Сломанные судьбы

Она относилась к каждому Императору с благоговением и трепетом. Это то, что досталось ей от восприятия народа и, в целом, она согласна с народными массами. Их вера повествует о божественном статусе императорской семьи и кто она такая, чтобы оспаривать волю божества? Сёва, или как разрешено обращаться к нему лишь ей, Хирохито — неконфликтный и достаточно умиротворенно-пассивный человек. Удивительно как он еще не сошел с ума от тяжести, что обрушивается на его мягкую сущность раз за разом. Хотя, если задуматься, именно для этого всю внешнюю политику издревле принято отдавать воплощению. Так правитель думает о народе, пока «народ» думает о своих интересах. Идеальный баланс. Сейчас этот честный и неконфликтный человек смотрел на нее с явным неудовольствием. — Вы уверены, что эти дипломатические отношения стоят того? — Я не сомневаюсь в этом, мой Император, и настоятельно прошу вас не сомневаться в моих решениях, — карие глаза смотрели сейчас в лицо мужчины без какого-либо грамма эмоций. Холодный расчет. Император горестно вздохнул, но едва заметным жестом все же отозвал ее от себя. Империя знала, что ему не нравятся ее методы. Не нравятся, что вокруг него, фактически возвели культ. Но он ничего не сделает. Это воля народа. Ее воля. Веймарская Республика убита. На ее место, неожиданно для всех взошел тот, кого сильные мира сего считали сгинувшим в горниле огня и пепла Великой Войны. Она тоже так считала и столь неожиданное возвращение потерянного второго наследника Империи ее удивило. Заинтересовало. Да, она любила Веймар сестринской любовью и весть о ее смерти опечалила японку, но она прекрасно осознавала, что та не проживет очень долго. Она была слишком слаба.

***

Услышать подобное предложение от того, кто едва вступил в свои законные права было крайне неожиданно. 1) Европеец — его регион и зона интересов не должна ее касаться, но его это не останавливает. 2) Он едва «встал на ноги», ему в пору заниматься внутренними расприями. 3) Он прекрасно знает о дружеских узах, что связывали его предшественницу и саму Империю. Но, несмотря на все, Рейх твердо и четко рассудил: — Вы нужны мне как союзник. Ваша идеология привлекает и вполне совпадает с моей. Ваш опыт и знания — неоценимы. Мне было бы крайне любопытно получать информацию из ваших уст. Это не было лукавством, она бы почувствовала, и от этого внутри будто что-то надломилось. Это удивительное сочетание чувства собственного достоинства и признание ее авторитета перед ним — подкупало. Не может быть все так просто. — Так что вы предлагаете? — Равноценный обмен опытом. Пускай, многого я дать вам, пока, увы, не смогу, но кое-что все-таки имею. Перед Империей и дипломатом тут же были уложены две идентичные папки с договорами и данными. Японка взглянула, но как бы мимоходом, она уже подозревала, что же за козырь был у молодого воплощения. Как бы Японская Империя не старалась, но одно звено тотального контроля над населением, пока что, поддавалось ей с достаточным трудом. Имя ему было — пропаганда, особенно та, что использовала современные технологии. По большому счету, это не было ей необходимо — ее подданные целиком и полностью преданы своему правителю и ей лично. Однако, оставались так же корейские и китайские жители, что отнюдь не принадлежат идентичной японской культуре. Их лояльность не абсолютна, значит есть риски. Значит, осваивать современные способы пропаганды — необходимо. И Рейх может их предоставить. Потому что Йозеф уже доказал всему миру собственную виртуозность в этом вопросе. — И что же вы хотите в замен? — Вашу дружбу. И ваши знания в смежном вопросе. Ее губы дернулись в улыбке. Военную мощь, ее опыт и знания. И культуру. Умно, она явно будет старше и виртуозней любого из его нынешних партнеров. Королевства Италия, Болгария и Венгрия не имели столь большого опыта, они и сами были не сильно старше своего немецкого коллеги. Кроме Италии, разумеется. Они с Империей взошли в свои права приблизительно в одно время. — Это действительно выгодное предложение. Я с удовольствием оставлю в Берлине господина Есинагу, — он указала на дипломата возле себя, — он — один из лучших специалистов в этом вопросе. Глаза немца немного сощурились. Он знал, что Японская Империя славится своим неприступным нравом, как не раз отмечал Италия, но отступать Рейх не хотел. Нужно было добиться ее расположения, а сделать это формальными договорами и без прямого контакта — проблематично. — Мне казалось, что первое время мы сможем обменятся культурным опытом лично: ваш визит в Европу… — Уже затянулся. Прошу простить, но задержусь я у вас не дольше пары дней. Ее голос источал благосклонность, но они оба, фактически, испытывали друг друга на прочность. Если он настоит — это будет расцененно, как навязчивость, если нет — то ему придется пойти на ее условия. Ментальные шахматы. И сейчас Империя поставила шах. — Почему бы тогда господину Рейху не возглавить дипламатическую делегацию в Японию? — подал голос до этого молчавший немецкий дипломат, — где, как ни на японских землях черпать знания о нравах и культурных особенностях? Мы можем также послать нескольких своих командиров, дабы набраться опыта у военных инструкторов и министров Его Императорского Величества, как это сейчас происходит между нами и кабинетом Муссолини. В зале повисла напряженная пауза. Неожиданное предложение выбило обоих «игроков» из колеи. А люди, словно почувствовав, как на них перестала давить аура их лидеров, чуть осмелели. — Думаю, это был бы замечательный выход из ситуации. Император примет столь высокого гостя со всем радушием, — уже говорил японец, — не так ли, госпожа? Она замялась на мгновение, за которое Рейх успел заметить разочарование на ее лице. Она не сможет отказать — это политическое самоубийство, особенно если она рассматривает дальнейшее с ним сотрудничество. Рейх не горел желанием так резво покидать Европу, едва получив в руки власть. Но отказываться от плана по налаживанию доверия он так просто не хотел. Патавая ситуация — они оба остались неудоволетворены исходом, но пойти на попятную уже не могут. — Тогда нам стоит наметить дату нашего визита к вам? — Думаю, вы можете присоединится к нашей делегации, после завершения моего турне к Франции и Великобритании.

***

Когда японская делегация покинула зал, а размеренные шаги окончательно стихли, то немецкий дипломат буквально кожей почувствовал, как его прожигают насквозь стремительно краснеющие от холодной ярости глаза. — Кто дал тебе право открывать рот, щенок? Он не поворачивался и не смотрел в лицо своему воплощению — страх сковал все тело. Липкий, вязкий, заставляющий внутренности сжиматься с такой силой, что казалось он прямо сейчас хлопнется в обморок. Он едва слышно залепетал оправдания в свой адрес и мольбы о прощении. И едва не взвизгнул, будто раненый зверь, когда когтистая рука в черной кожаной перчатке сжимает до хруста его плечо. Теплое дыхание опалило его ухо и он едва расслышал хрипящий смех. — Молодец. Выкрутился. Но впредь не смей вякать хоть слово без моего согласия. Ты понял? Мужчина закивал с таким энтузиазмом, что казалось сейчас вывернет шею. Затем поднялся на трясущихся ногах и бессвязно лепеча извинения — удалился. Рейх не стал его удерживать, сейчас он был более не нужен.

***

— Герр Рейх, он прибыл, — щуплый юноша едва протиснулся за массивные и тяжелые двери зала, смотря на мощную спину воплощения, пока тот разглядывал панораму за окном. — Gut. Веди его сюда. Дверь вновь закрылась с глухим стуком. Он постарался улыбнуться, но вышел лишь очередной оскал, руки едва заметно подрагивали, что он пытался скрыть сцепив их в замок за спиной. Волнение прошлось по коже дрожью, когда в коридоре наконец послышались тяжелые шаги. Он даже задержал дыхание, отсчитывая каждый шаг к этой долгожданной встрече. Один… второй… Скрип дверей и звук тяжелой поступи, затем еще скрип и щелчок. Тишина. В зале более не осталось никаких посторонних шумов, кроме его бешеного сердцебиения, что отдавалась в висках. Он едва заметно сглотнул вязкий ком. — Давно не виделись, Фрид. Он, наконец, обернулся, почти сразу хватаясь за каждую мелочь в облике собеседника. Он изменился. Стал еще выше и шире в плечах, буквально источая силу вокруг себя. Никаких фраков и бабочек, в какие его наряжал достопочтенный родитель — словно ему назло он был одет грубо и неопрятно, можно сказать совсем уж «по-крестьянски». Или лучше сказать «по-военному»? Галифе, кирзовые сапоги, косоворотка, что видна из-под грузного коричневого пальто. И шапка. Большая меховая шапка с яркой красной звездой. Лицо он разглядывал еще пристальней, пускай и многое не разглядишь на алой коже и с такого расстояния. Щетину, разве что… и глаза. Яркие золотые глаза, что смотрели на старого приятеля пристально и с блеском, прямо как в детстве. Немец улыбнулся теперь открыто и искренне, более не имея сил и желания сохранять формальности. — Привет, Алексей. Много воды утекло, не так ли? Эту фразу он даже специально выучил для него на русском. Ему ответили такой же теплой улыбкой.

***

Крепкий бренди приятно обжигал горло, на языке отпечатывался специфический алкогольный привкус. Давние друзья сидели в личном кабинете Рейха, делясь впечатлениями о тех временах, что они пропустили в жизни друг друга. Алексей рассказал и про гражданскую войну с Александрой, и про первые годы полной изоляции от остального мира и отстраивания своей страны. Фридрих слушал не перебивая. Лишь на мгновение позволил себе опустить уголки губ, когда речь зашла о сестре. — Ты знаешь, Веймар была первой, кто признала меня преемником РИ. Первые посольства, первые встречи были именно с ней. Она была хорошим деловым партнером. Он не ответил, чем смутил собеседника. Союз неловко прокашлялся. — Извини, если задел личное. — Не извиняйся. Ты не мог многое о ней знать и видеть ее так, как это делал я. Он не расскажет ему о том, как она умерла. Не расскажет и о ее связи с США. И сам не захочет вспоминать тот факт, что, по сути, он убил не ее одну той ночью. А затем речь зашла о лидерах и в комнате ненадолго воцарилась тревожная тишина. Слишком скользкая и сложная тема, учитывая насколько конфликтными были и их люди, и их идеологии. Рейх отпил чуть больше положенного, а Союз, не церемонясь, глотнул с горла полупустой бутылки. — И надолго это у тебя? — Was genau? (Что именно?) — Ну… рассказы о «коммунистической заразе», роспуски профсоюзов? Ты же знаешь, как я к этому отношусь. Рейх посмотрел приятелю в лицо, в голубых глазах полыхнула злость. — Sag mir nicht, wie ich mein Volk führen soll. Sie wissen, dass ich Ihr tiefe Verliebtheit in Marx nie verstanden habe. Genauso wie Sie Eugenik nicht akzeptiert haben. (Не указывай мне как руководить своим народом. Ты знаешь, что я никогда не понимал твое глубокое увлечение Марксом. Так же как ты не приемлил евгенику.) — Потому что это чушь. Все люди равны, Фрид. — Aber einige sind glatter. Und nicht Julia, auch sie hatte Sprünge in diese Richtung, nehme zumindest «Enteignung». (Но некоторые ровнее. И не юли, даже у тебя были заскоки в эту сторону, взять хотя бы «раскулачивание».) — Это другое… — Und wie ist es anders? Sie haben «Klassenfeinde» zerstört, die nicht korrigiert werden können. Ich sterilisiere nur den Müll, der das Leben von mir und meinem Volk verdirbt. Der einzige Unterschied besteht darin, dass Ihre Feinde unterschiedliche Auswahlkriterien hatten. Wie haben Sie dort in Ihrer Kampagne geschrieben? «Einen Kulaken darf man nicht in die Kolchosen lassen, weil er ein geschworener Feind der Kollektivwirtschaftsbewegung ist.» Die Arier dürfen also nicht mit den Defekten verwechselt werden. Das ist lächerlich. (И чем же оно отличается? Ты изничтожал «классовых врагов», что не могут подлежать исправлению. Я же лишь стерилизую ту шваль, что портит жизнь и себе и моему народу. Разница лишь в том, что у твоих врагов были другие критерии отбора. Как ты там писал в своей агитации? «Нельзя пускать кулака в колхоз, поскольку он заклятый враг колхозного движения». Так и арийцев нельзя смешивать с дефективными. Это просто смешно.) Золотые глаза чуть потускнели и теперь больше были янтарными. Союза явно раздражал этот разговор. Рука в черной кожаной перчатке ободряюще сжалась на широком плече Советов. — Aber ich hoffe, dass unsere Differenzen unsere Freundschaft nicht aufheben. ((Но я надеюсь, что наши разногласия не отменяет нашей дружбы.) Советы легко улыбнулся. — Ну… для всех остальных придется разыграть спектакль «противостояния». — Warum eine Aufführung? (Почему же спектакль?) — Грешно тягатся с новичком. — Hey, vorher erhöht zu sein, bedeutet noch gar nichts! (Эй, то, что возвысился раньше, еще ничего не значит!) — Значит. Я уже имею практический опыт, пока ты только капался в сомнительных книжках. И что-то мне подсказывает, вылезать из долговой ямы своих предшественников ты будешь так же долго, как я строил социализм. В глазах Рейха полыхнул огонек азарта и это моментально передалось Союзу. Отчего-то обоим захотелось вновь бросится наперегонки по коридорам. Или покидать камни в пруд. Или сделать еще какую-либо простую ребяческую глупость. Хотелось вспомнить детство. Хотелось вспомнить друга и наконец вновь почувствовать, что ты не одинок. — Wette: In sechs Jahren bringe ich die Wirtschaft aus der Krise, dann bist du mir einen Wunsch schuldig. Wenn ich nicht kann… (Пари: я выведу экономику из кризиса за шесть лет, тогда ты будешь мне должен одно желание. Если не успею…) — Я помогу. Немец вопросительно изогнул бровь и гордо вздернул подбородок. — Ich bin nicht hilflos. (Я не беспомощный.) — Я знаю. Но я хочу помочь. Оба слегка фыркнули от смеха. — Wie sagt man da? «Russische Großzügigkeit der Seele?» (Как там у вас говорят? «Российская щедрость души?») — Ну не совсем, но суть та же. — Подозрительная щедрость. В чем подвох? Союз аж опешил. — Ты чего, Фрид, за столько времени мозги выкипели? Мне от тебя ничего не надо. Я тебе доверяю. По телу разлилось какое-то особенно приятное тепло. Доверяет.

***

— Герр Рейх? Рейхсканцлер желает видеть вас. Воплощения синхронно оборачиваются на уже юркнувшего обратно за дверь секретаря, пока в глазах слегка пляшут черти от выпитого. — ein Moment… Рейх встал, слегка пошатываясь за что получил гаденькое хихиканье из-за спины. — Какие мы нежные, в тебе и трети от бутылки еще нет — Иди нахрен, буть добр? И он скрылся за дверью. Пускай алкогольная дымка слегка застылала сознание, но выявить причину, по которой этот параноик хотел его видеть — не трудно. Проблемы доверия или тут скорее чересчур сильный уклон в идеологию, но факт фактом: кто-то сейчас очень недоволен присутствием Союза в своей стране. Он не ошибся. Темные глаза напротив сверкали пламенным гневом, пока Рейх спокойно сел в кресло напротив лидера. — Может объяснишь, какого черта эта коммунистическая псина здесь делает?! — Тоже, что и везде — ведет переговоры. — И ты его принял?! — Ja. И в этом вопросе ты не смеешь мне указывать. Не забыл уговор? Тебя не колышит с кем я веду наше сотрудничество, меня — как ты избавляешься от конкурентов. Рейх готов был поклясться, что услышал, как скрипнули чужие зубы от досады. Но он прав. Внешняя политика — удел воплощения. Только, конечно, если лидер и страна имеют доверительные отношения. А Адольфу было крайне необходимо пока что сохранять это доверие. Пока что.