Сломанные судьбы

Его перестали звать по первому имени все, кроме Рёма и Адольфа. Лишь эти двое имели право звать его Фридрихом, но предпочитали этого не делать, потому ему самому это не нравилось. Он не хочет более слышать это имя. Фридрих был неудачником, что предал свой народ ради сиюминутного порыва. Он был жалок и слаб, он был трусом. А вот он… он — нечто большее, более значимое, маштабное. Партия уже очень сильна, уже имеет собственные СМИ и штурмовые отряды. Фактически, для полноценного управления не хватает лишь одного — власти. Никого из их окружения пока даже близко не подпускают к реальной власти. А так же у них все еще очень небольшая поддержка. На последних выборах в бундестаг в 24-м они не набрали и пяти процентов голосов. Да, они уже очень могущественна, но в реальном политическом поле — маргинальная сила. Да и обстоятельства работают не в их пользу: экономика начала стабилизироваться, реваншистские настроения вступают в конфликт с очевидным ростом уровня жизни. Интересно, каким образом Веймар это удалось? С аннексированными территориями, репарациями и долгами? Его лидера это не сильно беспокоит. Он продолжает то, чем занимался до этого и наглядно демонстрирует своему воплощению почему же он достоин его доверия. Можно долго спорить о социопатических замашках этого человека о патологическом его нежелании вступать с людьми в близкий контакт. Он видит их прекрастно. Но однажды ему довелось смотреть на работу этого человека с толпой… Его речи расписаны подробно — это не секрет. И Йозеф, и сам Адольф, и Фридрих знают как писать подобное с наибольшей отдачей и скурпулезностью. Так же как Фридрих знал наилучшую композицию в агитационных листовках. Как достичь совершенства. Но это было не главное. Он начинал говорить… И это было совершенно другой уровень красноречия. Он не говорил, он скорее кричал и то, как он это делал приводило людей в оцепенение и одновременный восторг. Ты заряжаешься этой энергией. Ты не хочешь в этот момент думать или пытаться возразить. Ты хочешь слушать, но ты не можешь слышать, потому что ты слушаешь голос и интонацию. Чистую и искреннюю эмоцию, но тебе не удастся услышать суть. Фридрих пытался, но в эти моменты приходилось максимально концентрироваться и действительно прилагать усилия. Воплощение даже задумался, что если на него так воздействуют эти выступления, когда он еще не связан с народом, то что же будет после возвышения? Не сделает ли это его марионеткой в чужих руках?

***

Рём говорит верные вещи. Достаточно странно выделять под себя отдельные отряды штурмовиков, хотя сам Фрид знал причину его лидера это сделать. Это было их личное изобретение. Совместное. Воплощение способно влиять на человека в непосредственной от него близости. Это не секрет, это знают все. Однако полностью подчинить себе чужую волю — это нечто более серьезное, чем влиять на эмоции. Отнимает колоссальные ресурсы, но это возможно. Обычно к таким методам воплощение прибегает если находится в смертельной опасности и загнанно в угол. Тогда защитный механизм выцепляет ближайшего человека, что «принадлежит» воплощению и буквально кидает его хозяину на помощь. И они придумали как конкретно обеспечить верность сильнее чем есть. Фридрих еще несколько дней отходил, восполняя те литры крови. Он оглядывал одного из солдат пристально, внимательно изучая появившиеся изменения. Во-первых он был бледным, вернее, бледнее обычного, во-вторых глаза человека напротив блестели, а зрачок неестественно сжат в едва заметную точку и сплюстнут, как у кошки. Этому выдали наибольшую дозу. — Сними верх. Полностью. Солдат незамедлительно снял гимнастерку, а вслед за ней и рубашку. На теле так же было видно, что вены стали располагаться чуть ближе к коже, они почти везде были заметны и слегка пульсировали. Человек все еще не опускал голову, стоя по стойке смирно и ожидая дальнейших указаний. Рейх достал нож. — Вытяни руку и не дергайся. Не шевелись и не смей даже пикнуть. Ему подчинились. На лице человека не дрогнул ни один мускул ни когда лезвие коснулось кожи, ни когда орудие начало свой путь от руки к груди, разрезая плоть. Ни звука, ни судорог, даже сердце билось так же ровно. Конечно, он умер от потери крови после. Но это была победа. Полная и беспрекословная лояльность. Только ему и никому более. Послушные марионетки Рейха. Эти несколько человек были началом того, что позже будут называть «отряды SS». Но Рём этого не знал и знать не мог, а Адольф не говорил, предпочитая хранить это в тайне от всех остальных. Подозрительность, если не сказать паранойя — его, наверное, самая явная черта. Он не вмешивался в их споры, в конце концов, это не его дело. Его дело — агитация и международные отношения. Говоря о них…

***

Королевство одним вечером тысяча девятьсот двадцать седьмого года получил известие, что некий господин, заправляющий национал-социалистической партией, изволит просить аудиенции именно с ним лично. Фашист тогда разозлился не на шутку. Какому самонадеянному глупцу хватило ума с такой дерзостью заявляться в его дом? На языке вертелись сотни ядовитых и колких фраз. Итальянец почти влетел в зал, растягивая губы в многообещающей улыбке. Однако что-то в фигуре молодого высокого мужчины было знакомым. А стоило только уцепиться взглядом за электрическую ухмылку, горящие голубые глаза и бритвенно острые клыки, как в мозг ударила поразительная догадка. Нашёлся. Италия был искренне рад видеть немца. Пускай с его отцом их отношения были натянутые, а во время Первой Мировой войны они были по разные стороны баррикад, но он уважал его как личность так же как и его методы. Веймар не была похоже на отца ни в каких проявлениях, а вот его младший сын… В первую очередь немец просил рассказать подробнее о идеологии, о чем Италия охотно пояснил. — Мы считаем полную мобилизацию общества в условиях тоталитарного государства необходимой для подготовки нации к вооружённому конфликту и эффективного реагирования на экономические трудности. Во главе фашистского государства стоит сильный лидер и правительство работает в условиях военного положения, что обеспечивает укрепление национального единства и поддержания стабильности в обществе. И это крайне эффективно. — Италия совершенно спокойно ответил на все вопросы. — И вы считаете, что ваш лидер этого достоин? Он неопределенно пожал плечами. — Пока что. И давай уже на «ты», мой друг. Тем более у меня тоже имеются к тебе вопросы. — Какие? — Почему ты не занял свое место раньше? Где ты был все это время и что планируешь делать дальше? Немец едва заметно скривился. Он не хотел говорить об этом. Однако натянув вежливую улыбку все же начал: — Я был слишком близко к фронту и Веймар совершила восхождение раньше, чем я вернулся. А когда вернулся, то почти сразу начал подпольную деятельность. Ложь. Но Италия поверил и уважительно кивнул. — Можешь расчитывать на то, что до поры о тебе никто не будет знать, если тебе это не нужно. — Благодарю. Но, поскольку я не мог наблюдать за большой политикой, мне бы хотелось, чтобы ты дал мне совет к кому присмотреться. Помимо тебя. — О, подобных нам с тобой, предостаточно. Болгария, Румыния, даже твоя сестра — Венгрия, что лично для меня было сюрпризом. Не могу так же не выделить Японскую Империю. — Насколько мне было известно, то Япония приходится Республике близкой подругой. — Это так. Но уверяю тебя, эта женщина умеет расставлять приоритеты. Есть масса всего в чем ей нет равных, — он посмотрел на него как особенно заговорщетски, — например в обеспечении верности и дисциплины. Это, конечно, особенности культуры, а не режима, но это очень и очень привлекательная вещь. Если нам с тобой удасться расположить ее к себе — это невероятная кладезь знаний о подходах к войне. Воистину, среди ее коллег из Азии лучше я пока не встречал. — Неужто ты пытался? — Не без этого. Но, пока что, увы, — он с досадой развел руками. Немец задумчиво смотрел перед собой, пытаясь решить для себя: а стоит ли начинать думать так далеко? Пока что хватает проблем в Европе и совать свой нос в Азию попросту глупо. — Думаю, пока нужно сосредоточится на потенциальных союзниках поблизости. Италия согласно кивнул. — Болгария? — Румыния.

***

Румыния смотрел на него с понятным недоверием ровно до тех пор, пока Фридрих не сбросил человеческий облик, окрашиваясь в цвета своего флага. Огонек враждебности в чужих глазах тут же потух, но они по прежнему горели опаской и настороженностью. — Вы изменились, мой друг. — Вы тоже. Как я понимаю, прямо сейчас вы хотите обсудить возможное наше сотрудничество с вами и вашими людьми в обход Веймарской Республики? Румын никогда не отличался особенной тактичностью, предпочитая задавать вопросы прямо, что, конечно же, Рейха подкупало. Он улыбнулся, вновь невольно оскалившись. — Вы удивительно проницательны. Он достал копию Версальского договора и демонстративно положил ее перед Румыном под недоуменный взгляд. — Согласно этому договору, вам отходили Трансильвания и Бессарабия. Интересно также, что моя сестра не согласна с вашими правами на эти территории, отдавая предпочтение Болгарскому Королевству и Венгрии. Румын неохотно кивнул, это создавало некоторые трудности, поскольку частично окрепшая республика уже претендовала на место в Лиге Наций и ее голос в этом вопросе уже мог чего-то стоить. — И? — Я предлагаю вам предложение: вы будите лояльны к грядущим переменам, а в будущем я отзову все претензии по Версальскому договору в отношении вас. Звучит как достаточно неплохой обмен? Мужчина молчал, обдумывая поступившее предложение. С одной стороны — добится уступков от Республики можно и без ползучего переворота, с другой либеральные идеи, навязанные ей и всему региону Британией действовали ему на нервы, и если дать еще одной демократически настроенной стране укрепится в Европе, то это явно отразится и на настроениях в его землях. А там и до красной заразы недалеко, эти твари в первую очередь точат зуб на монархию, чем Королевство, по сути и является. И он явно мишень полегче и поближе, чем тот же бриташка. Он еще раз мельком скользнул взглядом по фигуре рядом с собой, а собеседник терпеливо ожидал, улыбаясь. Или все же скалясь, было видно, как и без того острые зубы обостряются по миллиметру. Трансформационных период, а столь явные изменения говорят, что шансы на успех у этого змееныша растут. Он встал из-за стола, немец встал следом. Рука в белой перчатке сдержанно пожимает чужую. — Думаю, что условия вполне приемлемы. Он едва заметно улыбается в ответ на красноватый блеск в чужих голубых глазах. — Было приятно иметь с вами дело.

***

В начале тридцатых все меняется. Любые мало-мальские подвижки в немецкой экономике рухнули вниз с приходом Великой Депрессии. Он, разумеется, подозревал, что америкашка за эти почти два десятка лет и после победы в войне будет достаточно могущественным, чтобы начать диктовать условия не меньше своего «любящего» отца, но это превзошло всякие ожидания. Немецкая экономика вновь на грани коллапса, а на выборах в 30-м году НСДАП получает уже 18% голосов, результат более чем в пять раз превышает предыдущий. О, они уже не «маргиналы», чье высшее достижение — провал попытки бунта в 23-м, нет… Они — серьезная сила с которой следует считаться и договариваться. Теперь был выход на следующий этап — президент и рейхсканцлер. Обе должности манят той властью, что перед ними откроется. Кого назначать в кандидаты — речи не стоит. И сначала вся пропагандистская машина работает на выборы президента. Пока Йозеф занимается агитацией, а Адольф публичными выступлениями и митингами, Фридрих уничтожал мелких конкурентов. Штурмовики буквально совершали рейды как на коммунистов, так и на прочий мелкий сброд, не давая им и шанса проголосовать по другому. Изначально среднего размера партия, базировавшаяся в Мюнхине, теперь раскинула сети по всей немецкой территории, а «добровольческие объединения» по численности если уже превосходили, то точно не уступали немногочисленному контингенту Веймарской Республики. Но как бы кто не говорил о немощи старика, а Гиндербург все еще был достаточно популярен, чтобы кандидатура Адольфа пролетела фанерой над Парижем. Печально, но исправимо. Нужно только надавить.

***

Президент смотрел на присутствующих устало, с очевидной стариковской немощью в глазах, но тем не менее внимательно слушая доводы, что ему приводят. — Партия уже занимает практически четверть парламента и это очень серьезная сила с которой стоит считаться. Вам все же нужно рассмотреть его предложение, — худощавый и суховатый мужчина в очках говорит невозмутимо, — к тому же, при правиельном подходе, его можно использовать и повернуть силы его партии в нужное русло. — Да вы в своем уме?! — негодовал второй из посетителей президента, нынешний канцлер, — да он же фанатик! В его партии черти знает что происходит: младшие члены партии устраивают погромы и драки, их марши все время превращаются в какой-то балаган с факелами! Ну неужели вы доверите главе этого цирка место у руля?! — Герр Гинденбург? Что происходит? В зал совещаний проскользнула бледная фигурка, что едва не сливалась с окружающим пространством щедро побеленных стен. Оба докладчика почти моментально повскакивали со своих мест, зная как часто Республика теряет ориентацию в пространстве. Она посмотрела на них благодарно. — Фройляйн, вы еще слабы, вам не стоило подниматься, тем более… — Я всю жизнь существую на грани смерти, фельдмаршал, — она словно бы проплыла мимо людей, подобно блику солнечного света и плавно, величественно опустилась в одно из кресел, — Так о чем вы говорили, господа? Мужчины не отводили восхищенных взглядов с воплощения, но президент тут же взял себя в руки. — Как ты, наверное в курсе, Веймар, — она была одной из немногих, кто позволяла называть себя первым именем не только политиков, — на президентских выборах конкуренцию мне составил один… весьма противоречивый человек. Лидер партии национал-социалистов, крайне умелый оратор и, как предполагает господин фон Папен, весьма перспективный политик. Один из мужчин учтиво и утвердительно кивает — Однако, господин Брюнинг так же отмечает его весьма… своеобразные способы ведения политической борьбы. Генрих утвердительно кивает. — Ваше Превосходительство, этот человек не должен быть допущен до звания канцлера, — уже начал убеждать воплощение Брюнинг. — Тебе просто невыгодно уступать место под солнцем, Генрих, просто признай, — уже скалился фон Папен, — этот недоучка пускай и искустно чешет языком, но никакой угрозы ни тебе, ни другим он не несет. Максимум, устроит вместе с остальными своими шавками очередной погром. — Позвольте!.. Двое бросились в яростный спор, пока президент и воплощение смотрели друг на друга сочувствующе. А Веймар припоминала о митингах одной из партий со смутно знакомой символикой. Она уже и не припоминала, где видела этот символ, но он отзывался в душе… неясно… смутным трепетом и в тоже время тревогой. Как предупреждающе яркий окрас у змей — вроде ты замираешь от красоты животного, но так прекрастно знаешь, что оно предупреждает тебя не приближаться. — Я считаю ему можно дать шанс… Негромко произнесла она и в кабинете воцарилась тишина. Президент посмотрел на нее немного недоверчиво. — Веймар, когда говорил о своеобразных методах этого человека, я имел ввиду не только шествия и спецефическое проведение митингов. Его люди не стесняются преследовать и подвергать насилию неугодных им людей. — В основном коммунистов. Стычки с ними проходят наиболее часто, — дополнил Брюнинг. — Я понимаю вашу обеспокоенность, господин рейхсканцлер. Однако, все же, мне кажется, стоит попытаться. За те пятнадцать лет, что выпали на мою долю, мне приходилось очень непросто. Я была терпелива и скурпулезно, я правда старалась и стараюсь сделать жизнь моих людей как можно более комфортной. И много лет я делала это не применяя насилия и не уходя в крайности, пускай меня обвиняли и обвиняют в пособничестве большевизму и коммунизму. Но я устала от этого… устала быть слабой, господа. И если, чтобы обрести хоть каплю сил для дальнейшей борьбы, нам нужно пустить в кресло канцлера жестокого человека… Что ж… пускай так тому и быть. Оба политика вышли из кабинета: один победно усмехаясь, другой глядя перед собой как-то особенно устало.

***

Она смотрела на горящий Рейхстаг и невольно выпрямилась еще сильнее. Массивное, величественное здание сейчас горело с нескольких сторон, но она ни секунды не сомневалась чьих это рук дело. За те месяцы, что этот человек был у власти погромы усилились, а репрессии коммунистов приобрели поистине массовый характер. Наверное из всех, осталась пока что только Немецкая Рабочая Партия, та, что уже давно и упорно пыталась добиться большинства. Не без помощи одного товарища с Востока. Но сейчас было не до него. Союз хотел склонить ее в сторону пролетарской революции — это правда. Но она осталась верна демократии. Как жаль, что это привело ее сюда. Она слышала шаги в коридоре: быстрые, четкие. Она уже знала, кто это. Какая ирония, она так хотела вновь его увидеть, вновь его встретить, но однозначно она не желала подобной судьбы. Она немного оборачивается и голубые глаза холодно осматривают ее. На нем нет человеческого облика, его лицо украшает до скрежета зубов знакомый знак. — Этот человек так сильно почитает тебя? Как она могла забыть его родное лицо? Он ведь единственное хорошее, что было в ее ничтожной жизни. — Он увидел мой облик еще во время войны. Тогда же, скорее всего, и взял его за основу. Она склонила голову на бок, ожидая его действий и невольно любуясь им. Он больше не ребенок: лицо вытянулось, черты лица заострились, придавая ему особенно хищный вид. Красные после трансформации глаза смотрели на нее гипнотически, но периодически взгляд убегал вниз, на ее живот. А потом на лице отразилось презрение. — Так значит слухи не врали… Она покачала головой. — Нисколько. Все, что ты сейчас думаешь обо мне — правда. Я не стану тебя разубеждать. Его глаза полыхнули яростью. Он столько лет боролся с ней за внимание отца, он столько лет проигрывал, что сам невольно стал возносить сестру. Она ведь и сама совершенна по своему. Но видит Бог, как же ГИ ошибся. Он воспитывал и лелеял свою маленькую принцессу, своего ангела. — Hure, — слово вылетело словно пуля. Веймар не возражала. Она и сама чувствовала себя такой последние лет десять.

***

Боль. И, если приоткрыть глаза, марево не рассеется. Кажется, за время сна она снова ослепла: кровь отлила от головы и вернётся обратно, как только она начнёт шевелиться. Но двигаться было чертовски трудно: дыхание то и дело прерывалось, а в груди поселилась знакомая тяжесть. Но нужно попытаться, ведь она проснулась сегодня, а значит, должна бороться. Каждый раз, открывая глаза, Веймар задавала себе один и тот же вопрос: зачем она вообще живёт, и почему до сих пор ещё не испустила дух, ведь была в шаге от смерти бесчисленное количество раз? Так часто, что уже перестала бояться собственной кончины. — Анико! — позвала она и поняла, что не может даже закричать — голос сел. Никто не отозвался. Значит, служанка сейчас на первом этаже. Зрение ещё не вернулось, и Республика не могла даже сказать, который сейчас час. Когда-то она ненавидела свою беспомощность, а после устала, и ей показалось, она смирилась с тем, что не может ничего изменить. Однако, с возвышением злость вернулась, и Веймар не знала, хорошо это или плохо. Она до сих пор смутно могла отличить ложную надежду от болезненной воли к борьбе. Шаря перед собой руками, она попыталась встать, но споткнулась обо что-то и с грохотом рухнула на пол. Зашипев от боли, девушка возблагодарила небо, что хотя бы приземлилась не на что-то острое. А затем она вспомнила вчерашний вечер… Теперь Веймарская Республика сидела прямо на полу, забившись в самый-самый угол ее комнаты, отчаянно вцепившись в собственные волосы, и навзрыд… рыдала. Она ничего не могла с этим поделать, предательские слёзы сами собой текли из её глаз. Девушка отчаянно пыталась стереть их рукавами платья, но лишь размазывала жидкость по лицу. Её всю трясло, словно в припадке, на лице впервые со времен ее детства выступил флаг, выдавая патовое положение своей хозяйки — типичные признаки вполне полноценной истерики. Чувствительность вернулась. У неё болело, казалось, всё тело. Она старалась спрятать открытую шею за одежды, но грубые засосы всё равно сияли красными пятнами на болезненно-бледной коже. Раны уже почти зажили, но прокусывали их прямо до крови — они ещё несколько суток будут неприятно ныть. Многочисленные синяки в форме человеческих пальцев уже тоже начали постепенно рассасываться, но талия и бёдра, где их было больше всего, до сих пор невыносимо болели. Про разодранную глотку и кое-что ещё даже думать не хотелось. Однако каждый всхлип и каждое вздрагивание мёрзнущего тела мгновенно вспыхивали огнём. Хуже состояния физического могло быть только состояние моральное: совокупность всех факторов выливалась в ту самую, неописуемую, невыносимую душевную агонию, от которой Веймар и пыталась сбежать, спрятаться в этом чёртовом, тёмном угле и которая заставляла её без остановки лить бесконечные слёзы. Она уже просто не могла выдержать, удержать это в себе — кромешное отчаяние выплёскивалось наружу всеми доступными способами. Всё должно было пойти не так. Если Анико на первом этаже — придет она не скоро. Именно поэтому Веймар всё же позволила себе эту слабость, эту вспышку эмоций — удержать это всё в себе она уже просто не могла. Тут её никто не увидит, никто не побеспокоит, тут у неё есть хоть какая-то иллюзия контроля над ситуацией. Постепенно слёзы банально заканчиваются, а плач стихает. Она уже даже почти не трясётся, просто сидит, сжавшись всем телом, и вцепившись в волосы. Сейчас ей так плохо: она устала, она замёрзла, она опять вынуждена терпеть позор и унижение. Чёрт подери, ну почему, почему, ПОЧЕМУ ЭТО С НЕЙ ПРОИСХОДИТ?! Вдруг немка раздражённо зарычала сквозь зубы, резко, с силой дёрнула руками, почти вырывая клочки собственных волос, и вскочила на ноги. Она сама до конца не осознавала, что творила. Она злилась и метала, носилась по всей комнате. Била и опрокидывала мебель, ломала на куски вещи, рвала ткань штор, в порыве ярости сдирала обои со стен. Она же не виновата в этом, не виновата! Это не она развязала Мировую Войну, это не она утопила всю Европу в крови, огне и окопных эпидемиях, это всё не она сделала, не она!!! Почему долги свалились на неё, почему именно она отрабатывает все грехи своего отца, почему именно она платит за то, чего НЕ совершала?! Почему она еще жива?!

***

От удивления девочка даже слегка приоткрыл рот, не зная, как на нечто подобное можно реагировать. Когда Германская Империя едва заметно прищурился, наблюдая за ее реакцией, Веймар вздрогнула, дёрнулась вперёд и потянулся забрать предмет. Сам шар она обхватила так осторожно и так аккуратно, словно бы ей дали самую-самую хрупкую вещь на всём белом свете. Ребёнку всегда запрещалось что-либо трогать в кабинете отца без спросу, а для того, чтобы спросить разрешения, приходилось отвлекать родителя от чего-нибудь важного. Иными словами, получить в дар не просто какую-то случайную «вещь», пусть и очень красивую, а «личную вещь из кабинета отца», действительно было для нее неописуемо важно. — Я… я… — растерянно забормотала она, но потом вдруг сдавленно оборвалась. Когда она продолжила говорить, ее речь стала более внятной. — С-спасибо, папа. Веймар с неподдельным трепетом принялась разглядывать фигурку внутри. Должно быть, она не совсем до конца понимала, почему именно от девушки в шаре веет такой нехарактерной для ее родителя теплотой и заботой. Когда же на лице ребёнка мелькнула растерянность и она принялась осторожно крутить шар в поиске чего-то, ГИ быстро понял причину. — Ключ внутри подставки, — подсказал он. — Она открывается снизу. Найдя искомое, ребёнок тут же аккуратно завёл шкатулку. После начала более или менее активного пользования, у игрушки обнаружился один небольшой дефект. Почему-то иногда её механизм заедал, и фигурка в шаре не начинала крутиться, хотя музыка послушно играла. Проблема решалась очень простым образом: при заведении ключом шар стоило слегка наклонить под каким-то определённым градусом — тогда всё работало так, как надо. Однако Веймар так сильно старалась сделать всё как можно более осторожно, что не посмела наклонять шкатулку. Несмотря на отсутствие «танца» девушки, она всё равно трепетно разглядывала фигурку, пока играла спокойная мелодия. Империя терпеливо ждал, когда ребёнок наиграется с подарком. Только лишь после того, как мелодия стихла, старший из немцев напомнил о своём присутствии тут. — Tochter, — отец опустился на ближайший диван, чтобы зрительно не «давить» своим ростом и весом на ребёнка. — Позволь мне кое-что сказать. Он кивнул головой на место около себя, предлагая дочери сесть рядом. Девочка ненадолго замялась, всё ещё не отпуская шкатулку от груди, но затем послушно приблизилась ближе и осторожно примостилась на самом краешке мебели. — Совершать различные ошибки во время обучения — это нормально, — на удивление спокойно, но серьёзно заговорил Империя. Она невольно вздрогнула, уставившись на него во все глаза. — Однако мы с тобой воплощения стран. Наши ошибки стоят дорого не только нам самим, но и людям. Наше благополучие — их благополучие, наши трудности — их. Мы не можем позволить себе бездумно распускать рукава и делать любую работу на «отвали».

***

— Только ты не говорил, что «работа» будет настолько унизительной именно после тебя! Ты не говорил, что придется разбирать дерьмо ТВОИХ ошибок! Она кричала это куда-то в пустоту, совершенно более не стесняясь в выражениях. Руки тряслись, тело наливалось характерной для нее слабостью, а на руках начали образовываться свежие синяки. Это то, что происходит всегда при ее перманентных болезнях. Она останавливает руки в милиметре от стены, почти невозможным усилием воли — если она продолжит, то попросту сломает себе руки, которые не факт, что даже при правильной фиксации заживут как нужно. Она ненавидит свою жизнь. Просто ненавидит. Отец, что так «удачно» совершил самоубийство оставил после себя выжженное поле и огромные, просто колоссальные долги. То, что она не в состоянии выплатить при всем желании, и старуха Франция наравне со своим любовником Бельгией это прекрастно понимают. Именно поэтому они и забрали у нее Рурскую область. Именно поэтому у нее не осталось выбора, кроме как попросить помощи… взамен на себя. У нее просто не осталось выбора. Она знала, что у ее болезненности есть обратная сторона — ее красота. «Бесконечно прекрастна» — кажется, так охарактеризовал ее последний из Кайзеров, когда впервые смог полноценно увидеть ее на ее дебюте. Ей было шестнадцать. Впрочем, «бесконечно прекрасна» было правдой: глядя на нее, другие чувствовали, как сложно им становилось дышать, и как их охватывает что-то сродни благоговению. Веймар была красива так, что хотелось прикоснуться к ней и в то же время не трогать: каждая деталь ее образа — вплоть до слабо светящихся в свете лампы волосков на белой, как у луня голове — была хороша именно так, как есть в данный момент. Она знала, что считается прекраснейшей из воплощений в Европе на данный момент. Даже Испания и Франция не могли с ней конкурировать за внимание лиц противоположного пола. Только вот до недавнего времени, она не пыталась до раскрыть это. Ей было это не нужно. Пока долги не стали попросту невыносимыми и ей не пришлось обратиться за помощью к США… Руки предательски затряслись, она подавила еще один всхлип. Ну почему… почему она?

***

Она вспоминала это, невольно прикасаясь одной рукой к животу и наблюдая какую-то жуткую улыбку и горящий взгляд от родного братца. Красные глаза пылали ненавистью, в них отражалось пламя Рейхстага. — Прости, что не соответствую твоим ожиданиям, мой любимый брат. Он подошел к ней вплотную. Живот дернуло и сжало судорогой. Она скорчилась и застонала, поджимая под себя ноги. Перед глазами темнело, живот резало приступами все сильнее. Она никак не могла понять, что это, осознать, что происходит. Медленно осела на пол, смотря на брата непонимающе и так отчаянно. Он возвышался над ней, но теперь абсолютно равнодушно. Да, их жизни поменялись координально. Он, наконец, достиг того, о чем мечтал годами — признания и власти. А она закончила так, как ей не снилось в худшем ее кошмаре. И пока ее глаза медленно затухали, он смотрел на нее не понимая, «как же так вышло»? Отец делал из них совершенство. Идеальных правителей идеального народа. А вышло в итоге все откровенно паршиво. Предатель Родины и американская подстилка. Разница лишь в том, что она смирилась с этим клеймом. А Фридрих — нет. И он докажет себе, что достоин называть себя Третьей Империей. Он ведь… достоин?