаться в Феликсовой жизни, этот мог претендовать на почётное второе место. Не первое, потому что знакомство с третьим по счёту женихом (у них в семье, похоже, непостоянство в отношениях было отличительной чертой) старшей сестры всё ещё снилось Феликсу в кошмарах. Мама Йеджи болтала за десятерых, её муж иногда кивал, но в основном всё его внимание было направлено на рыбу в кляре, — Феликс как никогда сильно чувствовал с ним единство, полностью разделяя его чувства. — Не могу поверить, что вы всё-таки начали встречаться, — щебетала госпожа Хван. — Я тоже, — Феликс кивнул и почти сразу же получил по ноге. Йеджи одним лишь взглядом сообщила ему, что она об этом думает, а потом кивнула на так и не открытую бутылку вина. — Надо решить, кто за рулём, — сказала она. — Я за то, чтобы это был ты. — С какой радости? — Женщинам нужно уступать. — Ничего не знаю. У нас равноправие, — Феликс хмыкнул, ни на секунду не переставая мучить салат в своей тарелке, разбирая его на составляющие, и неосознанно поднял глаза, чтобы тут же опустить — не смотреть на Хёнджина не получалось, потому что сидел он почти напротив, и Феликсу под его препарирующим взглядом даже кусок в горло не лез. — Ладно. Тогда «Камень, ножницы, бумага», — всё никак не унималась Йеджи. — Я всегда проигрываю, и ты знаешь это, — Феликс вздохнул и сдался — спорить с Йеджи было себе дороже. — Я поведу, пей уже. Феликс думал: хуже уже точно быть не может. Не тогда, когда парень, с которым у тебя был самый лучший секс в жизни, оказывается братом твоей лучшей подруги, и вам приходится сидеть друг напротив друга за столом, играя в незнакомцев. Но хуже быть могло. Феликс убедился в этом, когда Йеджи опустошила второй бокал вина, и сказала: — Оппа, что ты думаешь о моём парне? — она улыбнулась и закинула почти подавившемуся водой Феликсу руку на плечо. — Разве он не чудо? — Чудо, — Хёнджин мягко качнул головой. — Тебе повезло, сестрёнка. — Знаешь, я ведь хорошая сестра. Если он тебе так понравился, мы можем делить его. Я, например, в понедельник, а ты во вторник… — Господи, что ты несёшь, — Феликс шикнул, чувствуя, как краснеют собственные щёки. — Ты, наверное, страшно хочешь салата. — Ничего я не… Договорить Йеджи не успела: Феликс запихнул ей в рот большой светло-зелёный лист капусты, и ей ничего не оставалось, кроме как послушно его жевать. — Ты напилась, — мама Йеджи цокнула. — Не доставляй Феликсу проблем. — Да, пожалуйста, — Феликс утвердительно кивнул. — Феликс, милый, Йеджи говорила, что у тебя отпуск в следующем месяце, — госпожа Хван переключила внимание со своей дочери на её парня. — Да, я решил разделить его в этом году, — ответил Феликс, не видя никакого подвоха. — Есть какие-то планы? — Никаких. — Замечательно! Мы как раз всей семьёй собирались на пару дней слетать на Чеджу. Давай с нами, — а потом, чтобы не оставить Феликсу и шанса на отказ, добавила: — Я уже зарезервировала тебе билет. — Ю-ху, Чеджу! — Йеджи весело вскинула руки вверх. Феликсу захотелось хорошенько разреветься, но всё, что он сделал, так это улыбнулся и налил подруге воды, чтобы к концу этого ужасного вечера она могла хотя бы самостоятельно дойти до машины. Смотреть на Хёнджина всё ещё не получалось. Он негромко обсуждал что-то со своей матерью, и каждый раз, когда Феликс находил в себе силы кинуть на него короткий взгляд, внутри всё сжималось. Он был всё тем же, что и неделю назад, но вместе с тем совсем другим: расслабленный и умиротворённый, в опрятной, но всё-таки домашней одежде, со слегка влажными после душа волосами, он будто становился мягче в кругу семьи. Немногословный, но внимательный слушатель — Йеджи говорила, что в марте её старшему брату должно исполниться тридцать, но когда он по-мальчишески воровал со стола куски курицы, чтобы скармливать их сидящей под столом Леди, он казался Феликсу совсем юным. Едва ли Феликс сможет убежать от него снова. Не тогда, когда чужой волшебный привлекательный образ, отпечатавшийся на сердце той ночью, внезапно обрёл материальную форму и оказался намного ближе, чем можно было предположить. Подумать только: единственный родной брат той, с кем Феликса связывало столько вещей, что вряд ли когда-нибудь у них получится друг без друга. Судьба или дурная насмешка — Феликс разрезал помидор в своей тарелке ещё на две части и столкнулся с Хёнджином взглядами, а затем поймал его тёплую улыбку. — Оставайтесь на ночь, — сказала госпожа Хван, когда Феликс отдирал Йеджи от стула, чтобы поехать домой. — Куда вам так поздно ехать? И мы ещё не поиграли в картишки! — Дорогая, пойдём-ка спать, — Феликс мысленно тысячу раз поблагодарил отца Йеджи, когда тот мягко подхватил свою уже изрядно пьяную жену под руку и повёл наверх. — Хёнджин-а, закроешь потом дверь, ладно? — Хорошо. — Я оставлю тебя здесь, — сказал Феликс и отпустил чужую руку, выходя из-за стола. — Пока. — Эй, ну, не бросай меня! — Йеджи всё-таки скользнула со стула и переваливающимся медленным шагом поползла в коридор за Феликсом. — Оппа, мой жених убегает! — Лови давай, — Хёнджин весело хмыкнул и подтолкнул сестру в спину. Феликс без проблем обул обувь, а потом ещё пару минут смотрел на то, как это пыталась сделать Йеджи. Хёнджин тоже смотрел, привалившись плечом к стене, но совсем не спешил помогать сестре. — Помоги ей, — не выдержав, сказал Феликс. — Она твоя сестра. — И что? Она твоя девушка, — Хёнджин пожал плечами. — Ты и помоги. — Черти ёбаные, — Йеджи выпрямилась и пнула туфлю ногой. — Ликс, детка, прихвати мои туфли. Я босиком пойду. Феликс сделал глубокий вдох и позволил Йеджи навалиться на него всем своим худым, но отчего-то тяжёлым телом. Он подхватил чужие туфли и, едва переставляя ноги, вывалился из дома, напоследок бросая: — Можешь не провожать. Пока. — О, не волнуйся. Я провожу. Никогда на свете путь до машины, составляющий пару метров, не казался Феликсу таким мучительно долгим. Они в четыре руки еле как запихали Йеджи на заднее сидение, и, когда Феликс смог захлопнуть за ней дверь, его облегчению не было предела. — Иногда она такое чудовище, — сказал Феликс, привалившись спиной к машине. — Я знаю. Мы вместе росли. Хёнджин стоял напротив — протяни руку и сможешь коснуться. Они молчали долгие пару минут, просто смотря друг на друга; солнце давно уже опустилось за горизонт — за чужой спиной Феликс видел слабые красно-оранжевые разводы на темнеющем небе, но вряд ли они были красивей, чем Хёнджин в ту минуту. — Мы не встречаемся, — зачем-то сказал Феликс. — Я знаю, — Хёнджин улыбнулся. Он сделал шаг, затем — второй и оказался у Феликса перед лицом, хотя ощутилось так, будто под кожей. Будто давно уже в сердце. Он опёрся одной рукой на машину, и так и остался стоять; Хёнджин не коснулся Феликса и пальцем (хотя больше всего на свете Феликсу хотелось снова ощутить его прикосновения), но горело так, словно ещё немного — и от Феликса не останется ничего. — Почему ты сбежал? Потому что впервые за много лет Феликсу по-настоящему захотелось остаться.
