Сломанные судьбы

Этот человек понимал его. Понимал как никто другой не мог. Он не был так уж сильно его старше, разница была года в два-три в его пользу, но, тем не менее, Фридрих чувствовал какую-то особенную привязанность. У них совпадали увлечения, они любили вместе порассуждать о жизни. А еще о живописи. Хорошее настроение этих двоих сегодня не была способна испортить ни единая вещь, даже несмотря на сборы для скорой смены дислокации. На каждый язвительный ответ, плевок ядом или просто прохладный взгляд от Фрида, он отвечал истинно спокойной солнечной улыбкой и продолжал одаривать юношу ненавязчивыми комплиментами и просто увлекательной беседой. Как он и предполагал, немец, несмотря на весь свой потенциал и сформировавшуюся выправку, пока был просто ребёнком, не получавшим раньше ни тепла, ни ласки. Мужчина невольно даже проникся неким родительским чувством к этому опасному, отчаянно прячущемуся за железной маской юноше. Солдат не стал себя одёргивать. Зачем портить приятное времяпрепровождение. Им повезло — их дальнейший маршрут был приблизительно схожь и оба направлялись в сторону Восточного Фронта. Тихое гудение мотора никак не мешало спутникам в пол голоса обсуждать повседневные заботы. — Так ты все-таки портретист? — Всего по немногу. В основном, больше архитектор. А вы? Пока что я видел только пейзажи. — Давай уже на ты. И да, я больше пейзажист. — Классика? — Еще бы! Абстракции меня точно не интересуют! — Ну, смею заметить, что иногда и в абстракции можно увидеть достойную работу. — Очень редко. Настолько, что я ее пока не встретил. Мужчина неопределенно пожал плечами. Затем едва заметно оглядел своего спутника. — Не двигайся. Он сделал несколько штрихов, быстрым чётким движением. Фридрих замер, но скорее от неожиданности. Однако от колкости мужчину это все равно не спасло. — Что, решил доказать состоятельность абстракционизма или лучше сразу в привитивизм? Адольф хмыкнул, продолжая резко, но при том чётко выводить штрихи. Воплощение улыбнулся: он выглядел удивительно вдохновленным. В позе какого-нибудь персидского падишаха, лицо сосредоточенное, но спокойное. Фридриху непомерно льстило, что им могут восхищаться. Вот так, бескорыстно. Он где-то читал, что именно так распознается патриотизм у людей — безвозмездная любовь к Родине и, соответственно, к воплощению. Это отнюдь не означает, что такие люди не видят недостатков. Скорее это значит, что они видят в своей стране лучшее, не отменяя худшего. — Ты же немец? Мужчина замер на мгновение, карандаш перестал вычерчивать линии. Посмотрел на Фридриха как-то неясно, словно этот вопрос застал его врасплох или он сам не знал на него ответа. — Да. «И что это было?» Но продолжать эту тему он не стал. Мужчина вновь принялся за свое занятие, но достаточно быстро закончил и продемонстрировал готовую работу Фридриху. На белом листе был изображён воплощение. Идеально точно срисованы детали, вплоть до шрамов на шее, выглядывающей из-под мятого воротника, штрихи вокруг фигуры передавали пространство в достоверном объёме. Но при этом в каждой детали так или иначе угадывались диспропорции, которые по началу можно было и не заметить. Это создавало ощущения какой-то неправильности, несостыковки. Словно человек, что был изображен — сломался, как игрушка. По спине прошел холодок. Это отталкивало даже сильнее, чем все, что он видел в этом стиле до этого. Возможно, потому что он видел на этом наброске себя. Возможно, потому что увидел что-то для себя. Мужчина удивленно вскинул брови, когда глаза напротив начали источать невиданный гнев и холод одновременно. — Убери это от меня. А лучше разорви и сожги. — Что-то не так? — Убери. Это был единственный раз, когда он разговаривал с ним подобным образом.

***

До Перемышля они так и не добрались, машина заглохла, что достаточно экспрессивно выразил водитель и еще несколько мужиков, стремясь побыстрее устранить поломку. К сожалению для них, планам не суждено было сбыться и пришлось экстренно топать всем взводом до ближайшего населенного пункта. Вторая машина тащила неисправную. Они находились на территориях принадлежащих Австро-Венгрии, так что проблем быть не должно. Фридрих едва ли прислушивался к гулу солдат впереди. Их разговоры о семье наводили искреннюю тоску, хоть сам юноша никогда в этом не признается. Он скучает. Далеко не только по Алексею, но и по сестрице Веймар. Даже по отцу в каком-то смысле. Да, он не идеальный родитель, но кто из нас «святой»? Ему просто не хватило жизненных сил на одинаковое внимание к ним обоим. А Веймар… она ведь ни в чем не виновата… ведь так? Ей, ты! Чего ворон считаешь? — один из сослуживцев матерелизовался очень внезапно, хлопнув парня по плечу, — а у тебя как на любовном фронте, парень? От подобного вопроса Фридрих растерялся окончательно, впав в оцепенение. Остальные тоже глядели заинтересованно, словно ожидая очередной невероятной байки или, на худой конец, сопливо-сентиминтального рассказа о «избраннице». Скорее всего так и было, но парень лишь стыдливо поджал губы, не зная что ответить. — Че, язык проглотил? — Да ты посмотри на него, он то, в отличие от нас из графьев каких будет! Али ты забыл, что ему письмо связной наш наравне с командирским таскал? А графья нынче по бабам чужим не шарахаются, у них у каждого своя будет. — Зато шарахаться по мужикам им это не мешает! У меня в городе таких «тростинок» пруд пруди по ночам на улицах расхаживает. Толпа дружно заржала, а от лица Фридриха отлила краска. Да как они смеют?! — Нет у меня никого. И что с того? — Ооооооооо..... а лет тебе сколько невинная ты наша овечка? — Вам какое дело?! Мужики вновь разразились хохотом, но отступать не спешили. — Да так… хотели помочь товарищу. Знаешь же, что сейчас мы в деревне перекантуемся? Фрид молчал, но коротко кивнул, ища подвох. — Ну так может тебе там найти «подружку»? Опыта набраться, глядишь будет чем потом уже свою кралю осчастливить? Солдаты одобрительно загудели, кто-то даже свистнул. Ну тут уже уровень неловкости достиг своего максимума и парень побагровел. Буквально. Фридрих нечасто давал своему лицу приобрести его истинные цвета. Страны при сильном эмоциональном возбуждении обычно окрашиваются в цвета своего флага, но также могут сделать это нарочно. В принципе, это не особо принято среди них, и показные лица в основном используются при переговорах. Он не позволял своим эмоциям брать верх, только и знал, как запихивать их куда поглубже да наподольше. Но сейчас словно что-то накипело. Мало кто удостаивался чести видеть его краснеющее лицо с вырисовывающимся посередине необычным крестом. Впервые увидев себя в подобном виде лет в десять, он даже специально поискал значение этого символа — своего будущего флага. Символ движения, жизни и благополучия. Он назывался свастика. Удивительно, что никто в его родословной подобного знака не имел. Красиво же. — Довольно! Солдаты отшатнулись, кто-то даже машинально наставил оружие, но в глубоком шоке все просто глазели на доселе невиданное ими существо. Нет, разумеется, каждому в детстве объясняли, что у любой страны есть свой заступник. Такой талисман, что хранит свою страну и народ от бед и невзгод. Что они часто представляются людям в человеческом облике, подобно ангелам, все тоже были в курсе. Но еще никто и никогда из них не видел воплощение своей страны в живую. Так близко. Кто-то грязно выругался, кто-то начал читать молитву, но все смотрели на него с неприкрытым восхищением. И страхом. Голубые глаза сменились ярко красными, почти алыми. Он смотрел вокруг словно загнанный зверь и не понимал, что предпринять дальше. Он еще не сталкивался с подобным и это сбивало с толку. А про воздействие воплощений на окружающих он забыл напрочь. — Отпусти оружие, идиот! В затылок одному из солдат уперлось дуло пистолета. Остальные обернулись на связного и солдата, что спешно опустил винтовку. Фридрих благодарно взглянул на товарища и попытался выровнять сердцебиение, лишь бы согнать этот пресловутый флаг со своего лица. — Ад, ты чего не сказал, что с нами во взводе будущая германская нация?! — Много вам чести… — процедил он сквозь зубы, убирая пистолет обратно в кабуру и переводя взгляд на воплощение, не скрывая беспокойства. Они вдвоем прошли вперед, оставляя солдат позади. Краска полностью сошла на нет, но глаза по прежнему оставались алыми, словно рубины, пускай сам Фридрих этого не замечал. Связист неторопливо шел рядом, терпеливо ожидая пока юноша придет в себя. — Не стоило тебе вмешиваться. Я мог бы справиться сам, — он сказал это громко и четко, хотя в душе и сам был не уверен в своих словах, — комуницировать с людьми — моя прямая обязанность. Мужчина скривился. — Научишся. Но пока ты не овладел этим навыком в должной степени, позволь дать тебе совет… — он чуть склонился над ним, не останавливаясь, — не стоит воспринимать слова других настолько близко. Точнее, вообще не стоит ставить их мнение во что бы то ни было. Это ведь просто люди. Люди… ха! Практически бесполезные куски мяса с подобием на разум, что может быть ещё нелепее, ещё бессмысленнее? На что ещё, кроме как на убой, они могут сгодиться? Фридрих замер, собеседник тоже остановился. Они ушли далеко вперед по дороге и уже практически не слышали разговоров отстающих. — Странное у тебя представление о людях. — Человечество в принципе — большая куча навоза, среди которого эта страна и её люди, пожалуй, единственная жемчужина. Только вот если то, что ты видел сейчас — жемчужена, то что тогда — остальные? По лицу скользнуло омерзение. На мгновение, ему даже показалось это истинной. На мгновение он успел забыть и о многочисленной прислуге в их доме, что отнюдь не была немцами даже отдаленно, но при этом была гораздо более благородней и… правильней что-ли? Чем то, что ему пришлось сейчас лицезреть. Они все — грубые неотесанные крестьянские мужики. Алексей был на них похож, даром, что сын Империи. Только вот даже Алексей не опускался до такого панибратства, пока они не узнали друг друга более тщательно.

***

Прошло уже три года с начала войны. Лишь затем он узнал насколько же сильно его временный спутник в тот день оказался прав. На войне было столько человеческой мерзости и порока, что он едва ли мог сдержать рвотный позыв. Да, он видел его среди своих солдат, но и мерзость, что он увидел за пределами своей армии повергала его в ужас. Он так давно знал эту неприложную истину: воплощение — это отражение народа. И его буквально повергало в шок, сколько же, помимо очевидных, пороков хранит в себе отец в таком случае? Веймар… Он?! Парень дернулся от этой мысли. Нет. Он не такой! Он не может быть таким! Он лучший из возможных, он совершенен! Потому что если не был, то какой смысл его существования? Когда он, наконец, осел в одном из оккупированных бельгийских городов и расположился в арендованной квартире, то уже не был просто рядовым Ландштурма. Обер-Лейтинант 5-го кирасирского полка «Герцог Фридрих Ойген фон Вюртемберг». Мда… пускай он знал, что назван этот полк в честь одного из Кайзеров, но как же сильно это тешило его эго! Правда уже после отравления хлором и почти годичной тишины от отца, он решил затеряться. Деньги у него имелись и подделать документы не составило труда. Эрнест Шварц. Имя непривычно лежало на языке. На время войны будут звать его так. Листы разлетались по комнате, пока он в ярости рвал незаконченные работы. И схватился за газету. Вновь и вновь перечитывая заголовок, что красовался на первой полосе: «Гражданская война в России».

***

Уже через полтора года после войны отец перестал писать вовсе. Тогда он перенаправил его ближе к Варшаве, где парень едва не задохнулся от хлора, потому что ветер внезапно переменился, изменив траекторию движения облака. Для организма последствия были тяжелыми, он не мог прийти в себя почти полгода, но чуть более улучшенная регенерация по сравнению с человеческой давала преимущества. По крайней мере он жив и может нормально говорить и дышать. И тогда же, в госпитале, он впервые услышал о волнениях, накрывших Российскую Империю. Урывками, но все-таки он понял, что прямо сейчас в России сменится лидер. Он не ошибся. В 1917 в начале власть перешла к Александре — старшей сестре Алексея. Российская Республика объявила о всеобщем голосовании, но мир с немцами даже не рассматривала. Тогда кто же является новой человеческой властью? Воплощение не может править в одиночку.

Необходимо на всеобщем тайном и прямом голосовании избрать учредительное собрание, которое разработает конституцию.

Создается временное правительство.

***

Но Фридрих лишь кривится, опять отбрасывая газету прочь, пока сердце бешено разгоняет кровь. Шум в ушах перекрывает все звуки. «Неужели тебя уже нет?» Этот вопрос в никуда приводит его в ужас. Невозможно. Он не мог умереть, он должен вот вот объявиться! Тогда-то он вспомнил об одной занимательной группе русских, что заинтересовались Марксом. Фридрих помнит восторг своего друга, когда тот впервые пересказывал ему содержание «Капитала». Столько блеска в чужих глазах он не видел больше никогда. Со временем, едва они стали старше и виделись все реже, он стал описывать одного из своих единомышленников в телеграммах, что так же был поражен марксисткой теорией. И, насколько немцу не изменяет память, сейчас этот человек в Швейцарии. Алексей не любил принимать и просить помощь. Но прямо сейчас у него просто нет выбора. Фридрих быстро набросал телеграмму. Деньги все еще в избытке, так почему не помочь старому другу, а заодно и собственной армии?

***

Война закончилась для него внезапно, но предсказуемо. Отец проиграл, мать, если верить слухам, уже мертва, так же как и их союзница ОИ. Интересно, если бы США не вмешался, был бы у них шанс на победу? Скорее всего — нет, фактически, Фридрих сам запустил это колесо Сансары, дав Ленину возможность приехать в Россию и найти Алексея. Как Владимир и обещал, он заключил сепаратный мир. Он бы в любом случае это сделал, поскольку это было желание его людей, а не только условие Фридриха. И, как он и обещал, он нашел Алексея. Вызволил из клетки, куда его упрятали за убийство РИ. Тоже, как оказалось, обещание было не нужно — Владимир желал его найти. Там же Алексей провозгласил себя РСФСР и объявил войну собственной сестре. Революция начала новый виток, чем не мог не заразиться остальной мир. В том числе и немецкие солдаты. Конец октября 1918 года в Киле на севере Германии ознаменовал начало германской революции 1918–1919 годов. Части германского военно-морского флота отказались отплыть для последней крупномасштабной операции в войне, начав восстание. 3 ноября восстание распространилось на другие города и земли страны, во многих из которых были созданы рабочие и солдатские советы. Тем временем Гинденбург и старшие генералы потеряли доверие к кайзеру и его правительству. Итак, в ноябре 1918 года на Западном фронте союзники продвигались в направлении Германии с внутренней революцией. Австро-Венгрия развалилась из-за множественной этнической напряжённости. Кайзер и все германские правящие короли, герцоги и принцы отреклись от престола, а немецкое дворянство было упразднено. 9 ноября социал-демократ Филипп Шайдеманн провозгласил республику. Новое правительство во главе с германскими социал-демократами призвало и получило перемирие 11 ноября. На смену империи пришла Веймарская республика. И все из-за него…

***

Осознание собственной вины душило его столь сильно, что он едва видел смысл дальше жить. Он… предал их? Предал свой народ? Вопросы, которыми он задавался в средней паршивости баре, впервые попробовав что-то крепче вина, что подают на банкетах. «Ты жалок» — твердил ему внутренний голос, отчего-то до боли напоминающий отцовский. Такой же бескомпромиссный, жесткий. Ледяной. На это он лишь недовольно мычал, опрокидывая очередную рюмку. Да уж, продать Родину за жизнь товарища. Неужели это все? Неужели именно так ему остается жить остальную вечность? Воплощение без государства. Прямо как Вольные, о которых ему в детстве читала сестра. Когда государства только начали образовываться, а люди обретали свою идентичность на культурной почве — в мелких селениях или, если повезет, в городах, у людей начали рождаться необычные дети. Дети, чьи тела окрашивались в абсолютно неестественные для людей цвета. Первые воплощения. Поскольку факт несвойственной человеку окраски, большой срок жизни и абсолютное отсутствие старения людей пугало, то такие отпрыски либо сразу же умерщвлялись, что, конечно, порождало внезапные засухи, неурожаи или междоусобные конфликты, либо изгонялись прочь. Такие «люди»-изгои стали зваться Вольными. Существа одинокие и никому не нужные. Опять жалеешь себя, щенок? Таким его состояние было почти пять лет. Чувство собственного превосходства граничило с чувством собственной ничтожности, смешиваясь в бурлящую смесь из жалости и ненависти… К себе, к окружающим… к коммунистам… к Ализе… Но Ализа — это немного другая история.

***

— Вы выглядите подавленным, молодой человек… Статный, но немолодой мужчина оглядел помятого после очередной пьяной драки Фридриха, отмечая что-то для себя. Сам парень лишь язвительно усмехнулся, зло процедив: — Правда? Без вас же я был слепым! Жаль для вас и ваших удивительных навыков прорицания, что хлором мне зацепило руки, но не глаза. Мужчина заинтересованно вскинул брови, теперь присматриваясь к сидящему за стойкой Фридриху еще внимательней. — Признаться, вы достаточно хорошо сохранились для ветерана. Выглядите чересчур молодо. Парень издал язвительный смешок. Воплощения перестают стареть после двадцати лет и не могут умереть от старости. Но он все равно прикинул сколько ему сейчас должно быть лет… чуть больше тридцати. Ну, не так уж и много. Мог бы быть и повежливей, сам ведь уже не тонконогий юнец! — Радиация творит чудеса.* Так вы чего-то хотели от меня? Мужчина одарил его обворожительной улыбкой. — До меня дошли слухи о неком нелюдимом господине, устроившем погром в доме главы известной еврейской общины. Вышел достаточно сильный скандал. — И на что вы намекаете? — У нападавшего были необычного цвета глаза. Всегда голубые, в момент особенно неудержимого гнева они стали красными, словно два первородных огня. Фридрих напрягся, но не перебивал. — Мне бы хотелось узнать, что сын Второй Немецкой Империи не поделил с главой Мюнхенского еврейства? «Откуда он…» — Не стоит отнекиваться, мой друг. Мы искали вас с самого окончания войны. Один ваш очень хороший знакомый настоял на этом. Голубые глаза сощурились, он смотрел на незнакомца с явным подозрением. Наконец он чуть обернулся к нему корпусом отставив стакан в сторону. — С кем я имею честь говорить? В глазах собеседника мелькнуло одобрение. Он исключительно слитным жестом снял перчатку, протягивая Фридриху руку. — Рудольф фон Зеботтендорф, основатель фёлькише** Общество «Туле» в Мюнхене. Приятно с вами познакомиться… если не ошибаюсь, ваше первое имя Фридрих? Воплощение кивнул. — Не задумывались еще над вторым? «Как видишь, не свезло» — так и хотелось съязвить в ответ, но он сдержался. Отрицательно качнул головой. — Очень большое упущение.

***

Именно «Туле» вновь пробудили в нем эту жажду. Жажду к знаниям и жизни в целом. Изучение данных о его предтечах было крайне увлекательным занятием, он буквально на год зарылся в тексты, посвятив этому всего себя. А еще многим не менее интересным наукам. Он достал с полки одну из недавно заказанных книг. «Евгеника». Прекрасное начало. Там же познакомился с Рудольфом. Амбициозный молодой мужчина был одним из инициаторов его поисков, но Фридрих готов был поклясться, что не видел его раньше. А может, просто не помнил. В Обществе Туле произошла политическая социализация Фридриха, Гесс объяснил воплощению все, что знал сам: он познакомил и с Дитрихом Эккартом, издававшим антисемитский журнал Auf gut deutsch, и с Карлом Харрером, соучредителем Немецкой рабочей партии, Гансом Георгом Грассингером из Германско-социалистического рабочего кружка, Антоном Дрекслером, председателем созданной в январе Немецкой рабочей партии. В Обществе Туле также состояли капитаны Эрнст Рём и Карл Майр из баварского командования рейхсвера. Где-то там же он окончательно убедился, что может все исправить. Нужно только занять свое место. Место, принадлежащее ему по праву. Но перед этим он вновь встретился со старым другом. Благо и эту встречу Рудольф устроил с превеликим удовольствием.

***

Они сидели сейчас друг напротив друга и подмечали каждую незначительную деталь, что изменилось с их последней встречи. Фридрих оскалился. — Ты постарел. Адольф безразлично пожал плечами. — Люди — очень хлипкие создания. И тело изнашивается сильнее любого механизма, — Темные глаза чуть блестнули в тусклом свете лампы, — а ты перестал быть «щепкой». Не то, чтобы тогда ты не выглядел аристократично, но так тебе идет даже больше. Что было правда — за время войны хочешь-не хочешь, а военная подготовка и образ жизни вытравит из тебя все манеры и свойственную худобу. Ну, насчет манер все-таки погорячился, знания этикета, после почти что двадцати лет муштры от любящего отца, просто так не вытравишь, сколько бы ты не пролежал в окопах под обстрелом артилерии. — Так ты все-таки подался в политики? — Как видишь. — Насколько помню я, ты не особо стремился к управлению. Считал это грязной работой. Он развел руками. — Кто-то же должен. Фридрих многозначительно кивнул. — И ты решил попытать счастье и найти почти полумифического второго наследника Германской Империи, подозревая, что я мог банально не выжить после того как наши пути разошлись? — Любой человек должен иметь в себе хоть каплю веры в чудо. Как видишь, я верил не зря. — И чем же тебя не устроила моя сестра? Фигура напротив словно стала чуть четче, было видно как собеседнику претила даже мысль объединятся с Веймарской Республикой. О чем не преминул сообщить вслух не самым мягким словом. Сердце воплощения предательски сжалось, на секунду захотелось заступится, но это чувство быстро прошло. Он уже давно вытравил все положительные эмоции из своей жизни. И немногочисленные детские воспоминания в том числе. — Знаешь почему все люди в «Обществе» так ненавидят ее? Может потому что она даже не попыталась бороться за наследие родителя? Или может все дело в ее врожденной болезненности и слабости? О нет, это горечь ветеранов Первой мировой от украденной у них победы, на которую мы отправились добровольцами. Я, Гесс и многие нам подобные. У нас было много времени чтобы провести небольшое расследование… Он, словно готовился к этому всю жизнь, достал из стоящего рядом с креслом портфеля несколько документов и протянул воплощению. Голубые глаза быстро забегали по строчкам и чем дальше, тем сильнее по коже пробегал холодок. Он не может даже предполагать каких усилий это стоило, но некоторые ниточки в той законспирированной схеме финансирования Русской Революции они нашли. И вывели эти части пазла к личным счетам воплощенческой семьи и лично министру финансов. Как удачно, еврею. Конечно, связывать ГИ или Фридриха с падением Империи они бы не стали. Все таки чтобы сейчас Адольф ему не говорил, но он и его соратники идеологизированы целиком и полностью. Да и у Веймар в их версии есть самый очевидный мотив — поскорее сместить фокус правления с отца на нее, а от брата просто избавится. Теория сложена. И только сам Фрид знает, насколько она ложна. — Тебе нечего терять, Фридрих. Так же как и всем нам. Но если нам удастся задуманное… В нужное время ты будешь стоять там, где ты должен стоять… Он долго молчал, вглядываясь в бумаги. В голове боролся рой из кратковременных вспышек, не давая ему определится с ответом. Если он согласится — назад дороги больше не будет. А с другой — никакого «назад» у него не было уже давно. Он уже на обочине жизни. Так чего он теряет? Ведь здесь, среди таких же отщепенцев, он впервые за много лет чувствовал, что кому-то важен. Что он нужен. Что у него появилась цель. Внятная и четкая цель: вернуть Германии былое величие, загладить те ошибки, что он совершил. Но самое главное — это жажда мести. Он даже не знал, кому он мстит. Сестре за безграничную любовь отца? Отцу, что не считал его достойным? А может он просто хочет доказать, что он чего-то стоит. И даже не просто «чего-то». Он — лучший. Лучший во всем. Он совершенен. Он — Ариец. И он докажет это. А если он — совершенен, то и его люди должны этому соответствовать. И сидящий сейчас рядом с ним австриец немец явно подходит на эту роль. На роль его чистейшего отражения. О, теперь в голубых глазах Фридриха плескался интерес. Отложил документы на столик перед собой и поднялся. Собеседник последовал его примеру, а воплощение даже перчатку стянул перед прощальным рукопожатием. Будущий фюрер будет долго помнить узкую, прохладную, довольно сильную ладонь с длинными тонкими пальцами. А Фридрих навсегда запомнит то мгновение, когда услышал впервые свое второе имя.

Думаю, что для нашей задачи тебе подойдет это безукоризненно… Третий Рейх