Сломанные судьбы

Он смотрел издалека на объятое пламенем здание и едва заметно трясся от напряжения. Огонь яростно гудел в лопнувших окнах, всполохи и искры словно бы тянулись к нему скрюченными пальцами со всей той ненавистью, что была погребена под разгоревшимися завалами. Он смотрел в это пламя, не смея отвернуться. Вглядывался с робкой надеждой, что всего этого нет. Что это мираж. Что сейчас он моргнет и вновь увидет целый дом, услышит крики старухи Далии на своих непутевых маленьких внуков, увидет как старик Ефрем стругает на верстаке очередную замысловатую игрушку… почувствует запах вишневого пирога, что старательно готовит немолодая Рая, и, конечно же, увидет ее… — Убирайся! Прочь! Прочь от меня, больная ты тварь! Звонкий голосок, исходивший из самого центра пламенного ада, был невыносим. И с каждым мгновением становился все громче. Он не шевелился и не отворачивал головы, ни когда голос превратился в пронзительный крик, ни когда очередной бешеный язык пламени все же нашел его одинокую фигуру, сжигая до тла, обдавая чужой яростью и страхом одновременно. А затем он открыл глаза, моментально цепляясь взглядом за малейшие трещинки на потолке, едва различимые в темноте. Пытаясь унять бешеное биение сердца, он глубоко вздохнул. Светало. Тишина момента, нарушаемая лишь легким касанием ветки дерева его окна, обволакивала и успокаивала попорченные гадким пробуждением нервы. Однако перед глазами все еще стояло пламя, а обоняние чувствовало фантомный запах гари. И так уже третий месяц. Третий после той ночи, когда чужие растрепанные каштановые волосы показались ему столь знакомо отливающими бронзой, а раскосые глаза на мгновение блестнули черным.

***

Жизнь — очень сложная вещь… Особенно для отвергнутых, отщепенцев, отступников и прочего сброда. Обычно весь этот человеческий кустарник из сорняков в Мюнхене концентрировался в ночлежках при католических церквях. Он никогда не думал, что окажется в подобном месте. Сдавленным между холодной бетонной стеной и очередным пьянчугой, примостившимся на ту же узкую лавку. Пытающийся уснуть с давлением и болью в начинающем постепенно трезветь мозгу, под многоголосый храп. На лице мелькнула кривая усмешка: спроси его кто-нибудь о вероятности подобного развития событий лет десять назад — в лицо бы плюнюл. А сейчас приходится лишь мириться. Деньги стремительно закончились, а работу он врятли найдет, даже из разряда «невыносимой». Не он один сейчас такой безработный, судя по газетным сводкам. Утром же, не выспавшись, наспех умывшись, он все же направился к ближайшему стенду с газетами. Работа была нужна. Еда, может быть, ему нужна не постоянно, но совсем без нее — даже воплощению откровенно паршиво. И там же, возле одного из стендов он впервые ее увидел. Низенького роста, в тонком сарафане, с распущенными темными вьющимися волосами. Она повернула в переулок и тут обернулась, а он и не думал отводить взгляд. По улице шли тысячи людей, но он был готов поклясться, что увидела она его одного и поглядела не то что тревожно, а даже как будто болезненно. Поразила не столько ее красота, сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах. А еще то, что она была чужой. Вся его воплощенческая сущность вопила, что она чужая, но в тоже время он ощущал, что род ее живет в этом городишке уже не одно поколение. Это несвойственное и доселе невиданное противоречие попросту сбивало с толку, но в тоже время непреодолимо тянуло. Повинуясь этому притяжению, он тоже свернул в переулок и пошел по ее следам. Шли они по кривому и узкому переулку безмолвно, он по одной стороне, а она по другой. Не было в переулке ни души. Показалось ему, что с ней необходимо говорить, и тревожился он, что не вымолвит ни одного слова, а она уйдет, тогда никогда ее более он не увидет… Но она вновь обернулась к нему, едва не столкнувшись нос к носу. И улыбнулась. Весело и беззаботно. — Вам что-то нужно, господин? А он не мог ответить. Потому что не знал ответа. Просто стоял и смотрел в ее искрящиеся азартом и беззаботностью черные глаза. Только заглянув глубже можно было увидеть какую-то особенную многовековую тоску. Странную. И завлекающую. — Пригласить вас на чай. И плевать, что прямо сейчас у него ни марки в кармане, что после возвращаться придется обратно в тот мрачный угол церковного подвала. Плевать. Он смотрел на эту незнакомую, но такую притягательную смертную девушку. И осознавал, что все эти многочисленные романтики далеко не такие идиоты, какими он их считал в своей юности.

Потому что любовь с первого взгляда оказалась правдой.

Ее смешок. Хитрый, но без злобы. — Мы ведь даже не знакомы мистер… — Эрнест Шварц. Фридрих-предатель не был достоин этой звезды с мирового небосвода. А ветеран войны Эрнест еще имел хоть какие-то шансы. Мизерные, но… Ее пухлые бледноватые губки растянулись в улыбке, а тонкая ручка взяла его ладонь, мягко пройдясь большим пальцем по линиям на ней. Словно изучая, пытаясь прочитать. — Ализа. Зови меня Ализа, Эрнст. Так шли молча некоторое время, пока она не вынула у него из рук свою ладонь, затем продела свою руку в черной перчатке под его локоть, и они пошли рядом. Чужая-родная, ясная-неизвестная. Вскружившая голову одним своим существованием. Еврейка Ализа Ландау.

***

Она прокручивала этот момент снова и снова и никак не могла понять — почему же это стало для нее так важно? Отчего его смех и искренняя, не скалящаяся улыбка в ту ночь вызывала это неясное чувство, отзывающееся где-то в груди? Почему ей это так важно? Она сжимает губы. Ее оппонент на тренировочный бой постепенно наращивал темп, оттесняя ее к углу зала. Начала часто ошибаться, досадливо раздражаясь. Однако не прекращая пребывать в раздумьях. За эти три месяца они виделись почти каждый день. Как и было обещанно — она терпеливо и скурпулезно учила немца японской речи и письму. Первый месяц серьезных успехов они не видели, но уже сейчас он мог говорить с ней на простейшие темы, а генералы почтительно склоняли голову в знак их признательности за переход на родной язык. И каждый раз, глядя в его поначалу растерянное, а затем все более одухотворенное лицо, она старалась унять подступающую краску или просто спрятать взгляд. — Ксо, — прошептала она еле слышно, когда тренировочный деревянный меч больно прошелся по ее бедру, заставляя ее едва ли не упасть. Будь это реальный бой, она могла бы уже расхаживать без ноги или начать истекать кровью. Были также дни, когда Рейх часами сидел в библиотеках, анализируя тексты по военным дисциплинам или выслушивая такими же долгими часами очередного из министров обороны. Да и ей не давали продыху, почти сразу сгрузив в ее кабинете договора и заявления, буквально похоронив ее в бумажной волоките. И лишь изредка она бросала осторожные взгляды в окно, дабы увидеть его за очередной книгой, сидящем во внутреннем дворике, под меланхолично шуршащими листьями плакучей ивы. В очередной раз уворачиваясь от свистящего деревянного меча, она неудачно шатнулась вбок, оступилась и… с особой злостью и решимостью уперлась руками в пол, на нечеловечески резком усилии поднялась рывком обратно, тут же без всяких прелюдий и приличий хорошенько заезжая противнику кулаком по лицу. Парень, в шоке распахнув глаза, даже слегка отшатнулся, тут же падая. Он сжимал явно сломанный нос и что-то неразборчиво скулил, когда Империя спешно покинула зал, даже не попрощавшись, как того требовали приличия. Ее разрывала жгучая злость на саму себя. Неприятно саднил краешек души. Забежала в собственную комнату. Прошлась: угол, стена и угол опять. Было гадко осознавать собственную слабость, что не проходит и не слабеет, сколько бы времени она не проводила наедине с собой. Стук в дверь. Это скреблась обеспокоенная служанка. — Вы в порядке, госпожа? Мне сказали, что вы покинули зал тренировок очень внезапно… — Входи, Ясу. Нам нужно поговорить. Испуганная девушка уже через мгновение быстро шмыгнула внутрь, запирая дверь. Примостилась рядом с уставшей и явно чем-то подавленной хозяйкой. Служанка внимательно оглядела растрепанные и выбившиеся из прически после тренировки волосы, мятую форму. Однако сердце предательски сжималось глядя в абсолютно растерянные глаза. Она замерла, не смея приблизиться сильнее чем есть. Ждала, когда хозяйка собирается с духом. Плечи Империи были слегка опущены, лицо чуть сильнее зарделось равномерной краской. Она подняла взгляд на служанку и произнесла свой вопрос четко и жестко, как всегда говорила приказы. И лишь единицы бы услышали дрогнувший голос: — Как можно избавиться от непрошенных чувств?

***

Тихий цокот копыт иногда дополнялся лошадиным пыхтением, пока фигура в седле, погруженная в свои мысли, брела в темноте улицы, все сильнее отдалясь от резиденции. Ему было дозволено не только посещать конюшни дома, но и беспрепятственно выезжать в конные прогулки. Сейчас он особенно сильно был этому признателен, когда украдкой наблюдал за такой же фигуре на лошади, видневшийся на горизонте едва заметной черной точкой. Он проснулся после очередного кошмара в районе третьего часа ночи и едва заметно поморщился от царившей духоты. Не так давно прошел короткий ливень и влага поднялась негустым туманом над спящим городом. Впервые за десятилетие хотелось закурить. Когда он распахнул окно, впуская свежий ночной воздух в комнату, то не мог оторваться от созерцания темного парка, раскинувшегося прямо перед его взором. Но мысли были отнюдь не про особенности местного садоводства. Его снова и снова бросало в просторную комнату кабинета, где тонкие, но на удивление сильные пальцы периодически касались его ладони, помогая ему выводить правильные линии на тонкой бумаге. Как раскосые карие глаза смотрели на него с уважением и всецелым доверием. Он добился того, чего так жаждал, когда только зашла речь о союзниках: он стал ей другом и соратником. Миссия выполнена. Тогда отчего же он так не хочет уезжать? Этим же вопросом задавался канцлер, периодически либо отправляя телеграммы с вопросом о дате возвращения на родину, либо звоня напрямую, обдавая воплощение нервтзностью и нетерпением даже с расстояния в пол мира. Рейх знал, что нужен дома. Но так не хотел уходить без… чего? Так и не сказав ей. Даже не попытавшись хотя бы намекнуть во что так сильно влип. Воспоминания о другой болезненно царапали где-то в грудной клетке, раны еще не затянулись. В последний звонок Адольфа боль от воспоминаний ощущалась так остро, что он не раздумывая назвал дату: 20 июля. Полтора месяца. Ему было невыносимо ворошить прошлые ошибки, поэтому от их напоминаний нужно просто убежать отступить подальше и как можно скорее. По дорожке, ведущей прочь от ворот неспешно устремилась фигура в военной форме. Он напрягся, всматриваясь в силуэт. Понадобились считанные мгновения, когда он четко осознал кто же это. Еще мгновение, когда он, не задумываясь стал спешно одеваться. Сейчас он сам не знал, зачем следил за ней. Не находил для себя вообще никаких оправданий. Гораздо хуже было то, что он знал чем чреват этот порыв. А если это гос тайна? А если что-то глубоко личное, вроде свидания с любовником? От последней мысли неприятно заныло в сердце. Это сулило ему потерей ее доверия, если все вскроется — она явно не из тех, кто спускает такие маневры на тормозах. Но неясное чувство продолжало нести его вперед, вслед за шлейфом длинных, распущенных по дороге, каштановых волос. Поляна была темной и невзрачной. Между невысоких гор протянулась узкая лента реки. Горы укутала ночь, она спешилась с лошади и, похлопав ее по шее, отпустила гулять неподалеку. Луна и звезды, украсившие ясное небо, давали достаточно света, и Империя прошлась вдоль берега. На спокойной реке чуть покачивались лотосы, японка подошла к кромке воды, наклоняясь и рассматривая свое темное отражение. Длинные волосы едва-едва касались серебристой глади. Это естественно и чудесно, госпожа. Я искренне рада слышать эту весть. Любовь придает сил. Она прокручивала слова служанки в голове и горько усмехнулась. «Как объяснить, что думая о нем, мне не так страшно умереть, чем жить?» Она вспомнила его ненавязчиво подставленный локоть во время одной из прогулок по саду. Холодные руки, длинные паучьи пальцы, что обхватывали ее ладонь при рукопожатии. Его заинтересованный прищур и горящий от новых знаний взор. Было так странно видеть в этом рослом солдате мальчишечий азарт и детское любопытство. И в тоже время замечать широкие плечи, вспоминать сильные руки на своей талии, когда тот удержал ее от падения на том балконе. А иногда ловить себя на мыслях о мраморной коже под идеально выглаженной формой, манящий коснуться хоть раз. Она спешно отпрянула от серебристой глади, когда на мгновение заприметила силуэт совсем рядом с собой. Рука машинально потянулась к лезвию, спрятанному в рукаве. Фигура хмыкнула, а сердце Империи зачастило. — И что ты будешь им делать? — он ненавязчиво посмотрел на кинжал в ее руке, не решааясь приблизиться. Убирая оружие, она ответила: — Защищаться. Он слегка приблизился, когда явная опасность миновала. — Должно было выйти крайне эффектно. Она не стала спрашивать, как он оказался здесь в столь поздний час и благодарила Богиню, что он также воздержался от расспросов. Все что тот спросил это: — Прости, не помешал? В голове еще роилось множество мыслей, Империя отрицательно покачала головой, ответила немного рассеянно: — Нет. Конечно, нет. — Я видел как ты ушла… честно, не хотел мешать, но как будто сам черт дернул проверить все ли в порядке. «Ты… беспокоишься?» Опасения и своеобразная забота немца теплом коснулось девушки. Она улыбнулась. Ласково, как только умела. Впервые за все это время она захотела сделать шажок навстречу неизвестности. — Спасибо. — За что? Слова сорвались с губ сами собой, обнажая душу: — Просто спасибо, Фридрих. За очень многое светлое, что произошло в эти пол года. Рейх застыл, словно у него перехватило дыхание, затем, на миг прикрыв глаза, сделал глубокий вдох. Собственное имя послышалось ему так удивительно и ново, что он едва ли понял, как машинально подошел еще ближе. И также разрушил одну из преград. — Морико… Он хмурился, а девушка заметила, как играют желваки на скулах всегда собранного и невозмутимого немца. Она дотронулась до его рукава. Тот вздрогнул как от удара. Его мир, с давно кровоточащим сердцем переворачивался вверх дном, звенел от напряжения, готов был вот-вот рухнуть, уничтожив его самого. Заглянув в невероятно глубокие сейчас небесно голубые глаза, перебарывая неловкость, Морико мягко произнесла: — Фридрих, я ценю то, что есть. И никогда не попрошу большего. Мне только важно сказать об этом вслух. Тяжелый камень наконец перестал терзать душу, острыми краями, но ее напряжение и ожидание сейчас буквально клубились в воздухе. Она была готова отступить уже сейчас, попросту оттолкнув его от себя и сбежав к его же привязанной недалеко тощей кобыле. Бежать и не оглядываться, роняя непрошенные слезы, однако… Он взял ее лицо в слегка трясущиеся ладони и прошептал едва слышно: — Du bist mehr. Etwas, das ich mir nicht einmal vorstellen konnte. (Ты и есть большее. То, что я не мог себе даже представить.) Он обнял девушку так нежно, будто та могла расколоться от малейшей небрежности, и так крепко, будто она могла, как вода, просочиться сквозь пальцы и исчезнуть. Баюкая покачивающиеся лотосы, мерно набегала на берег волна. Сильные женские пальцы обхватили его за плечи. Права была Ясу: «взаимность — лучшее чувство, что может испытать человек».