Сломанные судьбы

Ей не нравилось видеть кровь. Не нравилось слышать крики отчаянного страдания и неприкрытой боли. Но она не отрицала их, ей просто было все равно. Кровь — это просто жидкость, что стекает из ран на теле, крик — следствие физических страданий человека. Никогда она не убивала и не калечила из забавы, хотя людей с такой потребностью она повидала за жизнь не мало. Достаточно вспомнить о тех ее подданных, что устроили кровавую расправу на Тайване. Она просто мирилась с тем, что люди — жестоки. А еще крайне упрямы. И вытащить информацию, не причиняя вреда, становится попросту невыполнимой задачей. Так что сейчас она методично выкручивала пленному пальцы, слыша его отчаянные вопли. Не потому что они ей нравились. Ей просто нужен результат. — Сучка! — солдат дергался, извивался и кричал, стирая запястья о ремни, поломанные пальцы быстро наливались синевой. Империя поморщилась, она не переносила эти поросячьи визги. В них не было смысла, ее не разжалобить и уж тем более не вывести на эмоции таким дешевым способом. Но он продолжает осознанно унижаться. Отвратительно. — Я повторю свой вопрос: «Куда вы ее доставили?» — Говорю же, не знаю! Было темно и я плохо ориентируюсь в той части города! Ложь. Она по глазам видит, что это ложь. Слишком сильно они блестят, слишком сильно заплетается язык. Для простого служащего это не значило бы ничего, но этот парень — солдат и бывший телохранитель одного из высоких чинов предыдущего правительства захваченной Кореи. Если солдаты врут, то это видно. Всегда, вне зависимости от уровня выдержки и дисциплины. Именно поэтому под пытками они предпочитают молчать. Гулкую тишину вновь пронзил хруст человеческой кости. Мужчина закричал сильнее, а Империя снисходительно оглядела его взмокшее от пота лицо и подрагивающие от болезненных судорог плечи. Ничему людей жизнь не учит. — Если ты думаешь, что все прекратится после того как у тебя закончатся пальцы — ошибаешься. Есть еще ногтевые пластины и, в сущности, еще море способов вытянуть из тебя информацию. Я никуда не спешу. Она не успела покинуть префектуру — ей попросту некуда деваться. Ты просто облегчишь мне задачу, но я найду ее… С твоей помощью или без. Глаза мужчины смотрели прямо ей в лицо. Боль в них смешалась с холодной ненавистью. Но теперь он ничего не говорил вовсе. Ее это уже утомляло. Война была в самом разгаре и она должна быть сейчас со своими солдатами там, на поле битвы! А не здесь, в этом пропахшем кровью и мочой подвале, выпытывая куда эти корейские собаки дели свою главную суку!

***

Когда после войны с Российской Империей ей было позволено полностью подчинить себе Корейский полуостров, она включила его в свой состав, сделав колонией. Но воплощение она убивать не стала. Почему-то ей хотелось проявить к этой женщине милосердие. Вид затравленной юной девушки, оплакивающий своего правителя дернул какие-то особые струны в душе японки. Видимо их переписка с Веймар о гуманизме, что-то, да затронула. Морико обещала сохранить Джи Су жизнь в замен на два условия: она не покидает столицу и она более не вмешивается в политику. Тогда эта кореянка с несвойственной большими глазами цвета сакуры показалась ей разумной. Сейчас она жалела, что не прирезала ее — слишком рискованно оставлять воплощение захваченного тобой народа в живых. Велик шанс восстаний. Она поняла это особенно уже сейчас на примере российских колоний по типу Финляндии и Польши.

***

— Ваша Светлость, мы нашли ее, — в помещение ворвался посыльный с донесением, заставив допрашиваемого побледнеть в ужасе, а Японскую Империю лишь кивнуть. — Отлично. Доставьте ее сюда. Она обернулась на белого как мел солдата и губы чуть дернулись в улыбке. Эта растерянность на чужом лице ее забавляла. Но что-то здесь было не так… слишком просто. Он шептал что-то едва-едва шевеля губами и Империя едва ли осознавала, что он несет, пока не распознала одну фразу: «они должны были спрятаться лучше». — Они? Он замолк. — Кто «они»? Вновь молчание, он смотрел на нее затравленно, но рот больше не открывал, видимо все-таки дошло чем это чревато. Как будто это его спасет.

***

Ее доставили в соседнюю камеру. Бледное худое лицо, крестьянские лохмотья вместо одежды, растрепанные грязные волосы цвета вороньего крыла. Но этот взгляд… не пугливый и не затравленный, нет… просто грустный. Словно она сейчас не пыталась сбежать, а просто разбила малозначимый красивый предмет. Мол, «не беда, с кем не бывает». Прямая осанка, вздернутый подбородок. Императрица В самом широком смысле этого слова. Не то, что ты Пронеслось где-то в сознании скрипучим голосом отца. Японская Империя едва заметно вздрогнула. Она зашла в камеру и необычайно завораживающие глаза посмотрели прямо на нее. — Мои люди уже ищут их. И найдут так же легко, как и тебя. Кореянка лишь поджала губы в бледную тонкую, но ничего не сказала. А затем ее глаза расширись в изумлении и ужасе — Империя достала на свет свою ношу. С головы частыми каплями стекала кровь, лицо того самого солдата застыло в гримасе боли и обреченности. Японка брезгливо кинула трофей к ногам кореянки и та в ужасе отползла к углу камеры. На глаза уже начали наворачиваться слезы. — Вы были близки, ведь так? — голос такой же спокойный, а взгляд направлен только на нее и то как она бережно закрывает лицо руками, лишь бы не закричать. — Ты… — Ты нарушила наш договор. Как думаешь, оставила ли ты мне выбор? Женщина не сдержала всхлипа, по щекам заструились тонкие дорожки слез. Японская Империя чуть склонила голову, наблюдая за чужим горем. Смотрела как некогда величественная женщина вмиг теряет всю свою гордость и стать, сгорбливаясь над головой солдата. Отмечая каждую деталь, каждую эмоцию в чужом взгляде и жестах. Было двоякое ощущение чего-то неуместного и неправильного в ее действиях. И одновременно было завидно. Империя не понимала, как эта женщина может так скорбеть по человеку? Но в тоже время было завидно, что она была на это способна. Что в душе этой хрупкой кореянки нашлось место скорби. А значит когда-то давно нашлось место для любви… — Ты чудовище… — она сказала это так спокойно и легко, что японка ни на секунду не засомневалась в этом. — Приходится им быть. Власть не удержать по-другому. Пленная издала глухой смешок, отвернувшись. Дорожки серебряных слез не собирались искать, но губы все-равно дернулись в грустной улыбке. — Глупая… Такие как мы — не про власть над народом. Мы — про любовь. И мне жаль, что твой народ не знает любви. Я не обязан их любить. Только защищать. Только вот я — не ты. Я хочу любить. Но не могу. Она подошла ближе и с толикой нежности коснулась мокрой щеки кореянки, убирая остатки слез. — Может ты и права. Я не знаю любви. Но я делаю все, чтобы мой народ был лучшим. Разве это не значит любить? Изменить к лучшему. Сделать совершенным. — Если любишь кого-то, то ты не будешь стремиться его изменить. Две пары печальных глаз смотрели друг на друга. Корейская Империя потянулась к чуть смятому воротнику чужого кителя, расправляя несущественные скрадки. — И чего же ты хочешь за этот совет? Свободы? — Хочу, чтобы ты прекратила поиски моих детей. Они не заслужили той участи, что была уготована мне. Империя не ответила, но они обе понимали — она согласится. Сверкнула сталь в тусклом свете оконца. Один удар и форма окрасилась в красный. Морико горько усмехнулась, смотря на женщину перед собой. Даже умирая та была неотразима. Не то, что ты

***

Бледное лицо Германской Империи можно было прямо сейчас спутать со скульптурой. Он проиграл. Какая досада. Японская Империя в полуха слушала договор о капитуляции, что зачитывал Британия. Это не было ей так уж интересно: все что она хотела от этой войны — она получила. И вряд ли отдаст назад даже если потребуют. Сейчас она смотрела на приговоренного, поверженного, сломленного воина и представляла себя на его месте. Смогла бы она вынести столь сильное оскорбление чести? Смогла бы она смотреть в глаза так же спокойно, как это делает он? Смогла бы она смириться с поражением? Ответ на эти вопросы был один и оттого она проникалась к нему глубочайшим сочувствием. Он был таким же, как она. Они очень похожи. И это пробуждало необъяснимое чувство внутри. Австро-Венгрия умерла незадолго до вынесения приговора, так что договор о капитуляции пришлось заключать с ее лидерами, а также оформлять опеку над близняшками. За это решила взяться Франция. Взгляд японки вскользь затронул двух жавшихся друг к другу сестер. Девочки пугливо поглядывали на окруживших их со всех сторон и невольно всхлипывали, им ведь было всего восемь. Совсем еще дети. Хотя ей не было их жаль — это война, а победителей не судят. Был также Турция, сын почившей в одном из боев Османской Империи. Потрепанный, но взгляд он не прятал, наоборот — всем видом показывал, что не сломлен и еще отыграется. Без сомнения, это вызывало уважение у всех присутствующих. В той или иной степени. Юноша спокойно принял все обвинения, что были представлены и все обязательства, что были наложены. Тут же впервые слуха Японской Империи коснулось слово, значения которого она не совсем понимала. Геноцид

***

В феврале против османских армян были предприняты чрезвычайные меры. Около 100 000 армянских солдат османской армии были разоружены, у гражданского армянского населения было конфисковано оружие, разрешённое им с 1908 года. За разоружением, по свидетельствам очевидцев, следовало жестокое убийство армянских военнослужащих, им перерезали горло или закапывали живьём. Посол США в Турции Генри Моргентау охарактеризовал это разоружение как прелюдию к уничтожению армян. В некоторых городах власти угрожали массовыми репрессиями, а также удерживали в заложниках в тюрьмах сотни человек, пока армяне не соберут определённое властями количество оружия. Кампания по разоружению армян сопровождалась жестокими пытками. Собранное оружие часто фотографировалось и посылалось в Стамбул в качестве доказательства «предательства», что стало предлогом для общего преследования армян.

***

И в чем она была не права? Преступление против человечности. А зачем нужна эта человечность, если она мешает процветанию твоего народа? Что Японской Империи до других, если главное — это благополучие ее нации? Зачем вообще это притворство? По той же причине она абсолютно игнорировала возмущения США и Великобритании в связи с ее политикой по отношению к коренным народам Курильских островов и корейцев. Это не их дело, что она делает со своими подданными. И она не позволит вмешиваться в свои дела.

***

Наконец речь зашла и о ситуации в России. Японская Империя прислушалась, это было крайне любопытно. Прямо сейчас на территории уже умершего Российской Империи проходила весьма необычная гражданская война. Оба наследника мало того, что оказались держателями общих земель, так один из них привнес в мир нечто абсолютно невразумительное, странное и абсурдное… Коммунизм. Империя про себя звала это «красной заразой». Ох уж эти немцы. Вплоть до сегодняшних дней немецкий был международным языком ученых. Планк, Бунзен, Отто, Эйнштейн… Можно было бы долго продолжать перечисление блестящих имен, вошедших в историю мировой науки. Но теперь она увидела и обратную сторону этой «вседозволеной философии». Крестьяне без дайме, работники без руководителей. Страна без Императора. Более отвратительного бреда она в жизни не слышала. И мало того, что этот увалень грыз глотку своей сестре и успел убить собственного отца. Он уже заявил, что на территориях Российской Империи он не остановится. Уже сейчас США высказал предложение помочь Российской Республике, что, в общем-то вполне себе входило в интересы японки. Уже сейчас из-за всех лозунгов, распространяемых самопровозглашенным РСФСР, в самой Империи начались волнения уже ее крестьян и даже пошли слухи о создании коммунистической партии. — Эту заразу нужно выжечь на корню, — подала она голос впервые за все собрание. Штаты, да и другие победители одобрительно закивали. Лишь Британия сделал это как-то неохотно.

***

Не помогло. Российская Республика пала и с РСФСР (теперь уже СССР) пришлось считаться. Не то чтобы японка этого хотела, но игнорировать его присутствие в тихоокеанском регионе было попросту невозможно. Тем более что социалистическая зараза медленно, но верно вплетала в себя и другие страны. Так, например, старший сын Империи Цин, до этого находившийся в изгнании, этими красными идеями проникся настолько, что вновь попытался отобрать власть у своего младшего брата. И пока китайцы грызлись за власть, Японская Империя отколола приличный кусок территории, который управлялся хоть и без воплощения, но зато в нем присутствовал последний из китайских Императоров. Ее собственное марионеточное государство. Ей отдали некоторые из немецких колоний, но это никак не повлияло на ее теплые взаимоотношения с Веймар. После самоубийства отца и падения Кайзера, ей более ничего не оставалось, как взять власть в свои руки. Веймарская Республика была слаба. Может дело было в непомерных репарациях, может дело в самом организме слабого с рождения воплощения. Может все сразу, но Империи было ее жаль. Японка как никто знала как тяжело ее подруге дается это бремя. Она никогда не хотела власти. По инициативе Вильгельма Зольфа, который в период с 1920 по 1928 года был германским послом в Японии, культурный обмен между странами вновь стал развиваться, что привело к восстановлению «Японско-германского сообщества», созданию в 1927 году «Японско-германской культурной общности» и основание Японско-германского исследовательского института в Киото.

***

— Знаешь, я скучаю по ним, — Веймарская Республика смотрела в окно на медленно стекающие по узорчитаму витражу капли дождя. Японка отвлеклась от разглядывания портрета Пруссии на стене кабинета и обернулась на подругу. — По кому? — Отцу… брату… Знаешь, я так часто проводила время в одиночестве, что практически переставала адекватно воспринимать реальность. Папа холил и лелеял меня, словно хрустальную, и старался лишний раз не тревожить… — А брат? — Фридриху не разрешалось посещать меня во время болезней. А без этого я могла лишь наблюдать за ним из окон своих покоев, пока она учился стрельбе или верховой езде. Сам же он никогда не приходил. Скорее всего, просто не хотел мне мешать. Японская Империя усмехнулась. Было вероятно, что изначально так и было. — Думаю, что с возрастом он просто перестал в тебе нуждаться. Бледно-голубые глаза наполнились печалью, Веймар тяжело вздохнула. — Возможно ты права. Японка закусила от досады губу, она не хотела ранить ее чувства. Морико и сама не знала почему, но ей было нестерпимо больно видеть грусть на этом совершенном лике. Словно бы она огорчила озерного духа или младшего бога — в этом чувствовалась какая-то неправильность. Ей надо было чем-то ее отвлечь. — Расскажи мне про твоего брата. Каким он был? Веймар чуть задумалась, на идеально гладком лбу едва-заметно проступила морщинка. — Он был очень светлым и любопытным ребенком. Всегда любил задавать тысячу вопросов, отчего очень часто раздражал наших учителей. Его интересовало все: от принципа работы телескопа, до особенностей строения крыльев у бабочек. И часто он приходил с этим ворохом вопросов ко мне, поскольку с самой ранней юности отец дал ему понять, что к нему без крайней необходимости лучше не подходить. — Ваш отец был строг? — Только к нему. Меня он любил. Фридрих… скажем так, он был одновременно необходим ему, но при этом отец никогда не хотел его появления. Я понимаю это, но в тоже время — нет. Я никогда не пойму, как можно так ненавидеть, пускай и незапланированного, но все-таки твоего ребенка. Это ведь ненормально! Не больше чем любовь брата к сестре. Но Империя предпочла промолчать. — Я, как могла, пыталась сгладить острые углы, но это мало помогло. С возрастом брат стал отчужденным и холодным. Можно даже сказать агрессивным и язвительным. Ребенок, лишенный любви, теперь отвергал любые ее проявления. Он стал считать мое к нему отношение за слабость. — Разве это не так? Веймар снисходительно улыбнулась, смотря в непонимающие карие глаза. — Это тяжело, держать свое сердце открытым. Это делает уязвимым, но это отнюдь не делает слабым. Да, впустив не того человека, тебе будет больно, однако это лишь закалит тебя. Как с тренировками тела и разума, боль — это неотъемлимая часть процесса. Но когда боль отступит… когда ты найдешь правильного человека… Она неотрывно смотрит в ее глаза. — Поверь, все страдания будут пережиты не зря. Потому что, когда любовь взаимна — это самое светлое и самое сильное чувство, что ты сможешь испытать.

***

Интересно, что же ты испытала в тот последний миг? Ты ведь любила его. Как брата. Любила искренне. Было ли тебе больно в тот момент, когда ты осознала, что он пришел тебя убить? Или ты продолжала любить? И что же это тогда, если не слабость? Она сидела в переговорной, рядом примостился один из ее дипломатов, нервно перебирая запонки на своих рукавах. По другую сторону от нее сидел немецкий дипломат и еще один человек. Тонкие жилистые руки были сложены на довольно широкой груди, а острые плечевые суставы проглядывались сквозь ткань рубашки. Чернильно-черные волосы, отдающие металлическим блеском, стянутые в тугой хвост, доходили до плеч. И глаза... не бледно-голубые озера, как у его сестры, но и не насыщенный сапфир, как у Великобритании. Они едва ли походили на топазный оттенок глаз его отца. Нет... у него они были особенные. Он смотрел на нее аквамаринами. Блестящие в свете закатного солнца, они смотрели только на нее. Морико позволила себе едва заметно улыбнуться. Этот вечер обещал быть интересным.