Двадцать пять, двадцать девять

;;;

      — Знаете, а я ведь могу уйти, если надо, — сказала Йеджи за завтраком, успешно перетекающим в обед.       За столом их было всего трое. Феликс, мучающий сладкие вафли в своей тарелке; Хёнджин, сидящий аккурат напротив с видом самого довольного жизнью человека и попивающий чёрный кофе из кружки; и Йеджи, которая, проснувшись, первым делом сообщила, что хочет огромный сочный бургер. Собственно, именно его она и ела, тщетно пытаясь делать это аккуратно — Феликс одним глазом смотрел в свою тарелку, где нарезал вафли маленькими квадратиками от напряжения, а вторым — на подругу, успевшую измазать соусом все руки. Господин и госпожа Хван на целый день укатали к каким-то водопадам, которые очень красочно описывал экскурсовод, когда они только прибыли в отель, и оставили Феликса с этими двумя наедине: было это, конечно, страшно жестоко. И если бы Феликс мог выбирать, то он бы не задумываясь выбрал бы провести день в компании женатой пары, таскаясь по горам, нежели сейчас терпеть этот отвратительный завтрак. Но выбора Феликсу не оставили: Йеджи хотела поиграть в теннис на корте, расположенном на территории отеля, а вечером выбраться в город и сходить в какой-то клуб.       — Это было бы очень кстати с твоей стороны, — улыбнулся Хёнджин, делая глоток из кружки и иногда поглядывая на Феликса, у которого от чужого взгляда кусок в горло не лез.       — Сядь и сиди, — угрюмо сказал Феликс, когда увидел, что Йеджи встрепенулась. — Иначе в теннис сама с собой играть будешь.       — Тогда прекратите создавать такую атмосферу, из-за которой я ощущаю себя третьей лишней, — сказала она, а потом махнула рукой, подзывая к их столику официанта. — Можно, пожалуйста, счёт?       Феликс вздохнул и засунул в рот кусок изрезанной вдоль и поперёк вафли, без особого энтузиазма начиная пережёвывать его. Слишком сладко, подумал он, а потом наколол на вилку ещё один — тот что поменьше и не так сильно измазан в сиропе.       — Я видела на этаже джакузи. Сходим?       Феликс вцепился пальцами в белоснежную, усыпанную причудливыми рисунками скатерть и почти перевернул всю посуду на пол, когда еда в его горле свернула куда-то не туда и заставила чуть не задохнуться в приступе страшного кашля — весёлый смех Хёнджина доносился словно из-под толщи воды, и больше, чем дышать, Феликсу хотелось бросить в него фарфоровой чашкой.       — Что за реакция? — недоумённо нахмурилась Йеджи и протянула Феликсу пару салфеток.       — Только не джакузи, — отдышавшись, пробормотал Феликс, поднимая на подругу покрасневшие от долгого кашля глаза. — Лучше теннис.       — Феликс уже оценил здешнее джакузи, — пояснил сестре Хёнджин, насмешливо улыбаясь и постукивая тонкими пальцами по столу, нервируя Феликса всё больше и больше. — Не сказал бы, что ему не понравилось.       — Правда?       — Неправда, — хмыкнул Феликс, бросая в Хёнджина недовольный взгляд. — Комаров там много. Таких огромных, противных и вечно жужжащих над ухом.       — Ой, а то ты сильно сопротивлялся, когда комары жужжали тебе над ухом, — невозмутимо пожал плечами Хёнджин.       — Я был в замешательстве!       — А мы точно сейчас про комаров говорим? — вклинилась в их разговор Йеджи. — Кстати, впервые слышу, чтобы на Чеджу водились комары.       — А это новый вид такой. Живучие паскуды.       В общем, завтрак Феликс еле как пережил, запихав в себя через силу треть тарелки вафель. А впереди ещё был целый день в компании этих двоих — Феликс даже рассматривал вариант забаррикадироваться в номере и просидеть так до самого вечера, но Йеджи оказалась быстрей. Выволокла его из номера, впихнула в руку ракетку и заставила полтора часа играть с ней в теннис на самом солнцепёке. Где-то через двадцать минут в голову припекло так, что даже натянутая на глаза панамка не спасала; Хёнджин заменил его спустя сорок минут игры (в которой Феликс, державший за всю жизнь ракетку в руках всего дважды, конечно же, проигрывал, но вслух произносить подобное отказывался), и это, пожалуй, было самым лучшим из всего того, что он делал за всё их непродолжительное знакомство. Так Феликс оказался в тенёчке у шезлонгов: пил холодный лимонад и пялился поочередно то на Йеджи, полную неуёмной энергии, то на её старшего брата, передвигающегося по корту с грацией и ловкостью смертельно опасного хищника. Не сравнивать их не получалось. Чем больше Феликс смотрел на них, тем больше отличий находил — лицо брат и сестра, пожалуй, всё-таки делили одно на двоих (один и тот же хитрый прищур раскосых глаз, как у лощёных породистых кошек; линия острых бровей, особенно эмоциональных в оживлённом разговоре; овальная форма челюсти с точёным подбородком), однако в остальном они были совершенно разными. Влияние одной и той же среды, воспитание одних и тех же родителей, но в итоге — два абсолютно непохожих друг на друга человека.       Феликс знал Йеджи тысячу лет (и ещё тысячу предпочёл бы не знать, потому что по его невероятно сложным математическим подсчётам примерно половина всех его проблем так или иначе начинались с подруги, ну или ей заканчивались). Он никогда не дружил с кем-то настолько долго и крепко — так, что шутки про их брак уже не казались шутками, потому что невозможно было оставаться просто друзьями с человеком, который знал и принимал каждый изъян и каждую неровность твоей души — абсолютно человеческой и оттого во многом безобразной и гнусной. Иногда Феликс думал, что их сугубо дружеские отношения держались исключительно на его любви к мужчинам, потому что если бы не этот факт, то, Феликс более чем уверен, где-нибудь на третьем году их с Йеджи дружбы они бы переспали. Затем попытались в отношения: повстречались может быть год или даже два, съехались, завели собаку или милую кошку, а потом громко и трагично разбежались, выцарапав друг другу из-под рёбер сердца. Некоторые люди просто не подходили друг другу в этом плане, и никакая духовная близость не могла повлиять на это. Йеджи была хорошим другом (не идеальным, далеко нет, но таким, на которого можно было всегда положиться), а Феликс знал её слишком хорошо, чтобы в полной мере осознавать то, какой она могла быть с другими людьми. Красивая, уверенная в себе, остроумная и забавная, умеющая сочувствовать и сострадать — требовательная, упрямая, нежелающая брать ответственность за свои поступки, местами эгоистичная и избалованная, способная в разгар ссоры надавить на самое больное. Феликс был не лучше, и он никогда в своей жизни не взялся бы судить её — на то друзья и существовали, чтобы принимать друг друга со всем тем багажом дерьма, присущего всем людям мира.       Хёнджина Феликс знал далеко не тысячу лет — так, жалкие пару недель, поэтому пытаться понять, что там он носил у себя под сердцем, было глупо. Он производил впечатление человека, знающего свои желания и полностью отдающего отчёт своим действиям. Тот, кто всегда берёт ситуацию под свой чёткий контроль, истинный лидер — харизматичный и надёжный, за которым хотелось идти. Четыре года разницы по факту было совсем немного, но на деле ощущалось совершенно по-другому. Йеджи в свои двадцать пять была ещё девчонкой, которой во многом только предстояло повзрослеть. Хёнджин — нет. Осознанность и зрелость во взгляде, твёрдость в голосе, заставляющая неосознанно подчиняться — всё это было при нём, и почему-то Феликсу казалось, что дело было далеко не в цифрах в паспорте. Возраст и правда не имел никакого значения. Наверняка, даже в зелёные двадцать Хёнджин был таким же, со временем прибавилось лишь жизненного опыта, помогающего лучше адаптироваться в разных ситуациях.       Феликс вот тоже был взрослым в свои двадцать пять (так говорили мамины подруги, когда видели Феликса, так говорил паспорт и закон Республики Корея, так говорило общество, назойливо напоминающее про женитьбу и детей). Он носил дорогой костюм тройку на работу, ездил на машине, разбирался с документами, вёл беседы с важными людьми, сам оплачивал коммуналку, а потом приезжал домой и удивительным образом превращался в подростка, ещё не видевшего жизни, но уже порядком уставшего от неё. Феликс любил драные джинсы, полнометражные аниме Хаяо Миядзаки, Наён из «Твайс», Человека-паука из Мстителей, смешных неуклюжих щенков. Он не любил овощи, вставать слишком рано, идти на уступки и вести финансовую книжку. Феликс боялся одиночества, но добровольно помещал себя в него, потому что разбитого сердца он боялся ещё больше. Ничуть не взрослый в свои двадцать пять — именно так Феликс ощущал себя, смотря на такого взрослого и зрелого двадцатидевятилетнего Хёнджина.       — С тобой, Феликс, играть было круче, — сказала Йеджи, когда игра закончилась с абсолютно разгромным счётом двадцать семь — пятнадцать в пользу Хёнджина. — Чёрт возьми, мы вылезли из одной женщины, как он может быть настолько лучше меня? Полный отстой.       — Я думал, ты уже привыкла, — улыбнулся Хёнджин, вытирая пот со лба полотенцем — Феликс сгрыз всю трубочку, пока пялился на его красиво переливающуюся на солнце влажную кожу. — Старшие дети всегда круче, ничего не поделаешь.       — А младшие красивее!       — Неправда.       — Феликс, скажи что-нибудь, — фыркнула Йеджи и обернулась на развалившегося на шезлонге друга.       — А мне откуда знать? Я средний в семье, — Феликс выпустил изо рта трубочку и посмотрел на брата с сестрой. — Мне ни того, ни другого не досталось.       — Плакали всей маршруткой.       Затем у них был обед. После Феликс, запихав в себя целый сет суши, состроил страшно печальные глаза и удалился в номер, чтобы немного поспать перед утомительной ночью, которая определённо будет насыщенной, потому что в заметках у Йеджи Феликс увидел как минимум пять названий клубов. Чудно, если доберутся хотя бы до второго — Феликс знал подругу слишком хорошо: её наполеоновские планы обычно терпели некоторые изменения, стоило только хоть капле алкоголя попасть в её организм. Поэтому остаток жаркого душного дня Феликс провёл в кровати, отсыпаясь и смотря смешные видео в интернете. Где-то к пяти вернулась Йеджи после двухчасового массажа — расслабленная и в хорошем расположении духа; она распахнула шторы, впуская в комнату слабый солнечный свет от начинающего медленно заходить за горизонт солнца. Феликс сморщился и натянул на голову тонкую простынь.       — Зря ты не пошёл со мной на массаж, — сказала подруга, плюхаясь рядом на кровать. — Там такие мальчики его делают. Не руки, а мечта.       — Круто.       — Хватит спать, давай поднимайся, — Йеджи легонько пнула Феликса по ноге. — Оппа на шесть часов снял машину. Будет сегодня нашим водителем. Поэтому иди скорее собирайся. Иначе я сейчас займу душ, и ты никогда не попадёшь туда.       — А нам обязательно брать с собой твоего брата? — нахмурился Феликс, высовывая лохматую голову из-под простыни.       — Да, — кивнула Йеджи, поднимаясь с постели. — Это, конечно, суперочаровательно, когда ты тщетно пытаешься убедить себя, что тебе не нравится мой брат, но вы оба мне порядком надоели. Идите уже хорошенько потрахайтесь, а потом живите долго и счастливо.       — А если я скажу, что мы уже трахались. Правда, жить долго и счастливо не очень получается.       — Ты сейчас серьёзно? — забавно распахнула рот подруга и замерла посреди комнаты с пухлой косметичкой в руках. — Да какого хрена? Когда вы только успели?       — За неделю до нашего официального знакомства, — поморщился Феликс, опуская голые стопы на мягкий ворс ковра. Он сощурился, когда блик от солнца упал ему на лицо, а потом глянул на удивлённую (но не то чтобы сильно, словно где-то в своей голове Йеджи уже догадывалась) подругу, стоящую посреди номера в лёгком сатиновом платье. — Если тебе интересно, то это был самый лучший секс в моей жизни, поэтому сейчас я переживаю некоторый экзистенциальный кризис, потому что хуже, чем влюблённость в двадцать пять, может быть только та же влюблённость в двадцать пять в старшего брата лучшей подруги. Не хочу обижать себя или твоего брата, Йеджи-я, но Хёнджин определённо выглядит, как тот, кому нахуй не сдались серьёзные отношения с легкодоступным мальчиком на одну ночь. Мне, в принципе, это тоже не нужно, но всё равно почему-то обижает. Интересно, я вообще доживу до двадцати шести?       Йеджи вздохнула, сложила тонкие руки на груди и посмотрела на Феликса чуть более мягким взглядом — так, как взрослые смотрят на несмышлёных детей или на неугомонных щенят, не понимающих, почему нельзя грызть хозяйские ботинки. Быть честным перед ней было совсем не страшно: Йеджи видела вещи и похуже, видела его пьяным и разбитым, безответно влюблённым в сонбэ на два курса старше, который на День святого Валентина трахнул Феликса в лав-отеле, а потом сказал, что с таким, как Феликс, невозможно построить серьёзных отношений. Можно ли было ненавидеть его за правду? Наверное, нет. Но Феликс ненавидел, и глотал эту мерзкую, но честную правду на завтрак, обед и ужин. Они трахали таких мальчиков, как Феликс, в дешёвых отелях или за плотно закрытыми дверями комнат, признавались в любви и обожании, а потом женились на скромных и вежливых девочках с хорошей родословной. Они заводили семьи, воспитывали детей, и всё равно имели достаточно бесстыдства и наглости, чтобы напоминать о себе и надеяться на короткую страстную интрижку, пока жена на работе или нянчится с детьми. Иногда Феликса так сильно тошнило от людей, что он сам не мог понять, как умудрился прожить среди них двадцать пять лет. От себя тошнило не меньше. Но он хотя бы был честным — перед самим собой в первую очередь.       — Ты так сильно разочарован в людях, мой милый друг, — качнула головой подруга, крутя в изящных пальцах блеск для губ.       — Думаешь, неоправданно?       — Только тебе судить об этом, — пожала она прямыми ровными плечами с росчерком красивых острых ключиц. — Но ты же знаешь, что мне искренне жаль? Жаль, что в твоей жизни были вещи, которые заставили тебя так думать. Но не все люди приходят, чтобы причинить боль. Некоторые из них — чтобы забрать её.       — Было бы замечательно, если бы эта информация была написана у них на лбу, — фыркнул Феликс. — У меня, знаешь ли, нет ни сил, ни желания играть в русскую рулетку.       — Мой брат хороший человек.       — Хорошие люди тоже причиняют боль, Йеджи-я, — печально улыбнулся Феликс и поднялся с кровати, чтобы направиться в душ. — Иногда такую, на которую не способны даже самые худшие из нас.       В без двадцати шесть Феликс уже был готов, в то время как Йеджи только выпрямляла утюжком волосы. Она жаловалась, что из-за высокой влажности они уродливо вьются, — Феликс ничего уродливого в этом не видел, сидел на кровати, поджав под себя ноги в белых джинсовых шортах, и пил неоправданно дорогое пиво из мини-бара. Хёнджин постучался в дверь где-то спустя пятнадцать минут; Феликс нехотя поднялся, спотыкаясь о брошенный на полу фен, и открыл ему дверь.       — Привет, — сказал он, привлекательно улыбаясь. — Вы уже готовы? Машина стоит внизу.       — Йеджи по второму кругу выпрямляет волосы, — пожаловался Феликс. — Однажды она облысеет.       — В таком случае я сделаю себе пересадку волос, — сказала подруга и закинула Феликсу на плечо руку, выходя из номера. — Зачем ещё быть богатой? Я готова. Ну что, мальчики, вперёд покорять Чеджу! Феликс, ради бога, выпусти ты из рук эту несчастную бутылку пива!       — Ещё чего, я заплатил за неё десять евро.       В машине Феликс со спокойной душой уселся сзади, уступая Йеджи место рядом с водителем. Подруга красноречиво похлопала густо накрашенными тушью ресницами, но ничего не сказала, сразу же подключаясь с телефона к колонкам. Поэтому весь путь до первого клуба они провели в сопровождении нового альбома какой-то неизвестной Феликсу западной певицы с приятным голосом.       — Родители скинули фотки с водопадов, — сказала Йеджи, когда они зашли в клуб с открытой террасой. Феликс сразу же плюхнулся на кожаный диван и подтянул к себе меню, пытаясь понять, как лучше повышать градус, чтобы дожить до конца этого вечера. — Такие смешные. Мама хочет остаться ночевать в близлежащем храме. Папа сопротивляется.       — Папе давно следовало понять, что в таких вопросах его мнение не учитывается, — хмыкнул Хёнджин. — Уже выбрал, что будешь пить, Феликс? Бурбон?       — Егерь, — сам себе кивнул Феликс, игнорируя чужие слова.       — Очень отчаянно, — Хёнджин жестом подозвал к их столику официанта. — Его лучше пить с соком или колой.       — Не волнуйся, оппа, Феликс эксперт по части алкоголя, — весело хохотнула Йеджи, поправляя большие блестящие серьги в ушах. — Последний раз мы пили эту травяную гадость на третьем курсе, разве нет? А потом Феликса стошнило на нашего преподавателя по экономике.       — Ни о чём не жалею, — невозмутимо ответил Феликс, качая головой в такт музыке. — Он был ублюдком. А его пиджак был жутко уродским. Я оказал ему огромную услугу, избавив его от него.       — Ага. И на следующий день он пришёл в универ в ещё более уродском пиджаке! — захохотала Йеджи. — Эй, оппа, а как развлекаются гарвардские студенты, а? Наверняка ты тух там от скуки!       — Всё, что я помню, — Хёнджин задумчиво коснулся тонким пальцем виска, — как на свой двадцать второй день рождения мы с ребятами так напились, что я украл чью-то канарейку ночью. Примерно после этого я и перестал пить в принципе. Ещё тогда же мы сбрили моему соседу итальянцу усы, а он их так любил, что страшно. Ухаживал за ними так, как люди не ухаживают даже за волосами на голове.       — Украли канарейку? — ахнула Йеджи, принимая из рук официанта свой коктейль. — Ты не рассказывал мне этого!       — Мне было стыдно, — честно признался Хёнджин.       — А птицу хоть вернули хозяину? — спросил Феликс, едва сдерживая улыбку на лице. Всё-таки Хёнджин тоже был человеком. Человеком, всё ещё находящимся на уровень выше других, но даже он в свои студенческие годы творил херню.       — Нет, — мягко рассмеялся он. — Говорю же, я даже не помнил, откуда стащил её. Прошла неделя, но никто так и не заявил о пропаже.       — И что в итоге?       — Я сдал её в живой уголок ближайшего детского сада.       — Господи, хён, это ужасно, — покачал головой Феликс, а потом всё-таки сорвался на тихий смех.       — Я знаю. Ты даже представить не можешь, как плохо я себя чувствовал после этого. Даже плакал потом.       — Оппа! Ты же несерьёзно?       — Если бы!       Кто бы мог подумать, что Хёнджин способен быть и таким тоже. Сколько ещё всего было упрятано под чужой приятной, вежливой улыбкой — сколько историй ещё не рассказано, песен не спето, слёз не выплакано. Какой Хёнджин, когда счастлив и когда в гневе; когда устал, когда сломлен и разбит. Когда полон сил и идей, когда влюблён — Феликс смотрел на его светлое улыбчивое лицо в свете ярких прожекторов, что мягкими бликами ложились на его песчаную кожу, и думал, что в этот раз, наверное, не получится. Не получится сбежать, изолировать себя от ненужных чувств и слов, так и рвущихся с языка при одном лишь взгляде на чужую улыбку. Из них двоих Феликс — заведомо проигравший. И пускай будет больно. Возможно так, как никогда до этого не было. Феликс справится. А если нет, то пускай; пускай Хёнджин в итоге станет тем, кто забьёт последний гвоздь в его гроб. Феликс прощает.       — Пошли танцевать! — спустя час крикнула ему сквозь музыку уже слегка пьяная Йеджи и схватила за руку, вытягивая вяло сопротивляющегося Феликса из-за стола. — Это моя любимая песня!       — Ещё вчера твоей любимой песней была другая, — хмыкнул Феликс и опрокинул в себя остатки немецкого ликёра. — Да ты даже слов не знаешь!       — Оппа, мы скоро! — проигнорировала его Йеджи и обратилась к своему брату, расслабленно восседающему на диване с каким-то безалкогольным коктейлем в руках. — Не скучай! Я верну тебе Феликса в самом лучшем виде. Глядишь, даже разрешит тебе за коленку себя потрогать.       — Буду премного благодарен, — улыбнулся Хёнджин и посмотрел на Феликса абсолютно невозможным взглядом.       — Никаких коленок!       — Что повыше, значит?       — И ничего повыше тоже!       Вернулся Феликс далеко не в самом лучшем виде. Йеджи дважды отдавила ему ноги, пока они тряслись под какой-то жутко популярный сейчас в тик-токе трек, а незнакомый парень в толпе случайно толкнул его локтем под рёбра.       — Я уёбываю отсюда, — сообщил Феликс спустя двадцать минут танцев Йеджи на ухо, придерживая подругу за плечо.       — К моему братику? — кокетливо улыбнулась она, ни на секунду не переставая дёргаться под музыку. — Иди, конечно. Можете обо мне не волноваться. Я позвоню, если что.       — У меня и в мыслях не было ничего такого!       — А у него — да!       — Ты невыносимая, — закатил глаза Феликс. — Будь осторожна, ладно? Сразу звони, если случится что-то. И не принимай коктейли из рук незнакомых мужчин. Лучше вообще с ними не разговаривай.       — Боже, ты как моя мама! Иди уже! — хохотнула Йеджи и оставила Феликсу на веснушчатой щеке след от помады.       Когда Феликс всё-таки добрался через толпу пьяной, веселящейся молодёжи до их столика, был он порядком уставшим. Хёнджин встретил его всё той же бесстыдно обаятельной улыбкой, цепким взглядом окинул с головы до пят, а потом с самым невозмутимым видом спросил:       — Пришёл дать мне коленку потрогать?       — Иди ты, хён, — фыркнул он и взлохматил волосы на затылке. — Хочу к морю. Пойдёшь? Йеджи сказала, что позвонит, когда устанет танцевать.       — Пошли.       Хёнджин по-джентльменски протянул ему руку, которую Феликс, конечно же, проигнорировал. Он был пьян, но не настолько, чтобы не суметь идти без чужой помощи, — Хёнджин на эту попытку казаться независимым лишь весело фыркнул и двинулся следом, идя чуть позади.       Море находилось примерно в ста метрах от клуба. Высокие пальмы были хорошо различимы даже за фасадами зданий; Феликс стянул с ног сандали, стоило им ступить на чуть тёплый песок, и до сих пор не мог перестать удивляться: прохладный Сеул с его высокой влажностью круглый год и жаркий, напоминающий больше Лос-Анджелес, Чеджу — территория одного государства, а ощущалось всё равно так, словно два разных мира.       — Ну и что это за херня? — нахмурился Феликс, когда в итоге они дошли до сетчатого забора, разделяющего их и чуть поодаль море.       — Где-то должен быть вход, — сказал Хёнджин и оглядел по сторонам. — Пошли обойдём.       — Ещё чего. Я этот забор перешагнуть могу!       — Нет, Феликс, только не это. Давай лучше обойдём. Ну куда ты полез, эй!       Слушать его Феликс, конечно же, не стал. Он вцепился пальцами в сетку и принялся карабкаться наверх — сам забор был небольшим, метра два в высоту, но в некоторых моментах своей жизни Феликс не справлялся даже с лестницами. Поэтому он пошёл ва-банк.       — Подсади меня, — сказал он, оборачиваясь на Хёнджина, замершего рядом со сложенными на груди руками. — Давай же! Или мальчики из Гарварда только и умеют хлопать глазками и улыбаться? Где твой азарт, хён? Тяга к приключениям!       — На мне такое не сработает, Феликс. Попробуй что-нибудь ещё.       — Подсади меня, и я, может быть, позволю тебе потрогать мою коленку.       Они молча смотрели друг на друга с минуту. Лицо Хёнджина оставалось нечитаемым; он поджал красивые полные губы, а затем вздохнул, подходя к Феликсу ближе.       — Не могу поверить, что делаю это, — сказал он и подхватил Феликса под бёдра, подталкивая вверх. Тот с кряхтением вцепился пальцами в сетку повыше, с усилием перекинул через забор левую ногу, а затем ничуть не грациозно перевалился на другую сторону, падая на мягкий песок.       — Боже, как охуенно.       Через пару секунд Хёнджин оказался рядом, преодолев препятствие в виде забора куда легче, чем Феликс. Он посмотрел на него сверху вниз, а затем протянул ему руку со смешком.       — Кажется, ты хотел к морю, а не валяться у забора.       К морю они, слава богу, всё-таки дошли. Феликс плюхнулся на задницу у самого берега, там, где волны едва ли могли касаться его вытянутых вперёд ног, и уставился на горизонт с уходящим солнцем. Бледно-оранжевое небо с нечёткими очертаниями лунного диска выглядело, как отфотошопленная картинка в чьём-то инстаграме — неестественно красивая. Феликс втянул носом солёный морской воздух и посмотрел на Хёнджина, что пару секунд стоял рядом, а потом всё же уселся рядом на чуть влажный песок — так близко, что их плечи тут же столкнулись друг с другом.       — Надо было прихватить что-нибудь поесть, — заметил Феликс.       — Никакой романтики, — фыркнул Хёнджин и перевёл свой взгляд с водной глади на чужое лицо.       — Да у нас с тобой с самого начала не получилось в романтику.       — Наверное, — пожал он плечами. — Хочешь, исправим?       — Ну и как ты собрался делать это? — неубеждённо вскинул брови вверх Феликс. — Нормальные люди сначала знакомятся, узнают друг о друге всякие глупые и бесполезные вещи вроде знака зодиака, любимого цвета и любимого десерта, а только потом лезут друг к другу в штаны. Мы с тобой проебались ещё на первом этапе.       — Я рыбы, — внезапно улыбнулся Хёнджин, и его улыбка, спрятанная от чужих глаз тишиной пустующего пляжа и шумом бьющихся о берега волн, могла затмить любое солнце. — Мне нравится чёрный и белый. А сладкое я и вовсе не очень люблю. Больше по солёному.       — Какие глупости, — фыркнул Феликс, но в противовес своим словам сказал: — Дева. Красный. Ем всё, где есть сахар.       — Мило.       — Хрен с тобой, — выдохнул Феликс и посмотрел Хёнджину в глаза. — Я сдаюсь. Можешь потрогать меня за коленку.       — Только за коленку? — с усмешкой.       — Посмотрим по настроению.       Хёнджин оказался спиной на влажном, ещё хранящем слабое тепло от заходящего за горизонт солнца, песке, а Феликс — сверху. Уселся прямо на бёдра, костлявыми коленками впился в рёбра, а пальцами впечатался в рубашку на чужой мерно вздымающейся груди. Никто из них не спешил предпринимать что-либо. Феликс чувствовал, как Хёнджин гладил взглядом его лицо, опускаясь вниз, на обнажённую шею и разлёт тонких ключиц, выглядывающих из-за широкого ворота футболки, а затем снова поднимался к глазам — ими врать Феликс никогда не умел. Поэтому то, что Хёнджин там увидел, была, пожалуй, самая настоящая, опьяняющая влюблённость, в один день способная то ли согреть, то ли изжечь дотла. Кого именно — чёрт знает. Наверное, обоих. Потому что глаза Хёнджина тоже не лгали.       — Сходишь со мной на свидание по прилёте в Сеул? — честно, искренне, с причиняющей почти физическую боль надеждой в голосе.       — А оно тебе надо? — чуть печально улыбнулся Феликс, касаясь дрожащими губами чужой щеки.       — Очень, — на выдохе ответил Хёнджин, вплетая горячие пальцы Феликсу в рёбра под футболкой. — Только, пожалуйста, не убегай больше, ладно? Мне страшно, что в следующий раз я не смогу тебя поймать.       В следующий раз Феликс не побежит — устал. Устал бежать от людей, от себя, от любви, которая рвалась, просилась, скреблась когтями под дверью, а Феликс её всё не пускал и не пускал. Мучил себя и других, боялся позволить кому-то причинить себе боль снова настолько, что выбрал сам себя ломать, — лучше уж своими руками, чем чужими, они ведь и не пожалеют вовсе. Жалеть себя Феликс тоже устал.       — Ладно, — кивнул Феликс, принимая полную капитуляцию, и коснулся чужих губ своими в трепетном, совсем невинном поцелуе. — Давай попробуем, Хван Хёнджин.       Жгучие горячие губы, тёплое, как парное молоко, море во взгляде, живой анальгетик на кончиках пальцев; Хёнджин просто касался — поцелуями, взглядом, кожей к коже — а вся многовековая боль, которую Феликс нёс в себе на протяжении двадцати пяти лет с самого своего рождения, словно отступала, растворялась в форменной нежности, от которой совсем не страшно было даже задохнуться. Некоторые люди приходят, чтобы причинять боль, думал он, пока Хёнджин целовал его, вплетаясь всем своим естеством Феликсу под кожу, растворяясь в крови, вверх по сосудам, к измученному, но вылепленному из стали сердцу. А некоторые приходят эту боль забрать, повторял про себя следом. Русская рулетка. Кем Хёнджин окажется в итоге, покажет только время — у Феликса его много.       — Спорим, твоя сестра звонит, — хмыкнул Феликс, отрываясь от чужих губ, когда телефон в кармане шорт зазвонил.       — Даже спорить не буду. Знаю, что она.       — Алло, — вздохнул Феликс и поставил звонок на громкую связь, не отрывая взгляда от зацелованного, счастливого Хёнджина. — Я слушаю.       — Вы где сейчас? — весело спросила Йеджи на том проводе.       — На пляже.       — Трахаетесь небось? Не моё дело, конечно, но я всё же скажу. Про песчаных блох слышали? Иногда они впиваются даже между ягодиц! Я просто беспокоюсь о твоей заднице, Феликс, ничего такого. А про тунгиоз когда-нибудь слышали? Это когда…       — Господи, Йеджи, помолчи ты уже!       Больно, наверное, всё-таки будет. Ну и чёрт с ним.